У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Семейный праздник и вампирская мафия. Подарок со смыслом. Прогулка по Берну. «Собрание песен» и один случай на миллиард. Коллекционер и шайтан-машина. Сцена не совсем ревности. Выстрел крейсера. «Я помню вас...»              Между Рождеством и Новым годом мы перебрались в апартаменты — четыре комнаты плюс своя кухня и санузел. Находились они в трёхэтажном здании с черепичной крышей, вдали от оживлённых улиц. Неподалёку располагалась пекарня с магазинчиком-булочной, и я поняла, что пропала. Вернее, пропала моя талия... Эта ароматная и душевная выпечка тянула, как магнит, на неё можно было подсесть, как на наркотик, и я всеми силами сопротивлялась. Аида возобновила со мной тренировки, включив в них элементы кикбоксинга. После активного занятия в быстром темпе с меня пот катился градом и ныли мышцы. Я питала надежду, что булочные калории сгорят в печи боевых искусств.       Остальные апартаменты занимали дампиры — это был «дом полукровок», аналогичный тому, где жили Илзе с Татьяной. Не все слуги лорда Эльенна проживали вместе с ним в его резиденции — некоторые и в городе. Наш повар Альбер занимал мансардный этаж — под крышей. Парень он был женатый, и его супруга Анна ждала ребёнка. Эта невысокая полненькая блондинка, по её собственным словам, имела четверть вампирской крови. Говорила она на двух языках — французском и немецком, но второй был ей ближе. В ней я нашла сестру по пристрастию к выпечке из той прелестной булочной. Она пошутила:       — Миледи, вы смотрите — будьте осторожны! Не повторяйте моих ошибок — полюбуйтесь, что со мной произошло! — И она огладила ладонями свою дородную фигуру, похожую на булочку.       — Как, неужели зачатие? — округляя глаза в притворном ужасе, поддержала я шутку. — Вот так чудо-выпечка!       Анна заразительно расхохоталась: юмор мой ей пришёлся по вкусу. Смех у неё был громкий, манеры — далёкие от рафинированного аристократизма семьи Эльеннов; она была женщина простая, весёлая и душевная. Толстушка-хохотушка, одним словом. Раньше она работала кондитером, но уволилась и стала домохозяйкой, выйдя замуж за Альбера. Сейчас она вела кулинарный блог о выпечке тортов.       Остальные полукровки тоже так или иначе были приставлены к нам: на втором этаже жили холостяки: Нико, мой личный водитель, и Лукас — телохранитель. Нико тоже владел профессией телохранителя и совмещал её с обязанностями шофёра. Третий этаж был отведён трём девушкам-горничным, одна из которых убирала только наши с Аидой апартаменты, а две другие обслуживали остальных жильцов. Одна квартира на третьем этаже и две на втором стояли пустые: их держали про запас для размещения приезжих собратьев или гостей. Мы заняли привилегированный первый этаж целиком. При доме имелся гараж и прачечная в подвале.       Аиде по её нынешнему статусу лорда полагались и телохранители, и водитель — даже два, чтоб посменно работали. Но она сама кого угодно могла защитить, так как была профи высочайшего класса, а водить машину предпочитала сама. Но лорд Эльенн настоял, и свободные квартиры на втором этаже заняли ещё два телохранителя — уже на следующий день после нашего заселения.       В общем, наш дом был поскромнее, чем резиденция лорда Эльенна, но устроен по тому же принципу: хозяева, обслуживающий персонал, охрана.       — Мы здесь всегда будем жить? — спросила я Аиду.       — До свадьбы — точно, — ответила она. — А после — как уж сложится. Я знаю, солнышко, что ты хочешь свой дом. Будем работать над этим.       — Аида, я вот что думаю, — сказала я. — Свой дом «вотпрямщас» — это хотелка девочки-принцесски, инфантильной особы. А я хотела бы заработать на него сама. Не знаю, как сложится у меня со своим делом... Скорее всего, это очень отдалённая перспектива, и неясно пока, воплотится ли она в жизнь вообще. Но я не хочу, чтобы мне этот дом, к примеру, дарили, хотя у твоего папы наверняка есть такая возможность. Поэтому пока отложим этот вопрос. Если у меня будет свой бизнес и он раскрутится — тогда да. А пока — как получится. И ещё, Аида... Я к роскоши не привыкла, и чтоб мне прислуживали — тоже. Если честно, мне всё это непросто принимать. Я никогда не была барыней.       — Придётся привыкать, моя леди, — засмеялась она и расцеловала меня в щёки, нос, подбородок и губы. — А насчёт дома — если таково твоё желание, будем идти к его воплощению в жизнь. Но раз он будет общим, то и половина его стоимости — с меня.       Новый год мы отметили в доме лорда Эльенна, и я не смогла отказать себе в удовольствии прогуляться по саду, любуясь потрясающей подсветкой. «Древа Валар» были, конечно, грандиозны! Дух захватывало от этого величественного и завораживающего зрелища. Я не могла отвести от них глаз, меня к ним тянуло, и Аида со смехом отдала распоряжение поставить под ними специальный праздничный стол, у которого могла угоститься не только я, но и полукровки, состоявшие в штате слуг лорда Эльенна. Не все из них полностью отказались от человеческой еды, некоторые пару раз в неделю выбирались в город, чтобы зайти в кафе или ресторан — им это разрешалось. А на постоянной основе людские продукты в доме не держали.       — Ребята, давайте на улицу! — распоряжалась Аида. — Леди Алёна хочет лично поздравить вас с Новым годом и выпить с вами по бокалу шампанского!       Слуги-полукровки были весьма удивлены моей демократичностью. Не то чтобы лорд Эльенн был с ними чересчур суров и относился пренебрежительно; хороших слуг он ценил, награждал и говорил им добрые слова. Просто он по своей давней привычке держался от них обособленно, как и предписывалось хозяину-аристократу. Ради праздника было устроено угощение для них в служебном помещении, а тут вдруг леди изъявила желание сесть с ними за один стол. Мне хотелось сказать, что леди-то и сама из народа, ни разу не аристократка — вчерашняя норкожительница...       Новый год — семейный праздник, и большого приёма лорд Эльенн не устраивал, но проявил чуткость к тем, кому не с кем было отмечать. Совсем одиноких членов клана набралось немного: несколько принципиальных холостяков и тех, кто когда-то лишился родных из-за деятельности охотников. Они не разъезжались из города после знакомства со мной, а жили на таких резервных квартирах «для своих», какие были и в нашем доме. У лорда Эльенна кроме фармацевтического производства, биодобавок и косметической продукции был ещё и обширный бизнес на гостевых домах и мини-отелях. Некоторые из них предназначались только для собратьев, в других могли жить и люди. Нет, их там никто не кусал, но предоставлялась скидка, если они сдавали кровь в одном из специальных донорских пунктов, откуда она частично поступала для питания вампиров («серый», нелегальный объём). Конечно, идея донорства крови преподносилась под благовидным девизом, часто в красивых и позитивных листовках с социальной рекламой. Вообще дело по завлечению людей в донорские пункты у лорда Эльенна было поставлено очень хитро, талантливо, с выдумкой, разнообразием. Скидки, акции, бонусы, подарки, «ништяки», причём не ерунда какая-нибудь никому не нужная, а реальная выгода и польза. Например, скидки на лекарства в обширной сети эльенновских аптек и на товары, которые производили его фирмы, на процедуры в его косметических салонах и спа-центрах. Подарки — отнюдь не барахло, а вполне нужные, качественные вещи или оплаченный обед в ресторане, подарочные карты на приобретение товаров по своему выбору. Тем, кто сдавал кровь регулярно на протяжение длительного времени, полагались более серьёзные награды и поощрения: путешествия, оплата образования, помощь с карьерой, с жильём и тому подобное. Причём не только самим донорам, но и членам их семей.       Мне подумалось, что за эти совершенно чудесные средства с лавандой, в которые я просто влюбилась с первого использования, я бы очень охотно поделилась кровью. И не один раз. Теперь я пользовалась только ими, я стала фанатичной поклонницей этой продукции и никакой другой не признавала. Она идеально подходила мне. Это было какое-то помешательство. Хм... Может, туда добавлялся какой-то «секретный ингредиент», вызывающий зависимость? Но продукция была и в самом деле шикарного качества. Не только с лавандой — с разными другими ароматами.       — За активное привлечение народа к донорству крови отцу ещё и выписали почётную грамоту от администрации города, — поведала мне Аида. — О как! Часть крови ведь и правда идёт на нужды людей. Её собирают довольно много. Но сколько её собирается на самом деле, выяснить невозможно. Система там очень хитрая.       — Как люди не раскрыли это до сих пор? — задумалась я. — Эту схему с донорскими пунктами. Ну, бывают же дотошные граждане — журналисты, полиция...       — Алёнка, отец — слишком крупная рыба, — усмехнулась Аида. — Он — один из сильных мира сего. Сильнейших, я бы сказала. Такие никому не по зубам. А если кто-то что-то раскопает, ему просто сотрут из памяти всё, что с этим связано, и уничтожат то, что он успел нарыть. Как вариант — обработают мозги, вложат туда нужную нам информацию и подсунут такие «доказательства», которые ничего не изобличают. Фуфло, проще говоря. Дело организовано на высоком уровне секретности, служба безопасности отца не даром ест свой хлеб... А точнее, пьёт кровь. В ней работают серьёзные ребята. Я уже начала вникать в эти вопросы, мне предстоит много с ними сотрудничать по долгу моей новой службы. Там всё как в разведке. В среде журналистов у отца, кстати, есть свои сотрудники — полукровки с маленькими незаметными клыками или дети полукровок — те, у кого двадцать пять процентов вампирской крови. Им, видишь ли, много с людьми общаться приходится, и тому, у кого клыки заметные, всё время придётся отвлекать от них внимание психическими приёмами. Это, конечно, вполне возможно, но гораздо проще тем, у кого клыки маленькие или не отличаются от человеческих. У отца вообще везде свои «люди».       — Вампирская мафия, — хмыкнула я.       — Типа того, только круче, — кивнула Аида.       — А... физически уничтожить человека, который что-то разнюхал? — осторожно спросила я. — Такого не бывает?       — Не вариант. Отец принципиально против убийств, — твёрдо сказала Аида. — В клане Эльеннов это под строгим запретом. В каждом пункте сдачи крови присутствует сотрудник «в штатском», а точнее, в медицинской спецодежде. Он сканирует мысли и намерения людей. Если что-то подозрительное — сообщает по ментальной связи, и вызвавшего подозрение товарища могут обработать ещё на подходе, так что он даже до своей цели не успеет добраться. Какое уж там «разнюхать»...       Состояние, которое лорд Эльенн сколачивал и приумножал веками, не поддавалось подсчёту. Он был мультимиллиардер, но не афишировал это и ни в каких списках не состоял — заплатил, кому надо, чтобы его туда не вносили, а может, и просто вампирское внушение сделал. Регулярно он жертвовал огромные суммы на благотворительность, вкладывал деньги в развитие медицины — очень близкой ему области, финансировал больницы и медицинские центры. А поскольку он был глава клана с отцовской миссией, то не мог оставаться равнодушным к детям — помогал школам. Он не произносил этого вслух, но за него мне сказала Аида:       — Если он вынужден питаться кровью людей, он хотел бы сделать для них что-то полезное и хорошее взамен. — И от себя она добавила: — Вот почему, Алёнка, я никому из охотников не позволю поднять на него руку. Убить такого, как он, будет злодейством. Я до последнего вздоха буду его защищать.       Этот разговор у нас состоялся утром тридцать первого декабря, когда мы медленно шли по улочке мимо соседских домов, украшенных к праздникам. Телохранители ехали в машине с черепашьей скоростью в некотором отдалении от нас.       А сейчас, стоя у стола под огромными светящимися деревьями, я подняла бокал с шампанским:       — С Новым годом, ребята!       Обходя стол кругом, я чокнулась с каждым, каждому улыбнулась. Я была в светло-персиковом платье до пола с пышной юбкой, плечи мне согревало меховое манто. Моему примеру последовала Аида — в чёрном смокинге с белоснежным галстуком-бабочкой. Звезду лорда она не надела: та предназначалась для официальных поводов, а на семейный праздник — ни к чему.       — С Новым годом, парни, — сказала она. — Спасибо вам за службу.       Я чувствовала, как им приятно, и они видели это знание в моих глазах. Старший отряда полукровок, Жан, подошёл и почтительно поцеловал мою руку.       — А, вот вы где! — прохладной волной коснулся нас голос лорда Эльенна.       Он шёл к нам с опирающейся на его руку Эрикой. Они с Аидой были в белых бабочках и смокингах одной модели, только у неё — женский вариант, подогнанный по её безупречной точёной фигуре.       — Славно тут у вас, — сказал лорд Эльенн с намёком на улыбку в уголках рта. — Дружеская и простая атмосфера... Семейная, можно сказать. И я этому рад. — Символически подняв бокал с шампанским, который Аида ему вручила, он произнёс: — С Новым годом! Я ценю каждого из вас и благодарю за преданность.       С каждым он чокаться не стал, только подержал бокал поднятым, пока все пили. Слуги трижды прокричали «ура» господину, а он посмотрел на меня задумчиво, и в непроницаемо-тёмной бездне его глаз мерцали отблески сказочных древесных крон.       — Новогодний подарок ждёт тебя дома, детка, — сказал он. — От нас с Аидой. А тебя, — обратился он к Аиде, — я жду завтра в девять вечера в моём кабинете. Для тебя у меня тоже есть кое-что.       Встала я в шесть утра, и к началу третьего часа новогодней ночи мои глаза застилала дымка усталости. В машине моя голова клонилась на плечо Аиды, сквозь смыкающиеся ресницы виднелись плечи чёрных пиджаков телохранителей на передних сиденьях и их коротко стриженные затылки. За нами ехала машина охраны Аиды.       Но нужно было ещё поздравить обитателей нашего дома, которые к нашему возвращению уже закончили праздновать: Альбера с Анной, девушек-горничных и приехавших с нами телохранителей, разумеется.       — Всех с Новым годом, ребята! — сказала Аида. — Леди устала и пойдёт отдыхать прямо сейчас.       Альбер получил распоряжения насчёт еды на завтра, после чего все пожелали мне спокойной ночи и разошлись по своим жилищам.       — Ну что, баиньки? — Аида окутала меня ласковыми объятиями, когда мы остались в гостиной одни.       Ёлка здесь стояла роскошная и пышная, переливаясь гирляндой — ещё с Рождества, вот только самой мне её наряжать не довелось. Когда мы въехали, она уже ждала нас, украшенная, судя по всему, специально нанятым дизайнером. Мне вспомнились наши простенькие, но милые семейные ёлки... Старые, ещё советские игрушки. Мама, отец. Ну вот, готово... Одна девочка встречала Новый год, а глаза сказали: «Мы устали и пересохли. Мы прослезимся, ничего?» — «Норм, валяйте», — ответила им девочка.       — Радость моя... — Тёплый шёпот Аиды согрел мне щёки, губы защекотали их, осушая солёные ручейки.       В её глазах отразилась моя печаль — в новогоднем обрамлении отблесков гирлянды и с грустно-нежной дымкой сострадания. Теперь она была моей семьёй, симфония мурлыкала у моего сердца, и я не могла не обнять в ответ.       — Лорд Эльенн же ещё про подарок говорил, — вспомнила я, промокая глаза салфеткой. На ней оставались пятнышки туши.       — Может, подождёт до завтра, м? — Аида потёрлась своим носом о мой. — Ты устала, солнышко, давай-ка баиньки. Пусть предвкушение протянется ещё немного, продлевая праздник. А утром я принесу твой подарок прямо в постель, как только глазки откроешь. Договорились?       — Ладно, — вздохнула я, поёжившись в её руках от уютных, сладко-солоноватых мурашек.       Нежно любимые мной средства с лавандой окутали меня аурой умиротворения. Секс в окружении чужого присутствия? Это было бы психологически сложно для меня, но Аида ради моего комфорта отгораживала нас общим щитом. Мы как бы выключались, переставали существовать для тех, кто жил сверху — и они для нас; пробиться через такой щит могли только какие-то очень сильные сигналы. Впрочем, сейчас Аида просто обняла меня, шепнув:       — Спи, маленький.       По ощущениям, прошла всего секунда — и свет утра уже пробивался сквозь золотисто-бежевый узор римской шторы на окне. Полдевятого... Аиды не было в постели, но я ощущала её здесь, в доме. И не только её... Нет, всё-таки нужен, нужен собственный большой дом с минимумом обслуживающего персонала, а лучше — чтоб они жили в отдельном домике, но до исполнения этой мечты — ещё долго, а пока приходилось довольствоваться тем, что есть, и не капризничать.       Аида уловила моё пробуждение, и её ментальный взгляд ласково прильнул ко мне, шаловливо защекотал вырез пижамы на груди.       «Доброе утро, милая», — мурлыкнула во мне её нежность.       Я вместо слов послала ей мурчание и образ ластящегося котёнка. Шаги за дверью — и она вошла с подарочной коробкой в руках.       — Как и обещала, — улыбнулась она, кладя её мне на колени.       Я закрыла глаза и положила на коробку ладони, изображая экранного экстрасенса из шоу. Что-то знакомое... Огромные деревья в гирляндах, библиотека. Эльфы, гномы, моя прелесть.       — М-м, я чувствую... Что-то прямоугольное. Нет, в форме параллелепипеда. А, это коробка, прошу прощения. Так, а это что-то шуршащее, мягкое... Ах, это бант. Сейчас, сейчас...       Я, конечно, дурачилась, но ощущения и в самом деле текли в меня, мелькали кадрами. А вот — знакомое лицо пожилого мужчины. Его пишущая рука. И вдруг — голоса на непонятном, но красивом языке хлынули ошеломительным потоком, и моя быстро переполнившаяся голова мотнулась в сторону.       — Брр... — Я встряхнулась, сбрасывая наваждение. И удивительно, и жутковато.       Это эльфийский язык был!.. Я знала, что в коробке, но пока в виде комплекса образов, а словесное название запаздывало. Аида, наблюдавшая за мной с улыбкой, сказала:       — Молодец, солнышко. Всех этих экстрасенсов ты бы побила одним мизинцем. Всё верно. Открывай.       В душе ещё звенели отголоски эльфийского. В коробке стопкой лежали книги — потёртые, старинные. Я заслонила рот сложенными домиком ладонями, и у меня вырвалось потрясённое:       — Бо-о-оже мо-о-ой...       «Хоббит» тридцать седьмого года издания и «Властелин колец» — пятьдесят четвёртого и пятьдесят пятого!.. А на первых страницах — надписи от руки, но не на английском, а, похоже, на том самом, что звучал у меня в голове.       — Коллекционирование автографов — давнее увлечение отца. Даже, я бы сказала, страсть, — со смешком пояснила Аида. — Он говорит, что эти книги автор подписал прямо при нём, при личной встрече.       — Похоже, это правда... Я видела пишущую руку! — пробормотала я.       — У него в коллекции есть и гораздо более редкие и старинные экземпляры. С века, если я не ошибаюсь... А, нет, не помню, с какого, не буду врать. Но точно задолго до рождения Тьерри и графа. Представляешь, какие люди оставляли ему свои подписи? — Аида присела рядом, обняла меня за плечи. — Рукописей там много всяких. Историческая ценность у них, конечно, сумасшедшая. Если бы он решил всё это открыть и обнародовать, это была бы сенсация — вернее, куча сенсаций, но это привлекло бы внимание и к самому отцу, а он лишний раз светиться не хочет. Про список богатейших людей ты верно угадала: он добился, чтобы его там не упоминали. — Многозначительно двинув бровью, Аида добавила: — Ну, а как именно добился — о том история умалчивает.       А у меня в голове вспыхнул разговор с князем Огневым — о «Хоббите» с автографом автора, от которого я отказалась, чтобы не сердить Аиду. У той в прищуре ресниц проступала ласковая усмешка.       — Я оценила это, малыш. Но и ты не должна лишаться того, что ценишь.       — Аида, спасибо тебе огромное! И папе твоему тоже... — И я, тронутая до глубины сгустка симфонии, потянулась к ней губами.       Её лицо склонилось, и я, закрыв глаза, нырнула сердцем в поцелуй.       Английским я владела не настолько хорошо, чтобы в полной мере наслаждаться оригинальным текстом, но в течение полутора часов не могла оторваться от книг — пока не подали завтрак. Был огромный соблазн взять «Хоббита» с собой за стол, как я делала в детстве, заляпывая страницы всем, что я ела и пила, но я с негодованием отмела этот ребяческий порыв. С этими редкими изданиями так поступить мог только глупый ребёнок, невоспитанный к тому же. Я бережно сложила книги на столике перед большим зеркалом, чтобы вернуться к ним позже.       До обеда мы гуляли, Аида показывала мне Берн — особенно историческую часть города: дома с коричневыми черепичными крышами, крутые изгибы улиц вдоль излучины реки Аре, мосты, башню Цитглогге, церкви. Хмурая серость неба не испортила впечатления от прогулки. Трёх часов, конечно, не хватило, чтобы всё посмотреть; мы немного опоздали к обеду, а ведь я ещё не видела парков — хотя, наверно, предпочтительнее было посетить их, когда распустится зелень и цветы. В прошлый раз я город толком и не разглядела: совсем не до того было, пришлось безвылазно сидеть в доме лорда Эльенна.       — Тебя к девяти отец у себя ждёт, — вспомнила я. — Зачем, интересно?       — У него что-то есть для меня, так он сказал, — пожала плечами Аида. — Я знаю не больше твоего. Могу, конечно, попробовать прощупать, но отец умеет напустить туману — фиг разгадаешь, чего он там задумал. Видно, хочет преподнести сюрприз. Он любит неожиданные эффекты.       — А... А можно мне с тобой? — заискивающе водя пальцем по её плечу, попросила я. — Лорд Эльенн не будет против? Интересно же... Я прямо заинтригована.       Аида усмехнулась, ласково прижала пальцем мой нос.       — Любопытный какой. — Она чмокнула нос в самый кончик, потёрлась своим. — Я спрошу отца.       Сеанс связи занял несколько секунд, после чего Аида сообщила:       — Отец не возражает против твоего визита.       До девяти ещё оставалась масса времени, и мы опять отправились гулять — досмотреть то, что не успели до обеда. Мы очень много ходили пешком; я была в удобных кроссовках отличного качества, они будто сами несли меня — пружинисто и легко, мягко, будто скользя над землёй. Одно удовольствие, словом, и усталость очень долго не чувствовалась.       Мы стояли на мосту Лоррейнбрюке, любуясь видом на реку, казавшуюся в этот пасмурный день холодно-стальной, серой.       — А как давно твой отец живёт здесь? — полюбопытствовала я.       — Прилично, — сказала Аида. — Резиденция очень старая — начало девятнадцатого века. Внутри дом претерпел реставрации, переделки, обновления, особенно в двадцатом веке и начале нынешнего. Современные удобства при постройке не были предусмотрены, всё это сделали позднее — капитально пришлось перестраивать. Пока шли работы, отец там, конечно, не жил — купил другой особняк, поменьше и поновее, а потом из него сделал отель, когда вернулся в старый дом. Отопление там переделали, но греет оно весьма умеренно. Зимой прохладно, как ты уже заметила.       — Счета, наверно, астрономические... Такой большой дом — попробуй обогрей! Поэтому и экономят, — высказала я догадку.       — Ну, в том числе и из-за экономии, — кивнула Аида. — Но в целом, вампиры более выносливы, им пониженные температуры не страшны. Поэтому им и не нужно жарко отапливать жильё, им градусов десяти выше нуля уже хватает, чтобы чувствовать себя вполне комфортно, не зябнуть. Нас с тобой в комнату с камином поселили, чтоб дополнительно можно было обогреваться.       Мне вспомнился тот страшный озноб — даже неуютно стало, дрожь пробежала и мурашки пустились завихрениями по лопаткам.       — Да, вампир мёрзнет, только когда очень голодный, — усмехнулась Аида.       — А сколько он может выдерживать без еды? — стало мне интересно.       — Довольно долго — дольше, чем человек, — ответила Аида. — Но чувствовать себя он будет, конечно, скверно. Когда вампир голодает, он много спит для экономии сил. До двадцати трёх часов в сутки. Кстати, если его заморозить, а потом дать оттаять, он оживёт и восстановится без повреждений. Даже если промёрз полностью. Жидкости внутри у него превращаются не в кристаллы льда, а как бы стекленеют. Организм вампира сам вырабатывает естественное вещество-криопротектор.       — А дампиры так могут? — поёжившись от столь зябкой темы, спросила я.       — Да. Но только они. Все, у кого вампирской крови менее половины, уже такой особенностью не обладают, но низкие температуры переносят лучше человека. И у них гораздо больше шансов выжить в экстремальной ситуации, связанной с сильным охлаждением.       Я содрогнулась.       — Ой... То есть, если тебя заморозить... ты оживёшь?       Аида засмеялась.       — Ну, по идее, да, но я не пробовала ставить на себе такие опыты. Ну, пойдём, а то озябнешь стоя... Прохладно сегодня.       Сильный ветер качал голые деревья, гнал рябь по воде — у меня даже глаза немного слезились. Я взяла Аиду под руку, и мы отправились дальше. Я восторгалась этой черепицей крыш: что-то уютное в ней было, шоколадное. Или оттенок корицы — «вкусный» такой. Вблизи она выглядела пёстрой, рябой: пластинки оказались разных оттенков.       Мы проходили под крытыми галереями вдоль особняков, когда-то принадлежавших аристократам, богатым горожанам.       — Ну, а по музеям пройдёмся попозже, — пообещала Аида. — Сегодня выходной.       — Да уж, тут гулять — не перегулять! — со смешком воскликнула я. — Столько местечек красивых!       — Это точно, — улыбнулась Аида. — Ты не устала ещё, зай?       — Есть чуть-чуть, — призналась я. — Кроссовки, конечно, классные, спасибо им, в них ноги будто спят и видят сладкие сны, но уже пошёл... аж пятый час прогулки! — Глянув на часы, я присвистнула удивлённо: совершенно забыла о времени. — Ого, загулялись мы... Да ещё плюс до обеда три часа. Ноги, если честно, немного гудят уже.       — Ну, тогда пойдём в машину, — ласково обняв меня за плечи, сказала Аида.       Автомобиль с телохранителями всё время следовал за нами поодаль, не упуская нас из виду. Увлёкшись, я перестала обращать внимание и как-то забыла об их существовании.       — Это излишняя предосторожность, — признала Аида. — Сейчас в Берне безопасно, всё чисто. Ни охотников, ни присутствия недружелюбно настроенных собратьев.       — А что, есть и такие? — насторожилась я. И вспомнила: — Ах да, клан Неметов...       — Скажем так, в сообществе вампиров иногда случаются периоды междоусобиц, а бывают и промежутки мира и покоя. Сейчас, когда клан Немета обезглавили, и новым лидером стал тихий, осторожный и неагрессивный Раймунд, стремящийся угодить лорду-председателю, вряд ли можно ждать от них неприятных сюрпризов, хотя этот клан — второй по силе после нашего. Вернее, был таковым — при жизни Немета-старшего. Но никогда не вредно быть настороже, поэтому служба безопасности отца не дремлет. — И Аида открыла передо мной дверцу.       Дома я ещё с полчаса полистала подаренные книги, душой ощущая их историю и то и дело покрываясь мурашками; вместо ужина по моей просьбе подали чай с очаровавшим меня крамблом, и мы наконец отправились к лорду Эльенну. Уже стемнело, и меня снова повлекло к себе сказочное царство светодиодных гирлянд. На въезде мне приветственно сияли огромные деревья, и я их тоже не могла не поприветствовать: всё-таки дух захватывало от этого величественного зрелища. Пожалуй, их не стыдно было бы и в фильме снять.       — Аида, после того как отец вручит тебе свой сюрприз, погуляем тут немножко? — попросила я. — Уж очень красивый сад получился. Просто сказка! Я бы вообще отсюда не уходила!       — Обязательно, — со смешком пообещала Аида. — Я рада, что тебе понравилась подсветка в саду. Мы с папой вместе старались.       — А, так вот зачем он тебя просил приехать пораньше на то заседание Совета! — догадалась я. — Вы уже тогда начали всё это сооружать?       — Скажем так, продумывать и планировать, — улыбнулась Аида. — Я всего несколько идей подсказала, а всё остальное отец сделал.       Мне вдруг представился лорд Эльенн, лазающий по деревьям и собственноручно цепляющий гирлянды, и я фыркнула. Аида тоже блеснула смешливо-ласковыми искорками в зрачках.       — Нет нужды уточнять, что он только руководил и путался у рабочих под ногами, — сказала она шутливо.       Я представила лорда, запутавшегося в огромном клубке гирлянд, и шальной сгусток смеха защекотал мне рёбра, просясь наружу. Наверно, негоже было воображать уважаемого лорда-председателя в таком комичном свете, но я не удержалась. А Аида с задумчивой нежностью любовалась мной, и в глубине её глаз мерцали отголоски моего веселья. Её выражение, тёплое, пристально-внимательное, любящее, заставило моё нутро прозвучать тихим аккордом смущения и ответного душевного порыва. Мне порой казалось, что мы знаем друг друга уже тысячу лет (граф и Тьерри делали смысл этого выражения почти буквальным) — чему ещё удивляться? Но вот могла же Аида таким взглядом — любующимся, восхищённо-нежным, зачарованным — повергнуть меня в краску, как девчонку на первом свидании!.. А симфония в груди включалась романтичным саундтреком, возвышенным и проникновенно-прекрасным, и я совсем уж чувствовала себя героиней какого-то фильма. Такие моменты поднимали над обыденностью, заставляя чувствовать остро, свежо, пронзительно и ослепительно.       — Ну, пойдём, — улыбнулась Аида, беря меня за руку.       Мы бросили последний взгляд в тёмное небо — глубокий и выигрышный фон для светящихся тысячами огоньков древесных крон, и пошли к парадному крыльцу, где нас уже встречали «люди в чёрном», исполняя роль привратников.       Кабинет на сей раз был освещён не только настольной лампой: дополнительная пара настенных светильников разгоняла полумрак. На столе лорда Эльенна стоял сундучок — тёмный, потёртый, с каким-то белёсым налётом на проступающих кованых узорах, с виду очень старый. От него дохнуло такой древностью, что по моей спине пробежал холодок, сердце заныло. В ширину он был сантиметров пятьдесят, в длину — не более семидесяти, в высоту — пятьдесят-шестьдесят. Лорд Эльенн стоял около него, опираясь пальцами о край стола и глядя на Аиду со своим обычным спокойно-непроницаемым, сдержанным выражением. Мне он молча кивнул в знак приветствия и разрешения на присутствие.       — Ну что ж, Аида, — проговорил он, — собственно, это и есть то, что я для тебя припас. Я, как ты знаешь, уже давно собираю различные интересные и редкие вещи. Материальной ценностью они зачастую обладают невысокой — с этой точки зрения они представляют собой лишь старую бумагу и старый пергамент, но как исторические памятники — очень, очень любопытны. Так случилось, что эта вещь попала ко мне весьма давно. После смерти её владельца на тот момент прошло лет сорок-пятьдесят. Его родственники тогда нуждались в деньгах, и я предложил им очень крупную сумму, они здорово поправили свои дела после этого. Может быть, если бы не их затруднительное материальное положение, они бы мне этот сундучок не отдали, но — нужда заставила. Я сделал это без всякой мысли о какой-либо последующей пользе — для исторической науки, например. Я об истории не думаю в таких случаях, я испытываю свой личный интерес — мне просто нравится собирать и хранить такие вещи, это особая страсть. Мне моя коллекция, можно сказать, греет душу. Я как бы соприкасаюсь с теми, кто владел всеми этими предметами — это непередаваемое, особенное чувство. Так вот... Сундук хранился у меня все эти годы, и я даже не думал, что встречу его владельца лично, и он будет мне... так близок. Это поистине поразительное, глубоко потрясающее душу стечение обстоятельств. В высшей степени необычайное! А о том, что владелец сундучка — совсем рядом, я узнал недавно.       Аида неотрывно смотрела на сундук. Я никогда не видела её настолько взволнованной: её лицо стало мертвенным, даже губы посерели. Меня охватил холодок испуга, что она сейчас упадёт, и я поспешила прильнуть к ней, став для неё опорой. Её рука вяло легла на мои плечи, потрясённый взгляд скользнул по мне с рассеянной благодарностью. Потом признательность стала осознанной, она прильнула к моей щеке губами.       — Спасибо, зайка, я в порядке, — проговорила она сипло. — Чуток разволновалась, да... Но всё нормально. — И, переведя взгляд на отца, пробормотала: — Пап... Там... то, о чём я думаю?       Лорд Эльенн, этот любитель «неожиданных эффектов», приподнял уголки губ.       — Открой и увидишь. Только осторожно, документы хрупкие.       Аида долго не решалась подойти, и я заботливо подпирала её, держа её руку на своих плечах. Впрочем, на ногах она стояла твёрдо, а с душевным волнением справилась довольно скоро. Ещё раз шепнув мне слова признательности за поддержку, поцеловала снова. Её губы, прильнув к моим, чуть дрогнули при этом, а перед моим взглядом вдруг вспыхнул образ — капля росы в чашечке цветка. Теперь и меня охватил мороз потрясения от догадки, ЧТО в этом сундуке находилось... Наше прошлое.       Аида подняла крышку. Внутри обнаружились несколько тетрадей формата, близкого к А4, но чуть более вытянутых и узких — желтоватые, ветхие, с обтрёпанными хрупкими краями... Ещё в сундуке обнаружилось несколько книг той же эпохи — несомненно, сейчас представлявших большую историческую ценность, а также штук двенадцать свёрнутых прямоугольниками писем. Тетради и книги были из пергамента, а письма — бумажные, истлевшие на сгибах, буквально рассыпающиеся в руках. Видимо, бумага была не лучшего качества, да и сколько лет прошло!.. На обложке самой верхней из тетрадей написано было крупными, жирными буквами, украшенными завитушками: «СОБРАНИЕ ПЕСЕН».       Подзаголовок, буквами помельче: «Сочинения, в безделье и от томления души и смятения разума писанные, дабы запечатлеть прихотливые думы и движения сердца, покоя не дающие перу».       Ещё один подзаголовок: «На сии писания обратив взор свой добродетельный и снисходительный, да познает читающий, какой вздор лезет от праздности в голову, не отягощённую достойными помыслами».       И в самом низу: «Досужие словесные изыскания Жербера д'Арно, сына Гийома д'Арно».       Сквозь холодок оцепенения из моей груди пробился тёплый комочек смеха:       — О боже, какая прелесть... Граф изрядно склонен к самокритике и юмору.       На лицо Аиды, ставшее бумажно-белым, возвращалась жизнь. Мои слова отозвались в ней огоньком улыбки, намёком на неё. Сначала глаза замерцали, потом дрогнули и губы, и она на миг прикрыла лицо рукой. Потрясение, узнавание, смущение, усмешка — смесь чувств, бурлящая и противоречивая, охватила её.       — Ох ты ж Господи, — проговорила она тоном взрослого человека, обнаружившего тетрадку со своими школьными сочинениями, провела по лицу ладонью. И вскинула на лорда Эльенна растроганный, ошеломлённый взгляд: — Пап, это просто... невероятно. Не знаю, какие высшие силы подвигли тебя найти и сохранить это, но... Чёрт, у меня просто нет слов.       — Дорогая, я сам был потрясён не меньше твоего, когда ты заговорила о той истории, — ответил тот. — И я вспомнил, что у меня хранятся тетради графа...       — Творения вернулись к автору спустя века, — осмелилась вставить я словечко.       Аида тепло взглянула на меня.       — А может, автор к ним вернулся, — усмехнулась она. — Так или иначе, они меня дождались. И это самая невероятная штука, которая когда-либо со мной приключалась. Спасибо, Алёнка, что ты рядом со мной в этот момент.       Я прильнула к её плечу, она обняла меня крепко и серьёзно, с нежностью в глазах. Мы снова вместе посмотрели на тетрадь, и у нас одновременно вспыхнул один и тот же образ — росинка в чашечке цветка. Аида дрогнувшими руками вынула первую тетрадь, раскрыла, очень осторожно переворачивая страницы. Да, стихи... Иногда — записи прозой, что-то вроде дневниковых заметок. Написано всё было аккуратно, без помарок; видимо, были у графа и черновики, а сюда текст переписывался набело. Начертание букв — курсивное, отчётливое и разборчивое. Пергамент — дорогое удовольствие, только графам и доступное, и чтоб удостоить «сочинения, писанные в безделье от смятения ума» чести быть увековеченными на нём, нужно было их всё-таки ценить. Кокетничал граф, безусловно, сопровождая свои труды уничижительными предисловиями. Вот снова стихи, но где же оно, то самое, сверкающее капелькой чистой росы в первых лучах утренней зари?       — Нет, оно должно находиться не здесь... Мне почему-то так кажется, — хмурясь, пробормотала Аида. — Оно было написано позднее.       Она взяла другую тетрадь, озаглавленную «СОБРАНИЕ ПЕСЕН ВТОРОЕ». С подзаголовком или, скорее, стихотворным обращением:              «О, будь ко мне, читатель добрый, милосерден!       Стенания души моей не презирай,       В плетении стихов бываю я усерден,       По строгому ж сужденью — шут и пустобай.       Та мысль, что мне казалась чистым озареньем       И светом мудрости, ниспосланной с небес —       Всего лишь жалкое, пустое повторенье       Чужим пером давно написанных словес».              — Самокритичненько, — усмехнулась я.       Аида хмыкнула. Её пальцы, очень бережно переворачивая хрупкие страницы, задрожали... Моё сердце ёкнуло: она нашла. Вскинувшийся на меня взгляд Аиды пульсировал волнением.       — Алён...       Те самые строчки, которые читал мне озарённый солнцем граф, чтобы утихомирить мою боль от переливания крови, открылись передо мной, начертанные его рукой — века тому назад. Ещё живой рукой, но он уже предчувствовал свою гибель.              Мне поле брани станет брачным ложем,       И не узришь ты душу, что взлетает       На светлых крыльях из молитв твоих.              На странице со стихотворением был и рисунок: окно, увитое плющом, в окне виднелось изголовье ложа, а на нём — головка девушки. Скрещенные мечи, щит, гирлянда из цветов, череп. Нам был знаком этот язык, именно его я «обновляла» до современной версии на курсах.       Всё всколыхнулось... Снова картинки из жизни Тьерри замелькали кадрами тяжёлых разбойничьих будней, а потом Аннетта зашелестела надо мной ласково и сочувственно. Запах этих яблок не передать словами... Это такая щемящая проникновенность с ноткой печали, мёда, осеннего солнца, всепрощающей божественной чистоты и сладости, что ни слов, ни дыхания в груди не хватает, чтобы описать лёгкость прикосновения — как мягкая материнская рука, как грустный взгляд Богоматери. Нет другого такого аромата на земле — даже похожего нет. Её назвали в честь Анны — матери Богородицы, а уж потом имя ласкательно уменьшилось до Аннетты.       «Позволь мне взять половину всего, что случилось в твоей жизни после ухода из нашего дома», — сказал граф и склонился к губам Тьерри. Те были мокрыми и солёными, но он с поцелуями пил эту влагу с них, тем самым беря себе половину бремени.       Уткнувшись в плечо Аиды и зажмурившись, я дышала солоноватым горячим отзвуком этих слёз. Отложив тетрадь, она стиснула меня надёжным, родным кольцом рук. Аннетта-богопраматерь душистой чистотой своих солнечных плодов прощала меня, граф шептал: «Мне нечего тебе прощать. Это я должен просить прощения за то, что не разыскал тебя и не предложил твоим мучителям свою жизнь на костёр вместо твоей — как тогда, в детстве, защищал от битья розгами».       — Ну всё... Всё хорошо, Алёнушка, — щекотали моё мокрое лицо губы Аиды. — Может, хватит на сегодня волнений? Домой, м?       Тетради дышали прошлым, оно пульсировало в них, шелестело кроной Аннетты и гремело клинками битвы, в которой сложил буйную голову граф. Снова седым призраком плакала моя душа над убиенным, а родные живые руки обнимали, тёплые губы целовали:       — Солнышко! Ну что ты... Я же с тобой, с тобой, слышишь?       — Я знаю, — солёным шёпотом дохнула я в эти губы. — Просто Тьерри тоже кое-чего не сделал тогда. Он не оплакал его... Вот — сейчас оплакивает.       — Родная, не надо. — Симфония укутала моё сердце безграничной мягкостью, щекотала и целовала бубенцами солнечных зайчиков. — Не нужно больше слёз, оставь их в прошлом. Прошлое ушло и забрало с собой всё плохое, всё горькое, всё несправедливое. А нам осталось только хорошее, только светлое. Только любовь.       Лорд Эльенн присутствовал весьма деликатно, храня молчание, но всё же присутствовал. Уместно ли вырвался у меня этот порыв, стоило ли так раскрываться, обнажая все тайники души? Я поёжилась, прижимаясь к Аиде, и пробормотала:       — Всё нормально... Ты поволновалась, я тоже чуток расчувствовалась. Всё, закончили. Давай дальше смотреть.       — Уверена? — Аида приподняла моё лицо за подбородок, заглядывая в глаза внимательно, ласково.       Я кивнула. Она, напоследок ещё раз крепко сжав обе мои руки, снова взяла тетрадь, и снова её взгляд напряжённо заблестел, скользя по страницам.       — Это поразительно, — проговорила она. — Такое случается, наверно, раз в тысячу лет и с одним человеком из миллиарда. — Аида заулыбалась задумчиво, вчитываясь в стихотворные строки.       Рисунки весьма часто появлялись на страницах, некоторые даже цветные, выполненные довольно изящно. На некоторых не выцвела золотая краска. Не оставалось сомнений: хоть граф и скромничал, стараясь принизить ценность своих сочинений, но собирались и оформлялись они в эти довольно дорогостоящие рукописи любовно и тщательно, у многих были проставлены даты написания.       — Богатые люди часто нанимали писцов, но граф сам это писал, — сказала Аида. — Это очень личное, он не хотел никому доверять этого дела. И рисовал тоже сам.       — Не удивлюсь, если он ещё и вышивал крестиком и гладью, — пошутила я.       Аида засмеялась.       — Вышивать не вышивал, но играл на музыкальных инструментах и пел весьма недурно. Впрочем, стихосложение считалось весьма изящным и достойным навыком для аристократа. Поэтами были рыцари, даже правители — люди весьма знатные.       Среди книг была Библия, руководство по составлению писем, сборник сонетов Петрарки, сборник религиозных трудов на латыни, книга по медицине, огромный сборник трактатов аль-Фараби, переведённый на латынь, а также сборник духовной поэзии. Граф был хорошо образован и интересовался науками; любитель глубокой старины и книг зашёлся бы в экстазе, обретя такие сокровища.       — Хороший почерк, — заметил лорд Эльенн, всматриваясь в страницы поэтической тетради. — И это притом, что его светлость не был ни профессиональным писцом, ни каллиграфом. И довольно разборчиво... Обычно тяжеловесное, мрачное готическое письмо очень трудно понимать непривычному глазу — особенно нынешнему читателю, а перед нами, пожалуй, один из лучших образцов гуманистического минускула. Очевидно, тут влияние Петрарки и итальянских гуманистов. Граф уходит от готической традиции, старается упростить начертание букв и придать своему почерку особую ясность и удобочитаемость в ущерб декоративности и торжественности. Очень хорошая рука и забота о читателе.       — Пап, — проговорила Аида приглушённым от чувств голосом, подняв взгляд на лорда Эльенна. — Я не знаю, как тебя и назвать. Ты... Ты... В общем, жук ты хитрый, собиратель старый!       — Я предпочитаю звание коллекционера, — усмехнулся тот.       — Иди, обниму. — И, не дожидаясь разрешения, Аида сама стиснула отца в объятиях.       Лорд Эльенн, поглаживая её по лопатке, улыбался. Сюрприз удался — не то слово.       Положив руки на края открытого сундука и жадно глядя на его содержимое, Аида сказала:       — Есть у меня мысль... Оцифровать бы всё это, а? Отсканировать, перевести в электронный вид, а то ведь ветхое всё, древнее. Я полагаю, твоя коллекция хранится в специальных условиях, но всё равно физические носители разрушаются. Особенно такие старые. Сканер бы сюда... Я бы сама этим занялась.       — Мысль здравая, она приходила в голову и мне, — отозвался лорд Эльенн. — Я даже приобрёл профессиональный аппарат особой конструкции. Он стоит в кабинете у моего помощника-секретаря, но там не так удобно, как в моём.       Аида сверкнула взглядом.       — Перенести сюда можно?       — Без проблем, дорогая. Сейчас распоряжусь.       Аида подрагивала от нетерпения, её воодушевление передавалось и мне. Тем временем в кабинет внесли довольно громоздкий аппарат с особой конструкцией книжной колыбели: её можно было перевести в V-образное положение и разместить на ней книгу с неполным раскрытием — особенно важно это было для ветхих книг, книг с плотным корешком, любых жёстко сброшюрованных документов. В плоском режиме на колыбели помещались листы формата А2. Само сканирующее устройство располагалось сверху, а готовые файлы можно было как переслать на подключенный компьютер, так и скопировать непосредственно с самого сканера на флешку. Существовали аппараты ещё более габаритные, а этот помещался на выступе внушительного Т-образного стола лорда Эльенна.       — Ого, серьёзная машина! — окинув прибор уважительным взглядом, проговорила Аида. — Пап, ты решил заняться оцифровкой своей коллекции?       — Пока исключительно для личных целей, — ответил тот. — Внимание людей к своему собранию мне не хотелось бы привлекать... Я не люблю внимание к себе в принципе, стараюсь сводить его к неизбежному минимуму и отсекаю всё лишнее. Но, возможно, какие-то особенно ценные для науки экземпляры можно будет передать историкам, но при этом придётся соблюсти условия тщательной конспирации, дабы след не привёл ко мне. Это сопряжено со значительными хлопотами и некоторым риском, поэтому я пока придерживаю это в разряде вероятных планов, но не обязательных к исполнению. Не спешу, одним словом. А для себя — да, безусловно. Конечно, изображение — это не то же, что сам предмет, но и оно несёт отпечаток его энергии. Весьма выраженный отпечаток, доступный для улавливания и исследования нашими чувствами.       — Впечатляюще! — Аида разглядывала аппарат со всех сторон в предвкушении. — Включить можно?       — Да, дорогая, конечно, он в твоём распоряжении на неограниченное время, — сказал лорд Эльенн, двинув рукой в жесте щедрости. — Пока не сфотографируешь себе всё, что нужно, он будет стоять здесь. Пользуйся на здоровье.       — Тогда, если ты позволишь, я хотела бы приступить прямо сейчас. — Аида, получив кивок от отца, перевела искрящийся взгляд на меня. — Алён, как тебе техника? Опробуем?       Я подошла и со смешком просунула руку под её локоть, прильнув к ней.       — Техника солидная, мне тоже не терпится увидеть её в действии!       В инструкции рекомендовалось работать со сканером в затемнённом помещении, чтобы не было бликов и неравномерного освещения на изображении, и мы выключили всё, оставив только неяркую, но тёплую светодиодную подсветку одного из книжных шкафов в дальнем углу кабинета — на приличном расстоянии от сканера. В наставшем полумраке мне подумалось, что в своём будущем доме я обязательно сделаю такую подсветку для книжных шкафов или полок. Отличное решение, просто находка для создания приятной и уютной атмосферы.       Почитав инструкцию и разобравшись с интерфейсом аппарата, Аида взяла первую из тетрадей со стихами графа и поместила в закрытом виде на рабочую поверхность сканера.       — Что ж, приступим. Обложка тоже весьма примечательна, её обязательно надо запечатлеть.       По обложке пробежал луч света, и на мониторе появилось её изображение — превосходное, чёткое, в высоком разрешении.       — Как тебе? — Аида любовалась получившимся кадром.       — Круто, — кивнула я. — Просто шайтан-машина! Графу и Тьерри такое волшебство и не снилось.       Аида со смешком открыла тетрадь, придала колыбели V-положение. Тетрадь лежала открытая, но не полностью развёрнутая — получалось довольно бережно по отношению к такой древности. Раскладывать её на сто восемьдесят градусов, ещё и прижимая разворот, было бы варварством, а о том, чтобы расшить тетрадь на отдельные листы, и подумать страшно. Словом, хорошее изобретение. Сверху для фиксации страниц в раскрытом положении накладывалось такое же V-образное прижимное стекло.       — Отличная штука, — похвалила Аида аппарат.       Лорд Эльенн, наблюдавший за процессом, сказал:       — Да, неплохой плод технического прогресса, полезный. Что ж, не буду вам мешать... Удаляюсь в библиотеку, если что — обращайтесь.       — Хорошо, пап, спасибо. — Аида проводила его тёплым признательным взглядом, и тот с ответной сдержанной лаской кивнул ей в дверях, прежде чем исчезнуть.       Тетрадей со стихами было пять штук, в каждой по тридцать шесть листов с двусторонним расположением текста. Мы бы справились с ними довольно скоро, но нас то и дело задерживало чтение. Отсканировав разворот, мы с Аидой зависали на нём, погружаясь в живой, дышащий из прошлого сгусток мыслей, чувств и душевного настроя, владевшего автором... У каждого стихотворения была своя история.       — Ты помнишь, как писала все эти стихи? — полюбопытствовала я.       — Хорошо — только единичные, как про росинку в чашечке цветка, — сказала Аида, не отрывая глаз от страницы. — В основном помню очень смутно, а многие вообще как чужие читаю. Но при желании можно вспомнить всё, если в сумраке покопаться. Сумрак, в отличие от человеческой памяти, информацию не искажает, в этом его преимущество, но читать его нужно уметь. Отец меня учил этому. — Аида, ещё немного помедлив на очередном стихотворении, перевернула страницу и прижала разворот стеклом. — Граф высоко ценил творчество Петрарки, читал его, конечно, в оригинале и следовал за ним в своих стихотворных упражнениях. Он и сам признаёт свою вторичность и эпигонство в том обращении к читателю на обложке... Впрочем, перепевы чужих мотивов — довольно частое явление во все времена, не только тогда.       Наверно, хорошо запомнились только важные и значимые стихи. Про росинку — там было предчувствие скорой гибели... Аида кивнула моим мыслям, и мы продолжили сканирование. Разворот за разворотом переходили в цифровой формат, и изображение на мониторе поражало своей живостью, обилием деталей. Проступали мельчайшие пятнышки, морщинки — даже чётче, чем в жизни. Профессиональная техника, что тут ещё скажешь.       Мы совершенно забыли о времени за неторопливым погружением в прошлое, а между тем уже близилась полночь.       — Что-то мы слегка увязли, — улыбнулась Аида. — Слегка... по уши! Ты не устала, зай? Может, домой, баиньки?       Я видела, чувствовала: она отрывала себя от своего (и нашего) прошлого усилием воли.       — Давай сегодня с тетрадями закончим, а за остальным потом вернёмся, — сказала я. — Оно ведь никуда теперь не денется, лорд Эльенн не отберёт сундук и не спрячет. Он же сказал, что ты можешь отсканировать всё, что тебе нужно.       — Это будет разумно. Так и сделаем. — Аида потёрлась носом о мой, прильнула поцелуем к губам.       Нам осталось отснять две тетради — не так уж много, если работать без остановок, но если зависать над каждым стихотворением минут на десять... На это могла уйти вся ночь.       — Ладно, давай быстренько отсканируем, читать потом будем, — сказала Аида.       — Я же чувствую, тебе не хочется отрываться. Читай, я никуда не спешу. — Я прильнула, переплела с ней пальцы.       Во взгляде Аиды проступила тёплая благодарность и нежность, мои губы снова накрыл поцелуй — прочувствованно-долгий, с ласковой щекоткой лучиков симфонии в груди.       — Солнышко, если мы зачитаемся, мы домой только утром попадём. Я-то могу без особого дискомфорта пару ночей не спать, а ты? Мы же ещё по музеям пройтись планировали.       — Да какие там музеи, когда тут — такое! — засмеялась я. — Не каждый день к автору спустя века возвращается его творчество. Это важнее, Аида. Это круче, чем все музеи, вместе взятые!       Я очутилась в мурлычущем кольце её объятий, губы утонули в тягуче-шёлковой бесконечной нежности. Что это было? Аида целовала меня, граф целовал Тьерри? Или всё вместе? В голове плавала лёгкая дымка, как от пары бокалов вина. Оказывается, прошлое могло торкнуть... Вставить, и неслабо.       — Так, Аида, не отвлекаемся, — пробормотала я, вынырнув из поцелуя и подняв палец.       — Твоя правда, — с тихим смешком-мурлыканьем ответила она.       Дело пошло побыстрее: сканируя, мы читали, но выборочно и не слишком надолго задерживаясь на стихотворениях для обдумывания впечатлений.       — Вдумчиво потом сканы почитаем, — сказала Аида.       К часу ночи мы управились. Аида сбросила на флешку всё отсканированное и позвала отца по ментальной связи, чтобы попрощаться. Лорд Эльенн вскоре появился.       — Аида, всё это принадлежит тебе, — сказал он. — Я лишь храню. Разумеется, ты можешь прийти в любое время и продолжить. Точнее, вы обе, конечно. И сундук, и аппарат будут ждать вас здесь.       — Тогда, быть может, завтра часиков в шесть вечера, — после пары секунд раздумья, проговорила Аида. — Мы с Алёной планировали погулять по городу, заскочить в парочку музеев...       — Аида, давай прямо после завтрака опять нагрянем к милорду в гости, если он не против, — предложила я. — А музеи никуда не денутся. Туда мы всегда успеем. Вот это всё, — я окинула жестом содержимое сундука, — намного интереснее и важнее. И вполне равноценно, если не перевешивает посещение любого исторического музея.       Я чувствовала: это именно то, чего хотелось Аиде. Ей хотелось отдаться этому, нырнуть с головой, забыв обо всём. Это была важная часть её души.       — Разумеется, я буду рад вас видеть в любое время, — сказал лорд Эльенн с проницательной улыбкой. Он тоже чувствовал Аиду и видел, как я чувствую её.       — Солнышко, я не могу не учитывать и твои интересы, — начала Аида смущённо.       — Всё хорошо. Мне это тоже очень интересно. Уж точно интереснее музеев. Давай займёмся этим вплотную, а всё остальное — потом, как появится время. — И я обняла её, прижалась всем телом.       Крепость её объятий и ласка симфонии всё сказали без слов.       — Спасибо, маленький... Пап, — перевела Аида взгляд на лорда Эльенна, — мы тогда завтра часикам к десяти придём, хорошо?       — Мне завтра с утра нужно отлучиться по делам, — сказал он. — Вернусь после обеда, но вас встретит Эрика. Разумеется, приходите и делайте всё, что требуется. Сундук будет здесь.       Упоминание об Эрике затронуло меня не самым приятным образом, но я постаралась это спрятать. Сегодня вечером она не показывалась нам на глаза, и я, если честно, испытала большое облегчение от этого. Хорошо, когда её нет.       Я поблагодарила лорда Эльенна за раритетные издания Толкиена, и мы поехали к себе.       Ночью меня накрыли сны о прошлом. Тьерри делал свою работу, Жак Вонючка хохотал своей гнилой пастью и совокуплялся с чумазыми крестьянскими девушками: они голодали, им бы хоть какую-то еду. Он им оставил шикарную плату — сырную голову и пару круглых хлебов. Они были готовы на всё ради выживания, даже терпеть такого отвратительного зловонного дядьку. Шайка состояла в основном из крепких поджарых парней, один он был с пузиком: жрал в три горла. Средства у разбойников были — от грабежей, да и заказчик, милорд Эльенн, хорошо платил, так что питались они недурно, но Жак всерьёз предавался чревоугодию. И выпить любил, а хмель разжигал аппетит. Это Жак первым навалился на невесту, оказавшуюся Луизой-Эмилией. Тьерри рвался остановить его, но его держали вшестером члены шайки. От зелий лорда Эльенна его сила была велика, и требовались несколько мужчин, чтобы обездвижить его.       Тьерри потом выпустил вонючие кишки Жака наружу, распоров его сытое брюхо сверху донизу, от самой грудины до лобковой кости. А в монастырском саду, стоя на коленях и обнимая ствол Горькой Аннетты, прижимался мокрой щекой к яблоневой коре: «Пречистая богопраматерь Анна! Моли Господа обо мне, грешном! Ибо я сам, зверь смердящий, не смею...»       Потому и считался тот сидр превосходным, самым лучшим: дерево Анны, бабушки Христа, давало для него свои плоды. Легенда это, конечно, но такая до слёз пронзительная...       — Алёнушка... — Губы Аиды тепло щекотали меня во мраке спальни, пальцы вытирали мои мокрые щёки.       — Ибо я сам, зверь смердящий, не смею, — с рыданием повторила я последние слова сна.       Со сладостной горечью плодов Аннетты вырвались у меня из груди эти несколько всхлипов — и задохнулись, затихли в крепком кольце рук Аиды, утонули в безграничном всепрощении симфонии.       — Успокойся, моя родная, — шептала Аида, гладя меня по щекам и волосам. Моего лба коснулся её вздох: — Я чувствовала, что этим кончится...       Одной рукой она обнимала меня, а другой крепко сжимала мою. Пальцы переплелись, наше дыхание смешалось в жарком единении — только так мне и удалось заснуть. Уже без снов.       Утром ночные видения и слёзы уже казались далёкими, я встала с нормальным самочувствием и немного задумчивым, но не таким уж плохим настроением. В ответ на вопросительный взгляд Аиды я улыбнулась:       — Я в порядке. Можем ехать к лорду Эльенну.       Аида, присев передо мной на корточки и взяв за руки, тихо, серьёзно и чуть виновато сказала:       — Алён... Я бы не стала сегодня брать тебя с собой. Давай, я одна с этими сканами разберусь, м?       — Аида, я в порядке, — повторила я. — Всё уже нормально, я пришла в себя.       Она погладила мои руки, сжала, прильнула к ним губами.       — Я бы не торопилась с выводами насчёт «в порядке». Солнышко, я не хочу, чтобы ты расстраивалась и плакала.       — Ну, слегка нервишки расшалились, да, — с досадой проговорила я, ощущая тяжёлый ком огорчения где-то под диафрагмой. — Но всё уже нормально, правда.       — Алёнушка, давай, ты всё-таки побудешь сегодня дома, хорошо? — Аида присела рядом, по-прежнему сжимая мою руку. — Всё это слишком сильно на тебя подействовало, надо сделать передышку. Тебе же есть чем заняться... — Она взглядом показала на раритетные издания Толкиена на столике перед зеркалом. — У тебя всё никак руки не доходят вдоволь уделить им внимание — вот, сможешь начитаться от души.       — Аида, сейчас я хочу читать твои стихи! — сказала я, окончательно расстроенная.       — Это не мои, это — графа. — Аида чмокнула меня в щёку и встала, направляясь к шкафу с одеждой. — В этом воплощении у меня склад ума какой-то... не поэтический. Я разучилась писать стихи.       Она перебирала вещи на плечиках, достала тёмно-серый брючный костюм-тройку, свежую отглаженную блузку, начала переодеваться.       — Не может быть, чтобы разучилась, — сказала я. Просто так, чтобы что-то сказать, потому что молчание невыносимо сверлило душу. — Мне кажется, можно вспомнить не только события, но и какие-то навыки, которыми владел раньше.       — Не знаю, Алёнушка. — Надев поверх жилетки жакет, Аида расправила воротничок блузки, перед зеркалом сбрызнула лаком верхние пряди волос.       «Вас встретит Эрика», — гулко всплыло в моей памяти. Нутро, пропитанное горечью, сникло, будто свинцом налитое.       — Что ж, Эрика тебе с удовольствием поможет со сканированием вместо меня, — проговорила я глухо. — Это ведь её письма там, в сундуке? Луизы-Эмилии?       Снова на меня словно дохнуло холодным ветром — даже как будто за окном темнее стало, хотя туч особых не было, сквозь облака проглядывала небесная синь. Глаза Аиды, заблестев амальгамой, стали совсем эльенновскими, бездонно-космическими.       — Алён, ну хватит уже, а?       Ощущая дурноту и слабость под холодным потоком от Аиды и жалея о том, что снова затронула эту тему, я пробормотала:       — Извини, я не так выразилась... Просто Эрика мне несимпатична как челове... кхм, в смысле, как личность. И мне тяжело, когда она появляется рядом. И рядом со мной, и с тобой. Не буду приводить аргумент о том, что Тьерри тоже был не ангел и много худого натворил в жизни... Сейчас я уже не Тьерри. Я — это я. Но тот опыт, возможно, стал тем фундаментом, благодаря которому нынешняя я терпеть не могу насилие, коварство, подлость. Мне приходится уважать тот факт, что ты питаешь к Эрике привязанность, приходится мириться с этим, но между ней и мной никогда не будет дружбы и симпатии. С такими, как она, мне не по пути. И это взаимно: она ненавидит меня и с удовольствием убила бы, если бы не кодекс клана Эльеннов. Но когда она укусила меня и бросила подыхать за пределами замка, ещё и прикрыв ментальным щитом, чтоб меня подольше не нашли, она рассчитывала на то, что и кодекс клана не для неё писан. И что папочка ей это простит. И ты тоже. Что она из тех некоторых, кто «равнее других». Отец дал ей «шанс», потому что покушение не удалось и я выжила, но она не раскаялась, понимаешь? Её удерживает от повторения того же самого не осознание жестокости и подлости своего поступка, а просто страх быть изгнанной из клана. Страх, что папочка всё-таки проявит твёрдость и неумолимость. Если бы не это обстоятельство, она поступила бы точно так же снова. Я не смогу смотреть на неё глазами отца, сестры — глазами тех, кто любит её и принимает такой. Мне этого никогда не понять и не прочувствовать... Но я не могу запретить тебе общаться с ней — я не имею права. И прости, что порчу тебе настроение и выношу мозг, я высказалась на эту тему в последний раз. Действительно в последний. Впредь я просто буду держать это при себе — а в присутствии твоего отца и подавно, иначе снова зайдёт разговор на тему «что я здесь забыла». Меня уже приняли в клан, назад пути нет, я должна проглотить это. Извини ещё раз.       Аида выслушала это со сжатыми губами и сведёнными бровями, но, попытавшись понять, что она чувствует, я натолкнулась на невидимую стену — будто на стеклянную перегородку налетела. Я поняла: Аида прикрывала свои чувства от меня щитом — впервые. И это поразило меня. Ведь мы — система...       — Вот именно поэтому, — сказала она глуховато, сдержанно. — Мои эмоции сильно действуют на тебя. Я не хочу тебя напугать, огорчить или ранить.       Да, те два случая — после разговора Аиды с командой Кельца, когда она выпила почти полтора литра коньяка, и сразу после нашего прибытия, когда меня охватил тот страшный озноб. Тогда я в полной мере прочувствовала отрицательную часть формулы нашего с Аидой единства — «если тебе плохо, плохо и мне».       Я уже десять тысяч раз пожалела, что завела этот разговор. Взяла и вынесла Аиде мозг. Заставила испытать тягостные чувства, сделала ей плохо. Я не знала, ощущала ли она сейчас через щит, что я уже сама не рада? Что мне так паршиво, что хоть ложись и помирай?       — Алёнушка, помирать не надо. — Аида подошла, взяла мою руку, склонилась и прижала к губам. — Не расстраивайся, всё будет хорошо.       Дуло «малыша» у моей головы, потом у виска Аиды, потом её холодная отстранённость и такой же поцелуй руки. И отъезд... И моё погружение в сумрак. Всё во мне помертвело и обратилось в холодный камень. Всё как тогда...       В глазах Аиды вспыхнуло понимание. Её губы приоткрылись и дрогнули, она присела передо мной, гладя по нечувствительным, будто под анестезией, щекам.       — Нет-нет, солнышко. Нет. Не как тогда! Ни в коем случае. Ну всё, иди ко мне...       Окаменение понемногу проходило под живительным теплом её обнимающих рук, сердце плакало талой водой от её нежно-обеспокоенного взгляда. Она не была отстранённой и холодной, она тревожилась и переживала, но я не чувствовала симфонию: её будто «обезболили» во мне. Я опять помертвела.       — Это из-за щита. Сейчас я всё верну. — Губы Аиды прильнули к моим. — Всё, маленький, всё хорошо. Я никуда не ухожу.       Симфония ожила и приласкалась к сердцу — нежно, виновато. А потом поднялась тёмной, холодной печалью волна снизу: невозможность возненавидеть Эрику, невозможность отвернуться от неё, потому что она тянула руки и звала со слезами: «Не уходи, не оставляй!» И шептала: «Зря ты вытащила меня из сумрака. Я по-прежнему живу с половиной души...»       Аида, щекоча мои губы дыханием, полушёпотом сказала моё невысказанное и даже ещё не проступившее на горизонте мыслей:       — Я уничтожу любого, кто покусится на твою жизнь, милая. Всякий, кто посмеет поднять на тебя руку — уже обречён. Всякий, кроме Эрики. Её я ненавидеть не могу. Не могу оттолкнуть. За неё я отдала часть себя сумраку. Я не прошу понять меня полностью, но хотя бы чуть-чуть.       — А... А если бы она правда убила меня? Ты бы тоже её простила? — прошуршали мои слова, блёклые и усталые, как сухие листья.       Губы Аиды не двинулись, не произнесли ни звука, но дуло «малыша» вскинулось к её виску.       Конечно, никакого оружия не было в её руках, это её мысленный ответ шарахнул в меня, как из огнемёта. Я судорожно обхватила её, стиснула, вжимаясь губами в щёку, висок, ухо.       — Прости... Прости, Аида, дурацкий вопрос, зря я... прости. И вообще за всю эту безобразную сцену — прости.       — Не за что просить прощения, зайка. Я понимаю тебя. И ни в чём не упрекаю, ни в чём не виню. — Губы Аиды крепко вжались в ответ — в ухо и щёку. — Так, всё, давай закругляться с этой драмой, негоже так начинать день. Погоди, я свяжусь с Эрикой и предупрежу, что буду позже — возможно, вечером. Сейчас я просто не могу от тебя уйти.       Я не чувствовала ни торжества, ни радости. Я устроила «сцену ревности» (хотя не совсем в ревности было дело) и нарушила Аиде планы. Она хотела снова окунуться в прошлое из сундука, а тут я со своим мозговыносом.       — Алёнушка, нет ничего страшного в небольшой корректировке планов, — сказала она. — Ничего не отменяется, просто чуть переносится. А сейчас, если ты согласна, мы с тобой идём гулять. Забудь и выбрось всё из головы. Музеи ждут нас!       Прогулка получилась основательная: домой мы вернулись в три часа. Пока я обедала, Аида пила чай с молоком, чтобы не сидеть за столом просто так. Молоко, как я помнила, её организм хорошо принимал. Комок тяжёлых чувств, клокотавший во мне утром, обмяк, меня немного отпустило, хотя не очень радостный осадок оставался. Но уже терпимый. Переваривая обед, я устроилась на диване с дождавшимися своего часа книгами, а Аида пошла выкурить трубку.       Зачитавшись, я на какое-то время выпала из реальности и встрепенулась: а где Аида? Отложив книги, я пошла на ощущение присутствия, которое вело меня в спальню. Устроившись в кресле с ноутбуком, Аида пересматривала сканы тетрадей. Её ноги покоились на пуфике, жакет лежал на краю кровати; одной рукой она подпирала голову, вцепившись в волосы, второй перелистывала изображения страниц.       — Мы же хотели вместе почитать, — полушутливо надулась я. — Почему меня не позвала?       Аида устремила на меня задумчивый взгляд с еле обозначившимся намёком на улыбку в уголках губ. Это была «фирменная» эльенновская улыбка — как у отца.       — А кто ночью плакал, м?       — Я больше не буду плакать. Давай вместе почитаем. — Я присела на подлокотник, заглянула в ноутбук.       Но Аида закрыла его и отложила на столик у кресла, а меня сцапала и уронила к себе на колени — я с визгом и смехом очутилась у неё в объятиях и ощутила на губах её дыхание. Ну... Целоваться так целоваться. Тоже неплохой вариант. Кстати, мне давно хотелось послушать мурчание и почесать Аиду в «точке кошачьего удовольствия».       — Нет, ты всё-таки потрясающе это делаешь! — засмеялась я, утопая сердцем в мерцающей ласке её изумрудного кошачьего прищура. — У тебя какое-то особое строение голосовых связок? Как у тебя вообще это получается?       — А вот, — загадочно ответила она.       Всё во мне тоже вибрировало от мурчащей нежности, в тёплом единении с ней, в соприкосновении наших частиц-сгустков в груди.       — Зевни, — потеребила я её за ухо.       — Не хочется.       Тогда я пошла на хитрость: отправила ей «картинку из головы» — мордочку зевающего котёнка. Готово — через пару секунд клыкастая пасть распахнулась в зевке.       — Ой, — расплылась я в умилённой улыбке. — Какая прелесть... Я обожаю, когда ты зеваешь. Кто моя киса? Кто моя родная киса?       Аида простила мне эту выходку, подставляя лицо под поцелуи и блаженно жмурясь. Купаться в нежности друг друга — хороший выбор, я была очень даже «за». Даже разговаривать не обязательно, всё говорили частицы-сгустки, лаская друг друга, переплетаясь лучами, расширяясь за границы грудной клетки. Это не надоедало и было так же сладко, как секс: Аида — внутри меня, я — внутри неё. Время в этой волшебной райской истоме шло как-то по-другому, вернее, вообще исчезало. Можно было погрузиться, раствориться... и вынырнуть в реальность через три часа.       Так и случилось: когда мы очнулись, уже начало смеркаться. Поцеловав меня, Аида сказала:       — Солнышко, я всё-таки съезжу, пошуршу ветхими страницами прошлого.       — Ладно, — вздохнула я. — Ну, а можно мне пока всё-таки почитать стихи графа?       — Зай, не стоит. — Аида потёрлась о мой нос, чмокнула в кончик. — Ещё приснится опять что-то, снова плакать будешь... Почитай что-нибудь другое. Какую-нибудь... добрую сказку. Не такую грустную и болезненную.       Аида уехала, а я всё-таки залезла в ноутбук. Папка со сканами оказалась запаролена, и окунуться в творчество графа мне сегодня было не суждено. А почитать хотелось — хоть что-нибудь. Вместо ужина я опять попросила чай с крамблом и вернулась к книгам. «Хоббит» был зачитан до дыр — я его, можно сказать, наизусть помнила в русском переводе, поэтому проще было догадываться о значении незнакомых английских слов. А тут я ещё вспомнила о сумраке: если он — такая потрясающая база знаний, то не будет ли он так любезен подсказать мне кое-что?       Это было фантастическое ощущение: сосредотачиваясь на незнакомом слове, я как бы обращалась к сознанию тех, кто его знал. Ведь были же в сумраке отпечатки их присутствия? И в голове у меня возникал не перевод на русский, а именно знание, понимание его значения так, как если бы я была носителем языка. Образ слова щекотал мой разум, я с удивлением узнавала его или... вспоминала? Как будто моя голова сама стала складом информации, и нужно было только выудить нужное. Не без усилий, не так быстро, как хотелось бы, но процесс шёл. Меня вдруг озарило: уж не потому ли Аида прекрасно владела столькими языками? С французским мне здорово помог перстень, взвинтив уровень моих когнитивных способностей до небес — без сумрака, конечно, не обошлось... А может, и у меня получится стать полиглотом — с такой-то подмогой? Следующими языками я наметила себе английский (подтянуть) и немецкий (выучить с нуля); немецкий в приоритете как один из языков этой страны. Может, и параллельное изучение потяну — сумрак поможет.       А ещё нужно что-то решить с бизнесом, с сидром, с яблонями. Тот участок в Вале — надо будет туда съездить, посмотреть. В общем, дел — куча.       Да, видимо, я всё-таки приму предложение лорда Эльенна, хоть и неоднозначно это всё. И в душе с трудом укладывается... Но если начинать самой — откуда взять стартовый капитал? У меня никаких сбережений, ноль. Банк? Там чужие дяди, они свои денежки стрясут обязательно. А плата лорду Эльенну одна — быть в клане и уважать его главу. Принять его как своего отца. Я и так уже во всём этом по уши: перстень надела, за Аиду «замуж» собираюсь. И уцепиться уже не за что, не удержаться на берегу тёмной реки под названием «сумрак». Как Аида говорила, если в тебе есть хотя бы его капля, она будет стремиться увеличиваться. Это как скольжение вниз по крутому склону: зацепиться, задержаться — нереально. Повиснуть над пропастью, держась за торчащий корень дерева — ненадолго разве что. Вечно висеть не будешь, устанешь... И покатишься дальше. Аида начала с охотницы, а стала лордом. Охотники-полукровки, как она сказала, или гибнут, или переходят со временем на сторону сумрака — кто-то раньше, кто-то позже. Потому что в них его аж пятьдесят процентов.       Я пыталась висеть над пропастью, колебалась, хотя дорога моя лежала только туда. Назад путь закрыт. И на месте стоять тоже невозможно, продвижение вперёд неизбежно, неумолимо.       Аида — там. А без неё мне — никак. Значит, решение очевидно...       От умственных усилий и этих размышлений я даже проголодалась, но поскольку Альбера я уже отпустила, пришлось самой сочинять себе перекус. В холодильнике на кухне я нашла превосходный сыр, натёрла кусочек на тёрке, посыпала им ломтики хлеба и сделала горячие бутерброды в микроволновке. Вяленые помидоры стали моей страстью — их я тоже обнаружила на полке и украсила бутерброды сверху.       Разгуливая с тарелкой по комнатам и жуя, я наткнулась на трубку Аиды на столике: похоже, она забыла её. Она всюду носила её с собой, признавая только трубочный табак, а сигареты не любила. Если она надолго застрянет возле сканера, как же она обойдётся без своей любимой трубки?       Хотелось горячего, и я заварила чай. Выпила, устроившись в диванном гнёздышке с книгами, а потом мои глаза и голова отяжелели.       Снилась мне яблочная осень — тёплая, солнечная. Аннетта созревала в октябре, и от корзин, наполненных её плодами, шёл этот невообразимый дух. Антоновские яблоки — о нет, ни в какое сравнение с ней они не шли, хоть и тоже были весьма ароматны. Аннетта — это грустно-щемящая, ласковая сказка, мудрая, вечная и светлая, как глаза матери.       А потом меня снова допрашивали, желая знать: отдал ли Тьерри дьявольским силам свою молодость (цвет волос) взамен на некие бесовские дары? Заключал ли сделку с адскими существами? И я ответила: «Я заключила сделку с сумраком... Чтобы граф жил, чтоб не погиб на поле брани...» Я у столба, крепко привязанная, вокруг — толпа зевак, дым застилает и ест глаза, огонь лижет ноги и поджаривает грудь. Из толпы вдруг выходит граф, идёт к костру; его пытаются остановить солдаты, но он всех разбрасывает и, раздвинув огонь, как занавески, поднимается ко мне. Пламя слизывает его волосы, на оголённом черепе проступают татуировки, глаза вспыхивают зелёным светом. Плащ раскидывается прохладными складками нефтяной тьмы. Лицо рыцаря близко, губы рядом с моими, но не двигаются. И я слышу голос в голове: «Позволь мне взять половину того, что случилось с тобой...»       — Аида! — Хриплый крик вперемешку со слезами вырвался у меня, и я очнулась на диване.       Книги лежали на полу: видимо, я сбросила их, ворочаясь. Надо мной склонилось лицо Аиды — с горько сжатыми губами и отголосками моих сновидений в печальных глазах. Она была в чёрном пальто поверх костюма: видно, только что вернулась.       — Сколько времени? — Я села, оплетая руками её плечи.       — Должно быть, около часа ночи. — Вытирая пальцами мои мокрые щёки, Аида смотрела с пристальной нежной грустью. — Вот об этом я и говорю. В ноутбук, конечно, лазала?       — Там пароль на той папке, — виновато пробормотала я, уткнувшись лбом в её плечо. Глубоко вдохнула, подняла лицо: — Аида, ну и бог с ними, со снами... Пусть снятся. Я уже привыкла.       — А я — нет. — В мерцающем эльенновском космосе её глаз проступал её собственный — более близкий мне, хотя не менее величественный. — Я не хочу, чтобы ты просыпалась в слезах, солнышко.       С тяжёлым вздохом я откинулась на диванную подушку, повернулась на бок, уткнулась лицом. Рука Аиды скользила по мне, забралась на плечо, пальцы защекотали шею. С визгом я крутанулась на диване.       — Ай!       Сжаться в ежиный комок не помогло: Аида развернула меня, подняла в объятиях и прижала к себе. Поцелуй обрушился на меня, мягко накрыл — дерзко, возмутительно, настойчиво. Вынырнуть из него получилось нескоро, потому что и симфония оплела моё сердце сеткой тёплых лучиков — оно попалось, как пташка в силок. Я размякла, растаяла — делай со мной, что хочешь.       — Ты трубку дома забыла, — вспомнилось мне.       — Есть такое дело, — усмехнулась Аида. — Спохватилась уже в дороге, но с полпути возвращаться не стала. Ничего, меня сигарой угостили.       Эрика курила сигары. Но я изо всех сил скомкала эту тему в себе и запихала в самый дальний угол души. К чёрту. В самом деле — хватит. Мыслям о ней не было места между нами сейчас.       Но что я могла скрыть от Аиды? От неё не ускользнул мой «бросок в мусорную корзину», но она ничего не говорила — просто открывала мне мерцающую бездну взгляда. Яркая изумрудная зелень проступала теперь лишь иногда, глаза Аиды стали очень похожи на отцовские, как будто она носила линзы цвета ночного звёздного неба. Погружение в них затягивало в гипнотический транс, подвешивало в невесомости и было бы жутковатым, если бы не нежность симфонии у сердца, которая постоянно без слов напоминала мне: «Я люблю тебя, Алёнушка».       — Что сегодня сканировала? — спросила я.       Аида, сняв пальто и жакет, принялась медленно расстёгивать жилетку.       — Пару книг сделала. Петрарку и сборник стихов других авторов. Ну и ещё несколько писем. С ними трудно было, они в руках рассыпаются. Приходилось кусочки составлять вместе и стеклом сверху прижимать.       Снова отголосок темы Эрики, Луизы-Эмилии. Я не стала углубляться. Аида, подойдя вплотную и поймав мою талию в кольцо рук, мурлыкнула:       — Я в душ. Присоединишься?       Отказаться, когда в низу живота ожил затронутый ею «центр страсти», приоткрывшись жадным ртом, просящим поцелуя-проникновения, было невозможно, невыполнимо. Её собственный — брат-близнец моего — тоже дышал малиновым огнём, разгораясь, и его жар полз по моим бёдрам. В зрачках Аиды, как в глубине чёрного сапфира, вспыхнули искорки.       — Расцениваю ответ как положительный, — защекотала она мой рот дыханием и губами.       Ласки под струями воды стали только первой частью «Мерлезонского балета»: Аиде всегда было мало. Пьеса состояла из трёх актов — один драматичнее и напряжённее другого, а финал вонзился огненным стержнем, сжёг костром, чуть ли не выбил душу из тела — крылатую, взмывшую в небо над местом казни.       Растерзанная, испепелённая, я подрагивала с полными слёз глазами, а Аида, прильнув щекой к щеке сверху, дышала. Где-то в глубине уцелевшей, не разнесённой к чертям частички себя я обречённо понимала: у меня не повернётся язык попросить Аиду не разжигать меня до такой сокрушительной степени, до скручивающих тело и душу спиралью волн мучительного желания — неутолимого, нечеловеческого. У меня встреча с сундуком прошлого выплеснулась в сны со слезами, а у неё — вот так. Если я попрошу её держать это в себе, не разнесёт ли её это колоссальное давление, не сломает ли?       — Я прошу прощения, моя леди, — дохнула Аида мне в ухо.       Скользнув рукой по её спине и забравшись пальцами в волосы, я прошептала:       — Не надо, граф. Мне не за что вас прощать. Это необходимо...       Она согрела меня вздохом, потёрлась нежно своим лицом о моё.       — Это накопилось... с того времени. И выстреливает вот такими залпами.       Выстрел атомного ракетного крейсера, не меньше. Симфония в груди зазвенела успокоительно, умиротворяюще, раскрывая белые лепестки над росинкой в чашечке... Или слезой? Аида сгребла в кучку всё, что от меня осталось, придав этой кучке очертания, более-менее похожие на меня, и баюкала в объятиях, грея дыханием мой лоб и прижимаясь губами.       Очнулась я в постели одна. Что ж, зато без снов этих обошлось... Но в тот же миг близкое присутствие Аиды окутало меня: я находилась в его радиусе, а центр был в кресле. Аида сидела в той же позе, что и накануне — закинув ноги на пуфик, с ноутбуком, не потрудившись накинуть на себя хотя бы одну деталь одежды. За окном ещё не рассвело. Я глянула на часы: пять утра. Голова гудела, где-то в центре лба гнездилась ноющая боль.       — Солнышко, прости, что разбудила... — Аида устремила на меня виновато-нежный взгляд. — Спи, не обращай на меня внимания, я сейчас уйду в гостиную.       — Не уходи. — Я придала себе приподнятое положение на локте, голова отозвалась колокольным гулом. — Опять запретные для меня стихи графа?       Губы Аиды чуть тронула фамильная эльенновская улыбка.       — Нет, кое-что другое. — Она поставила ноутбук на столик, перебралась ко мне, оплела руками и ногами, ткнулась носом в щёку. — Послушай.       И, закрыв глаза, она медленно прочла:              Я помню вас... И это память-чувство       Меня насквозь пронзило, как клинок.       И боль взвилась по сердцу, как вьюнок —       К дрожащих губ моих слепому буйству.              И пусть звучит теперь как богохульство:       «Я помню вас». Увы, я не сберёг       Души невинный белый лепесток       От жадной тьмы осеннего безумства.              Ваш голос мне звучал уже тогда,       Когда земля рассветная не знала,       Что помнить вас в веках — моя звезда;              Тиха, нежна, прекрасна и седа,       Она цветком в ладонь мою упала,       Росинкой в сердце канув без следа.              Её голос теплыми волнами-касаниями выдыхал эти слова, одевая меня мурашками. В груди бесслёзно, сладко ныло: я знала, от кого это и кому. Ошеломление было тихим, медленно нарастающим, оно обняло меня с горечью Аннетты и мягкостью осеннего солнца. Неужели граф всё-таки написал — хоть одно?       — Это — не графа, это — моё, — задумчиво перевернула Аида наоборот свои вчерашние слова. — Я, похоже, вспомнила, как писать стихи. Хотя это и кажется невероятным... Я думала, что утратила то мышление, но стоило мне подержать эти тетради в руках — и что-то, кажется, проклюнулось. Стихи — это ведь не просто строчки столбиком и с рифмами. Надо мыслить этими образами, жить ими, дышать. Граф мог. А я — нет. Ну, вернее, я так думала, пока не взяла тетради в руки... И будто какой-то переключатель в мозгу сработал. — И, чмокнув меня в висок, добавила: — Я пойду покурю, ладно? Вымотал меня этот стих, выжал просто.       Она вручила мне ноутбук с открытым текстовым документом и, не утруждая себя одеванием, выскользнула в гостиную. Я читала и перечитывала, строчки звенели и гудели во мне, перекатывались бубенцами.       «Я помню вас» — сначала я подумала, что это граф подразумевает: «Я не забыл своего друга детства, седого мальчика, которого целовал в кустах и спасал от порки розгами». Но потом мне пришло в голову, что это Аида обращается ко мне. Это наше чувство дежавю, охватившее обеих с первой встречи, когда я оставила туфли под деревом и, босая, укатила с Аидой на озеро — дымить на звёзды и думать о жизни. А может, оба смысла сплетались в этих словах? Граф ведь вспомнил, пусть и лишь теперь.       «Тьма осеннего безумства» — как раз в осеннюю пору лорд Эльенн и стал хозяином, заказчиком, вместо того чтобы стать сироте Тьерри отцом. И безумны были разбойники, сотворив с невестой графа всё это на осенней дороге. И полубезумен стал сам Тьерри; время от времени покидая стены монастыря, ходил по улицам близлежащей деревни, предлагая людям свои услуги безвозмездно, и радовался, когда для него находилась самая грязная и тяжёлая работа. Исполнял он её старательно, с упоением, и чем сильнее болело его тело и ломило кости от усталости, тем более он был удовлетворён. Люди пытались отплатить ему хотя бы угощением, но он от всего отказывался. Ходил босой и в грязном рванье зимой и летом, зарос клочковатой бородой, ел мало и только самый грубый хлеб, сырые овощи, яблоки в сезон, а пил лишь воду. В глазах — неутолимая, неутихающая тоска и боль, устремлённая к небу. Мольба под Аннеттой: «Замолви слово Господу за меня, пресветлая праведная госпожа, ибо сам недостоин и греховен». Отчаянная, яростная сила его покаяния и крайний аскетизм ошеломляли людей. Даже преподобные братья в монастыре были озадачены; на его фоне они, довольно сытые и не очень-то себе отказывающие в маленьких радостях жизни, смотрелись неприглядно. Он был им живым упрёком. Но он их не обличал и ни в чём не укорял, держался с неизменным смирением и кротостью, подчёркивая свою ничтожность и греховность. В деревне его стали считать блаженным, святым старцем ещё при жизни. А у него рвался рык сквозь зубы: уж он-то знал, что не свят!..       А та женщина с плодами Аннетты в руках, которую он увидел перед падением в чан, смотрела на него материнскими глазами. Может, и померещились ему, безумному, её слова: «Твои мольбы услышаны. Прими смерть как избавление». Пришла ли она на самом деле, или он увидел то, что жаждал увидеть?       Я перекатывала клубок этих мыслей в себе, глядя на чёрные строчки на белом фоне, а когда Аида вернулась, окутанная табачным ароматом, клубок этот попал к ней, и она приняла его бережно и трепетно на свои ладони, поместила себе в грудь — туда, где сияла у неё рядом с сердцем моя частица.       — Всё так, милая. Всё так. — Поцелуй с табачным привкусом накрыл мои губы. — Ты из-за меня проснулась... Извини. Мне нужно было видеть тебя, чтобы... родить это.       Я протянула к ней губы за ещё одним поцелуем и получила его незамедлительно.       — Трудно было?       Она усмехнулась, задумчиво обводя пальцем контуры моего подбородка и скул.       — Ещё бы... После такого-то перерыва. Это как сто лет не ходить в спортзал, а тебе говорят: «А ну, сделай жим от груди сто двадцать килограммов, да ещё пятьсот приседаний в придачу!»       Как ни было это прозаично и приземлённо, но мне ужасно хотелось есть. Альбер в такую рань ещё не приступал к работе, и мне было неловко лишать его её части в виде собственноручно собранного завтрака. Хоть стакан молока, что ли, выпить? Но Аида настояла, чтобы я заморила червячка и сама поджарила мне один ломтик хлеба и сварила кофе. Как скучала я по домашнему повидлу, по саду... Пришлось довольствоваться сливовым конфитюром фабричного производства, намазав его сверху на масло.       — Малинник и ежевичник, я помню, — сказала Аида, щекоча тёплыми от кофе с молоком губами мой висок: она решила выпить со мной за компанию, но к твёрдой пище не притрагивалась. — Будет, зайка. Обязательно всё будет.