Глава 43. Сумрак — это я
17 мая 2020 г., 04:48
План: Инструктор. Языковая поддержка сумрака. Неприятное открытие и ответственность. Дополнительное оружие и тёрка для сыра. Экзамен. «Сумрак — это я!» Отцовская дипломатия и успокоительный ответ. Стихи как обезболивающее. Точка отрешённости и «студень».
Первоначально обряд нашего с Аидой бракосочетания был назначен на двадцать пятое января, но после семейного совещания мы решили перенести церемонию как минимум на два месяца вперёд, поскольку я ещё не закончила «курс молодого бойца» — не полностью освоила необходимый минимум приёмов «вампирского кунг-фу». Мы остановились на отражении психических атак. Я вспоминала это с содроганием, и при мысли о том, что придётся возобновить этот кошмарный стресс, у меня леденело нутро.
— Аида, это портит наши отношения, — взмолилась я. — Когда ты атакуешь, это... просто ужас. Ты как будто превращаешься во врага. Я понимаю умом, что ты не желаешь мне зла, но когда угроза исходит от тебя, это невыносимо. Постоянно ждать от тебя удара — это убийственно. У меня даже... желание пропадает. Ты хочешь лишиться секса?
Аида заключила мою талию в кольцо рук, прижала к себе и прильнула долгим поцелуем.
— Нет, малыш, я с ума сойду и озверею, — мурлыкнула она со смешком. — Или наоборот — сначала озверею, а потом чокнусь. Именно поэтому специально для работы над атаками я пригласила инструктора. Армандо!
В гостиную вошёл жгучий брюнет практически одного со мной роста, но сложённый, как Брюс Ли — поджарый, стройный, сухой. Тонкая чёрная водолазка и тугие джинсы облегали его фигуру, подчёркивая её подтянутые и изящные, но мужественные очертания. Светло-серые глаза, красиво обрамлённые тёмными ресницами, поблёскивали ледком амальгамы. Этот — чистокровный вампир, почувствовала я. Сто процентов сумрака.
— Армандо родом из Испании, но хорошо говорит по-французски и по-немецки, — сказала Аида.
От него исходила леденящая сила, сосредоточенная именно в этих светлых и холодных, как мартовский снег, глазах. Я робко поздоровалась, он галантно поцеловал мою руку с перстнем. Небольшая, но даже на вид очень жёсткая щетина смотрелась брутально, мужественно и стильно. Она шла ему. От чрезвычайной щедрости природы ему досталось столько, что всё это можно было бы успешно распределить между тремя мужчинами, и каждому вполне хватило бы на красивую густую бороду. Вот как бывает: кому-то — такое богатство, а у кого-то — три волосинки. Целуя мне руку, он как-то ухитрился меня не оцарапать.
Он поселился в квартире одного из телохранителей. Занятия наши проходили утром натощак и строго под наблюдением Аиды. Натощак — потому что во время одной из учебных атак ещё с Аидой в качестве наставницы мой завтрак вылетел наружу. Начали мы с повторения пройденного — атак с предупреждением. Когда мой пульс внезапно подскочил до ста пятидесяти ударов, а глаза Армандо из серых стали блестящими и полностью чёрными вместе с глазными яблоками, я не стала ждать, пока мне станет совсем плохо. Я подумала о перстне, и моя рука ощутила тяжёлое биение ледяной энергии: «Бух, бух, бух...» Сгусток этой силы я выбросила в Армандо, но он молниеносно ускользнул с линии удара, и холодная волна пролетела вперёд по коридору второго этажа, пространство которого мы выбрали для тренировок, дабы ничего ненароком не повредить в комнатах. На дальней стене в коридоре висела картина — она слетела с гвоздика и рухнула на пол.
Ускользнув, Армандо не переставал атаковать, держа меня в луче направленного психического давления. Сердце колотилось так, будто стремилось пробить грудную клетку, а дышала я, как бегун-спринтер. Понимая, что долго в таком режиме перегрузки не выдержу, я взмолилась перстню... Чёрный сапфир отозвался вспышкой огонька внутри, и луч атаки вдруг визуализировался в пространстве — я видела его как поток светящихся колец, вылетающих из лба Армандо с частотой, превышающей моё сердцебиение. Кольца, похожие на круги на воде, рождались в точке между его бровей и летели на меня, увеличиваясь в диаметре на подлёте ко мне. Я не только видела их, но и слышала их пульсирующий звук, жуткий и парализующий. Ближайшее ко мне кольцо охватывало пространство от моей макушки до пояса.
Грудь пронзала колющая боль. Всосав ртом воздух, я выдохнула — и передо мной вспыхнул серебристо светящийся прозрачный экран, сферически-выпуклый в сторону противника. Кольца, натолкнувшись на него, превращались в брызги света и рассеивались в пространстве. Мне резко полегчало.
— Стоп! — послышался голос Аиды.
Луч погас, Армандо нагнул голову в поклоне. Сердце понемногу успокаивалось, но я ещё хватала ртом воздух. Аида со сдержанной лаской сжала мои руки.
— Ты умница, солнышко. Но та попытка контратаки в начале была лишней, мы же сейчас только отражение атак отрабатываем. Порядок действий такой: сначала щит, потом, если нужно — контрудар.
— Поняла, — выдохнула я. — Подзабыла чуток.
Армандо, повесив картину на место, взглянул на меня.
— Недурно.
— Это называется «сила есть — ума не надо», — усмехнулась я.
— Я боец силового спецподразделения милорда Эльенна, — ответил он. — Быстрота моей реакции — выше, чем у гражданского собрата, а обычного среднего вампира ваш удар, миледи, впечатал бы в стенку — точно в эту картину. Очень неплохой удар.
А мне подумалось: если на моей руке перстень превращался в такое мощное оружие, что было бы, если бы его носила Аида? Дырка в стене?
— Разрушения были бы очень серьёзные. — Аида со смешком чмокнула меня в угол рта. И добавила, обращаясь к Армандо: — С атаками пока всё. Займитесь с ней физподготовкой, занятие — час, потом у миледи завтрак, а у вас — свободное время. Я вернусь вечером — посмотрим, может, ещё поработаем.
— Понял, госпожа Аида, — наклонил голову тот.
— Куда ты? — встревожилась я.
— На службу, милая, — по-эльенновски приподняла она уголки губ. — Зимние каникулы кончились, работать пора.
Она приступала к исполнению своих обязанностей. Её первая должность была — лорд, а эта, вторая, называлась «специальный консультант по защите от охотников». Мне было немного не по себе оставаться без Аиды наедине с этим вампиром-спецназовцем. Аида шепнула:
— Зай, ты чего? Всё хорошо.
Она уехала, а мой инструктор взялся за меня всерьёз: двадцать минут — разминка, вторые двадцать — силовые упражнения, последние двадцать — удары, боевые приёмы, упражнения на растяжку. Армандо был безукоризненно корректен, хотя его глаза-ледышки обдавали меня неуютным холодком. Тренировка закончилась в девять утра, я приняла душ и уселась завтракать, а Армандо куда-то отлучился. Мне подумалось: может быть, тоже поесть...
После завтрака пришёл преподаватель немецкого языка — полукровка, тоже из клана. Стоило мне заикнуться Аиде о своих планах, как она, кивнув, сказала:
— Сделаем.
Могущество её отца обеспечило меня всеми документами, но из всех языков страны я сносно освоила лишь французский («обновлённый» из старой версии), да и тем пользовалась пока ещё не совсем уверенно: читала и понимала на слух неплохо, но в устной речи случались запинки и ошибки. Кроме того, здешний французский немного отличался от языка Франции, но, конечно, не настолько, чтобы я его совсем не понимала. Мой преподаватель владел и литературным немецким, и бернским диалектом; решено было обучать меня тому и другому. Основа — литературный, а диалект — для начала хотя бы понимать на слух. В отличие от французского, это было изучение с нуля, но перстень и тут творил свои чудеса. Преподавание началось в традиционном ключе — с азов, но азы я усваивала моментально.
— А ну-ка, попробуем вот так, — сказал преподаватель и дал мне небольшой и простой текст. — Попытайтесь понять, о чём здесь — для начала хотя бы в общих чертах.
Дело несколько осложнялось тем, что русским Томас не владел, только французским, немецким, итальянским и английским. «Лингвистический мускул» в моём мозгу работал на пределе своих возможностей, но я находила это даже интересным.
«Подключение к сумрачному интернету» заработало. Как и в случае с «Хоббитом» в оригинале, я пыталась «выловить из сумрака» не перевод на русский или французский, а довербальное, образно-чувственное знание о самом понятии, стоявшем за каждым словом. Определённые сложности возникали со служебными словами, местоимениями, предлогами — их значения было труднее разгадать таким способом, но местоимения я уже все освоила — просто выучила, прочитав один раз их список с переводом на французский. С предлогами мне, видимо, следовало поступить точно так же, благо перстень превращал мою память в мощный компьютер: один раз ввёл слово в словарь — и оно уже не забудется. Знания я черпала, конечно, у ближайшего носителя языка — у Томаса.
Текст был для начального уровня, на тему «Моя семья» — учебный, без сложных грамматических конструкций и редкой лексики. Студент медицинского факультета по имени Клаус рассказывал о себе. Объём — всего пять строк, но я пропыхтела над ними полчаса, пока не смогла наконец перевести его на французский.
— Уфф, — выдохнула я.
Томас с улыбкой сказал:
— Превосходно. Вы прочитали текст на практически незнакомом для вас языке и всё верно поняли.
Он принял решение использовать в наших занятиях такой способ как один из приёмов, наряду с традиционным изучением. Иногда он давал мне задание выбрать из текста слова, принадлежащие к одной части речи. Все слова перстень тут же вводил в ячейки моей памяти, причём у каждой ячейки был комментарий — в какой грамматической форме слово стоит. Стоило чуть напрячься — и сумрак услужливо подбрасывал другие формы этого же слова, особенно у глаголов, и они занимали свои ячейки — рядом. За одно занятие я могла усвоить (раз и навсегда, хвала перстню!) до двух сотен новых лексических единиц. Томас подбрасывал мне грамматику порциями. Уже к пятому занятию я могла простенькими предложениями рассказать о себе по образцу студента Клауса.
Томас отличался вкрадчиво-мягким обхождением и приятными манерами, чувством юмора и преподавательской находчивостью. Он мне понравился, и я с неизменным удовольствием ждала уроков с ним.
Чего не могла сказать об Армандо, хотя он никогда не допускал по отношению ко мне малейшего намёка на угрозу или грубость, раздражительность или неучтивость. Даже если я проявляла порой крайнюю несообразительность и неловкость на занятиях, он никогда не терял терпения, демонстрируя безупречное самообладание. Природа, должно быть, щедро отсыпала ему не только растительность, но и темперамент, но я никогда не замечала за ним каких-либо вспышек. Это было полное торжество самоконтроля, дисциплины и воспитания. От него, южанина, веяло жутковатым холодом, и это казалось невероятным. Или, может, сумрак оказывал такое «охлаждающее» действие? Или в «вампирском спецназе» учили сдержанности и хладнокровию? Как бы то ни было, пусть уж лучше так, чем ждать атак от Аиды... От неё я ждала любви и ласковой щекотки симфонии в груди, и когда она наносила удары, пусть даже учебные, это переворачивало во мне всё. Это было неправильно, дико, горько и больно. Аида поняла это, почувствовала; по её признанию, ей и самой не нравилось причинять мне тягостные ощущения, поэтому она и решила возложить на инструктора часть своих наставнических функций, а себе оставила лишь интеллектуальные, не связанные с каким-то неприятным воздействием или насилием, пусть даже условным, «ненастоящим», тренировочным. Это относилось и к техникам физической самозащиты — их Аида тоже поручила Армандо, который в совершенстве владел не только «вампирским ментальным кунг-фу», но и вполне телесным. Стиль у него был армейский — некая смесь приёмов из разных видов боевых искусств.
Мой распорядок дня представлял собой следующее: подъём в шесть тридцать, занятия «вампирским кунг-фу» натощак, физическая тренировка, завтрак; до обеда — немецкий; в два часа — обед, а после — моё личное свободное время. Я могла прогуляться по городу с музыкой в наушниках и с двумя неотступно следующими за мной телохранителями; иногда я читала порцию «Хоббита» (обычно — одну главу) с привлечением «сумрачной языковой поддержки»; если в Бернском городском театре в половине третьего было какое-то представление или концерт, я могла перенести обед на час дня, чтобы успеть. Занятие немецким сокращалось, но в таком случае я после театра занималась самостоятельно в течение часа, выполняя оставленные мне Томасом задания. Обычно такое случалось не чаще раза в неделю.
А порой мне хотелось просто побездельничать, и я оставалась дома — валялась на диване, смотрела фильмы. Общаться в социальных сетях мне не запрещали, но дали настоятельную рекомендацию: никаких фото — ни личных, ни с видами города. Лицо «светить» и раскрывать своё место жительства — нельзя. Называться фамилией Вангелиди-Эльенн и рассказывать о своей принадлежности к клану — нельзя. Когда я, забыв об этих «строгих рекомендациях», попыталась выслать моим приятельницам пару фотографий с красивыми видами, они моментально исчезли ещё до отправки сообщения, причём дважды. В первый раз я подумала, что произошёл какой-то сбой, но когда картинки пропали вторично, я поняла: мой профиль — под колпаком у службы безопасности, за моим поведением в интернете следят и корректируют ошибки. Это было неприятным открытием, и я пожаловалась Аиде.
— Золотце моё, я скажу тебе только одно: требования службы безопасности надо выполнять, какими бы неприятными они ни были, — окутав меня объятиями и нежно чмокнув в нос, ответила она. — Они созданы не для ущемления твоих прав, не ради издевательства и ограничения твоей свободы. Это — необходимая мера безопасности не только для тебя, но и для всего клана. Я не пользуюсь социальными сетями вообще — вернее, для личных целей. Кибер-отдел у нашей службы есть, как ты уже поняла, и сотрудники «пасут» тебя. Они ещё и охраняют твою страницу от попыток взлома, отслеживают, кто её просматривает, нет ли среди них подозрительных личностей — охотников, например, желающих что-нибудь разнюхать... Между прочим, стараниями Змея твоё лицо знают уже все охотники, хотя ты ещё даже не успела стать моей леди официально. Он, конечно, клянётся и божится, что это ради твоей безопасности — якобы, чтобы все знали тебя и не трогали при встрече, но... — Аида поморщилась, хмурая складка пролегла между её бровей. — Я уверена, что на сознательную подлость он неспособен, но вот на оплошность, которой могут воспользоваться другие в своих целях — да. Ты сама слышала, как я объясняла ему, что вы с Эрикой не виноваты в том, что сумрак взял меня полностью, но... Змей — парень простой, ему трудно воспринимать такие вещи, так уж у него мышление устроено. И он может наломать дров. Поэтому, заинька... — Аида ещё раз в высшей степени нежно прильнула губами к кончику моего носа. — В сети вести себя нужно крайне осторожно и скрытно. Никакой личной информации в открытом доступе, да и в личных сообщениях стоит воздерживаться от откровенности. Если хочешь общаться с подругами — общайся, но трижды взвешивай каждое слово, перед тем как его отправить. Всё это не просто так придумано. Ты можешь сердиться, можешь негодовать и обзывать сотрудников нехорошими словами, но они делают свою работу и будут продолжать её делать. Можешь дуться и на меня, что я, такая нехорошая, не сказала им «ай-яй-яй» и не погрозила пальцем... Не забывай, что я тоже в этой службе работаю. И разделяю с ними ответственность не только за твою безопасность, но и за безопасность всего клана. Понимаешь, милая? От-вет-ствен-ность.
Последнее слово Аида выдохнула мне в губы по слогам и завершила поцелуем. Мне стало неуютно и зябко, я отвернулась и уткнулась в подушку. Конечно, я понимала доводы Аиды, но мне стало не по себе. Она, прильнув ко мне сзади, чмокала меня в затылок, щекотала ухо, скользила ладонью по бедру.
— Зай... Зайка, — звала она ласковым полушёпотом. — Алёнушка... Ну, чего ты? Счастье ты моё родное...
— Мне надо... переварить это, — сказала я тихо, уныло.
Аида отправлялась на службу после наших утренних занятий, но иногда ей требовалось уехать раньше, и она доверяла Армандо провести со мной ментальную тренировку самостоятельно, один на один — правда, всякий раз оставляла ему устные инструкции. Однажды на занятии по приёмам рукопашного боя мой кулак задел по касательной его челюсть: я применила хитрость и отвлекла его психическим выпадом. Но спецом он был хорошим, а его реакция — молниеносной; именно по этой причине я не заехала ему по лицу всерьёз, а лишь чуть зацепила. Причём сама пострадала больше: мне показалось, что кулак мой проехался по самой крупнозернистой наждачной бумаге. Рука горела, как от ожога.
— Ай! Ну ни хрена себе! — затрясла я кистью, на которой осталось покраснение.
Уголки его губ приподнялись в усмешке, он провёл пальцами по своей воистину стальной щетине. Её можно было считать дополнительным оружием.
— Прошу прощения, миледи. Я исправлю этот недочёт.
Вечером на небольшом дополнительном занятии под наблюдением Аиды Армандо появился уже гладко выбритым. Я в первый миг даже не узнала его — так исчезновение щетины изменило его облик.
— Ой, — смутилась я. — Если вы это из-за меня, то, наверно, не стоило. Вам очень шла ваша... борода.
Аида, осмотрев на моей руке ещё не изгладившиеся следы, хмыкнула:
— Пожалуй, с такой чувствительной кожей, как у тебя, и впрямь стоит соблюдать технику безопасности. Перчатки надевай, что ли...
— Боюсь, тут и перчаткам была бы хана, — заметила я. — Универсальная боевая машина системы «Армандо» оснащена шипами из сверхпрочного сплава для снятия с противника кожи. Ну и как тёрку для сыра можно использовать, если что.
Сейчас «универсальный солдат» был лишён этого элемента своего вооружения, нижняя часть его лица отливала сизоватым оттенком из-за значительной густоты его тёмной жёсткой растительности. Я оценила это. Если отбросить мою впечатлительность, Армандо проявлял ко мне бережное и внимательное отношение, придерживался инструкций Аиды и не превышал полномочий.
Возвращалась Аида вечером около восьми — половины девятого, но случалось ей и задерживаться. Изредка её могло не быть дома двое-трое суток, но о таком Аида всегда предупреждала. Порой она специально освобождалась раньше, чтобы мы могли успеть на вечерний спектакль или концерт. Вечерние занятия «ментальным кунг-фу» всегда были короткими, минут по двадцать — повторение, закрепление. Ну а по воскресеньям мы с Аидой принадлежали исключительно друг другу; горничных и Альбера с женой отпускали на целый день куда-нибудь в гости, а телохранителям предписывалось слиться с окружающей средой и сидеть тише воды, ниже травы, замаскировав своё присутствие — прикинуться табуреткой.
Конечно, не все психические приёмы были боевыми. Некоторые из них я начала осваивать ещё в доме Аиды в России: чтение мыслей, защита от чтения, внушение, ментальная связь, включая пересылку «фото и видео из головы», а также довольно эффектный приём, который я в шутку называла «битвой экстрасенсов» — например, почувствовать, что находится в подарочной коробке, не открывая её, и тому подобное. Фокус этот основывался на подключении к сумраку и вылавливании из него отпечатанных в нём событий, образов. Эти отпечатки — своего рода логи, если говорить языком программирования. Это некая запись того, что происходило в тот или иной момент не только с любым «пользователем» сумрака, но и с обычными людьми. Сумрак регистрировал всё, но чтобы читать и интерпретировать эти записи, преобразовывая их в доступную для восприятия органами чувств форму, нужен был навык. А уловить временную привязку этих событий — это уже высший пилотаж, потому что основная информация из «регистрационных файлов» сумрака шла просто образами, без указания на временной момент. Для установления времени события требовалась более тонкая настройка восприятия — чтение в расширенном режиме, с дополнительными параметрами.
Подключение к «Хроникам сумрака», по словам Аиды, уже относилось к уровню выше среднего, и возможность освоить этот приём для меня открылась во многом благодаря перстню. По приблизительной оценке Аиды, он выводил мои способности примерно на уровень полукровки, а в отдельных случаях (например, удары сгустком энергии, которыми я впечатала упыря равномерненько в землю, так что потом осталась ямка в форме его тела) — и повыше. Через перстень мне помогал сам сумрак и весь род Эльеннов, делясь со мной своей силой.
Однажды в конце февраля Аида, вернувшись вечером домой, сказала:
— Алён, нам нужно прямо сейчас съездить к отцу. У него какой-то разговор важный.
— Прямо срочно? Что-то случилось? — встревожилась я. И сразу догадки беспокойным роем загудели у меня в голове: — Что-то... насчёт нашей свадьбы? Что-то не так? Она... отменяется?!
Аида ласково сжала мои руки.
— Ну что ты, нет. Ничего страшного не случилось, солнышко, не волнуйся, просто нужно обсудить несколько деталей. Одевайся, едем. Красоту особо наводить не обязательно.
Ничего особенного от неё я не чувствовала — никаких тревожных мыслей, сигналов. Какая-то «тишина в эфире», и это тоже было странно.
— Это потому что я сама знаю не больше твоего, — улыбнулась Аида. — Отец умеет нагонять туман и нагнетать напряжение. Ну вот такое у него пристрастие к драматическим эффектам.
В машине я усилием воли заставила жужжание догадок в своей голове заткнуться, чтобы не засорять ими «эфир». Смысл сейчас накручивать себя? Приедем — узнаем, в чём дело. Я откинула назад голову, закрыла глаза и представила себе оранжевый закат над морем...
Когда мы поднимались по парадной лестнице, все светильники вдруг мигнули и погасли, настала тьма. Пространство ахнуло ледяной волной ужаса, поднявшей на моём теле все волоски; моим первым порывом было: «Аида!» — броситься к ней, но я не чувствовала её присутствия рядом. Пустота, будто её внезапно накрыло чёрным непроницаемым колпаком. Я перестала её ощущать вообще. Что произошло? Мы же только что шли вместе!..
Зато на меня со всех сторон надвигалось присутствие вампиров. Раз, два, три... Шестеро.
Миллионам догадок о том, что происходит, не было места в одном крошечном мгновении «здесь и сейчас». Это трата драгоценных миллисекунд, которые, возможно, остались у меня в этой жизни. «Перстень, ночное зрение!» — вспышка камня на пальце, и полная тьма перестала быть таковой: картинка появилась — синего цвета, как кинематографическая условность, когда хотят показать, что якобы «темно». В этой синеве я хорошо различала фигуры с ярко-салатовыми огоньками глаз — две на верхней площадке лестницы, две по бокам от меня, две внизу. Они окружили меня, но я не понимала их намерений: они закрывались ментальными щитами.
Моё сердце и без того колотилось от испуга, но тут вдруг совсем сошло с ума: в груди разгорался какой-то предынфарктный ужас — до ломоты в рёбрах и алых стрел боли в лопатку и левую руку. Начало психической атаки я уже ни с чем не могла спутать, перстень мне тут же дал визуализацию лучей: меня атаковали сразу все шестеро. Выдох — щит! Сферический экран вспыхнул вокруг меня, и лучи взорвались брызгами, рассеиваясь в пространство. В груди сразу настало блаженное облегчение, но на губы из ноздрей поползло что-то тёплое. Насморк? Я провела пальцами — тёмное, липкое... Кровь. Давление, наверно, подскочило резко. Ну, они у меня сейчас получат, гады клыкастые.
Сгусток ледяной энергии набух и пульсировал на моей руке с перстнем, но я не швырнула его в кого-то одного, а разорвала его обеими руками пополам и пустила на триста шестьдесят градусов. Шестеро атакующих, конечно, выставили свои щиты, но волна, потрясшая пространство глухим «бух!», заставила их отшатнуться. Я прыгнула к перилам и съехала по ним вниз, но эти быстрые сволочи метнулись следом и очутились на площадке перед лестницей почти в один миг со мной, закрывая мне путь наверх. «Перстень, скорость!» — и на миг показалось, что случился стоп-кадр: шестеро вампиров против меня, я — на пружинисто согнутых ногах, готовых к прыжку. Вот только — в какую сторону? Нет, я не буду убегать.
Новый удар ледяным сгустком шарахнул вампирам под ноги, они не успели закрыться и не устояли. Перепрыгнув через упавших, я через ступеньку поскакала наверх, но на площадке столкнулась с седьмым противником — самым сильным. Луч его атаки пульсировал оглушительно — у меня уши заложило, заныло в висках, будто их сдавливало тисками. Щит! Но мощный луч пробил светящийся серебристый экран, и тот рассыпался мерцающей пылью, а в груди снова вспыхнула боль. Не было сил сделать вдох, новый щит не создавался, я чувствовала, что пол ускользает из-под ног... Я сейчас упаду и покачусь вниз, считая головой и рёбрами все ступеньки.
Моё сознание нырнуло в центр чёрного сапфира, растаяло в миллионах его внутренних галактик. Фигура с космосом вместо лица в колодце, разговор с сумраком: «Я всегда в тебе был». Но теперь уже я — эта фигура, это у меня космос вместо лица, а на меня смотрит испуганная девочка, обитательница хоббичьей норки и уютного одеяльного гнёздышка детских иллюзий.
Сумрак — это я.
Это осознание взорвалось во мне, как сверхновая, и меня подбросило над ступеньками метра на два. Невидимый батут? Они все смотрели на меня салатовыми огоньками...
— Сумрак — это я! — ледяной рык прокатился волной, и сгустки вырвались уже из обеих рук.
Шестерых снесло вместе с их щитами к едрене фене, откинуло в разные стороны, седьмой успел сгруппироваться и откатился весьма ловко к стене, но я, приземлившись, обернулась к нему. Мы с ним двигались в одном скоростном режиме; туда, куда он кинулся, я уже метнула следующий сгусток, и он отшатнулся, отброшенный его взрывной силой. Пригнулся вовремя: над его головой грозно и холодно прогудел новый удар. Он попытался выстрелить в меня лучом атаки, но во второй моей руке, той, что без перстня, уже был готовый к развёртыванию щит в виде шарика-заготовки. Стоило на него нажать, и он раскрылся, как зонт — струя атаки разбилась о него. Те шестеро ещё не пришли в себя, мотали гудящими после удара головами, и седьмой был один против меня.
— Ты мой, — этот неузнаваемый, низкий, ледяной рык вырвался... из моего горла?!
Вспыхнул свет, на миг ослепив меня.
— Всё, ребята, брэк, — послышался голос Аиды. — Алёнушка, браво. Выключи Халка-уничтожителя, это был небольшой экзамен. Ты его сдала на «отлично».
Седьмым противником был Армандо, прислонившийся для устойчивости к стене, и мой палец в сумрачной угрозе — «ты мой!» — ещё торчал в его сторону. Ладонь Аиды легла сверху, и моя рука упала, точно из неё ушла вся сила. Или кости превратились в желе. Она здесь, рядом... Никуда не исчезала? Экзамен?..
Аида нахмурилась: увидела кровь у меня под носом. В следующий миг я была уже у неё на руках, она несла меня куда-то, а я, обнимая её за плечи, бормотала неподатливо-резиновыми, нечувствительными губами:
— Аида... Что это? Зачем это?
— Всё, зайка, всё хорошо, — проговорила она тихо, серьёзно, обеспокоенно-нежно.
Знакомая комната с камином — спальня плюс гостиная, только уже без ёлки. Я лежала на кровати, а Аида скользила ладонями по мне, и моё тело расслаблялось под её руками.
— Извини, малыш. Это была проверка твоего навыка противостояния внезапной атаке. Так сказать, в условиях, максимально приближенных к боевым. На сей раз атаки были полноценные, не «микро», но ты справилась превосходно. Отличное использование перстня. Я горжусь тобой. Давление, правда, опять скакнуло — это твоя человеческая часть так реагирует. У физически крепкого полукровки или вампира такого, конечно, не будет. Это нежелательно и опасно, нельзя это так оставлять. Надо укреплять твоё здоровье, солнышко. Увеличим количество переливаний крови.
Склонившись, она надолго прильнула губами, и мой онемевший, почти бесчувственный рот согревался, оттаивал. Уже ничего не болело, сердце билось нормально, тело наполняла тёплая расслабленная мягкость.
— Так значит, насчёт разговора с лордом Эльенном ты меня обманула, чтоб заманить на этот «экзамен»... — Я устало закрыла глаза.
Губы Аиды обдавали меня дыханием, вились кружевом поцелуев вокруг рта.
— Алёнушка, ну ты же понимаешь — это для дела. Ради эффекта неожиданности, потому что противник чаще всего не предупреждает о нападении. Ты не должна была ничего подозревать.
— Нет, я заподозрила в какой-то миг. — Я вспомнила «тишину в эфире». — Почему я не почувствовала у тебя щит, если ты скрывала свои намерения?
— Это такой особый щит, его наличие невозможно уловить. — Пальцы Аиды причёсывали мне пряди над лбом, нежно ворошили их. — Он и выглядит так — просто как «тишина в эфире», будто скрывать мне абсолютно нечего. Им можно скрывать и выборочные мысли, а не сразу все, как обычным щитом. Поставив его на мысли, которые нужно спрятать, можно думать о другом — о чём угодно. И будет смотреться вполне естественно.
Я открыла глаза, приподняла голову.
— Ого... Круто! Научишь меня такому?
Аида улыбнулась, сквозь ласковый прищур ресниц щекоча меня тёплым взглядом.
— Не знаю, милая. Вообще-то, это приём особой сложности, задачка аж с двумя звёздочками. Даже не все лорды им владеют.
Я опустилась на подушку, снова закрыла глаза. Пространство медленно вращалось вокруг меня... Или я поворачивалась вместе с кроватью вокруг своей оси? Прыжок во внутренние галактики чёрного сапфира, «сумрак — это я», — это приём для крайне сложной ситуации, экстремальной. Это полная отдача себя перстню, и не имело значения, сколько во мне процентов вампирской крови изначально; неважно, какова моя собственная сила. Та сила, что наполняла меня — уже не моя, это сумрак. Я становилась его проводником, оболочкой для него. Не зря этот перстень внушал всем такое уважение, если даже из меня он был способен сделать боевую машину. Ну, почти. Хрупкая человеческая часть чуток подвела.
Но разговор с лордом Эльенном всё-таки состоялся. Когда я отлежалась немного после перенесённого стресса, почувствовав себя лучше, мы с Аидой отправились к нему в кабинет. «Шайтан-машины» там уже не было: Аида отсканировала всё необходимое, и сундук вернулся в хранилище, где для сохранности ветхих предметов коллекции поддерживались специальные условия.
— Присаживайся, дитя моё, — указал лорд Эльенн на стул для посетителей около своего стола.
Я села, а Аида, взяв стул для себя, повернула его спинкой вперёд и села на него верхом. Она делала это для меня, чтобы чуть снизить градус торжественности и внушительности, к которой её отец был склонен, чем неизменно повергал меня в смущение и робость. Своей слегка развязной, расслабленной, неформальной позой Аида демонстрировала насмешливо-добродушное неподчинение, шутливый вызов. На службу она ездила в чёрной экипировке военного фасона, похожей на охотничью; её нога в высоком чёрном ботинке, попадая в моё поле зрения, одним своим присутствием успокаивала меня. Ну, вернее, Аида целиком успокаивала, а её нога как самая выдающаяся вперёд часть как бы символизировала для меня целое. Уфф, мудрёно получилось, но, видимо, так на меня влияло присутствие лорда Эльенна, большого специалиста по витиеватым выражениям.
— Пап, ты, как всегда, полон пафоса, — усмехнулась Аида.
В глазах лорда Эльенна — небывалое дело! — блеснули сердитые искорки.
— Ну, вот такой я! — несколько раздражённо и досадливо проговорил он. — Принимай таким как есть.
Аида обожала чуть-чуть выводить его из величественного равновесия, добродушно троллила его, заставляла проявлять эмоции. Впрочем, милорд и сам был не чужд своеобразного юмора — ещё как не чужд. «Папа — сам тот ещё тролль, — с усмешкой сказала мне Аида однажды. — Хотя и прикидывается этаким древним вампиром, мрачным, величавым и царственно-ужасным». Этот их обмен репликами разрядил атмосферу мгновенно, напряжение исчезло, а я не удержалась от ухмылки — правда, аккуратно прикрыла рот пальцами. Но от лорда Эльенна это не ускользнуло.
— Нехорошо смеяться над старшими, — сказал он сурово.
Да ладно, какая уж там суровость... Невооружённым глазом видно было, что он и сам смеётся, хотя в линии его рта это никак не отражалось. Его смешок был внутренним.
— Извините, милорд, — смиренно ответила я. Но, видимо, недостаточно серьёзно, потому что отец Аиды погрозил мне пальцем и изобразил «свирепый» взгляд.
— Так, всё, к делу, — сказал он. — Накувыркались там со своими экзаменами — давайте теперь и насчёт свадьбы вашей потолкуем. Я хотел бы разъяснить её формальную сторону — её законность для вампирского сообщества. Несмотря на всю его консервативность, таковым оно является по большей части в отношении своих собственных традиций. Веками у нас вырабатывался менталитет, который сознательно возвышается над людскими стереотипами, людскими нормами, людскими предрассудками. Мы как бы противопоставляем себя людям; многие вещи, которые люди считают предосудительными, для нас перестали быть таковыми уже давно. В вампирском сообществе в приоритете свои собственные обычаи, а людские по отношению к нему вторичны и не обязательны. То, что вы с Аидой принадлежите к одному полу, не является препятствием для заключения союза. Вампирские законы весьма широко трактуют понятие брака, там нет формулировки, что брак — это союз именно мужчины и женщины. Это относится уже к области традиций, а не законов. Традиции — это тоже определённый свод норм и правил, регулирующих поведение, но в данном случае мы исповедуем лояльное отношение к любого вида союзам. Бывали у нас и прецеденты. Такие союзы заключались, хотя в среде лордов этого ещё не случалось — ваша свадьба будет первой в нашей истории. Да и вообще вся ситуация с Аидой уникальна. Мы совершенно точно установили, что именной кинжал является подлинным и по возрасту совпадает с остальными аналогичными кинжалами; это означает, что сумрак приберегал его много веков. И вот — настал его час. Для нас воля сумрака непререкаема. Это — нечто абсолютное, не подвергаемое сомнению. Это, если хотите, наша религия. С этой точки зрения, положение Аиды абсолютно законно и никто не может его опротестовать. Что касается её брака... Единственная оговорка, которая существует — её избранник или избранница не может быть человеком. Если её выбор всё же пал на человека, он подлежит обращению в нашу расу. Алёна в обращении не нуждается, так как мы установили наличие в её родословной предка-вампира в шестом поколении. Этого уже достаточно для отсутствия формальных претензий к её кандидатуре. То обстоятельство, что перстень Эльеннов принял её в качестве своей хозяйки, тоже говорит в её пользу. Для неё это большой плюс. Также плюсом являются её успехи в раскрытии способностей, характерных для нашей расы. Для чего я всё это разъясняю? А для того, чтобы развеять тревогу, беспокойство и сомнения, к которым, следует признать, склонна наша дорогая будущая леди. Тебе, Аида, всё это и без меня известно, ты в успокоении не нуждаешься, цель всей этой моей длинной речи — немного подбодрить твою избранницу. Она у нас барышня впечатлительная и склонная к эмоциональным переживаниям... Так вот, милая Алёна, переживать нет нужды. Всё будет хорошо.
В этом был весь лорд Эльенн, его деликатная дипломатия. Я сказала Аиде: «Ты обманула меня, заманила сюда», — а он взял и опроверг моё обвинение, хотя ясно, что разговор этот был импровизацией. Но сказанное — совсем не лишнее и не пустопорожнее, мне очень полезно было это услышать. И в отношении моей впечатлительности и тревожности лорд Эльенн попал в точку. Отголосок моего испуганного вопроса: «Свадьба отменяется?» — обрёл свой исчерпывающий, обнадёживающий, действительно успокоительный ответ. Кроме того, лорд Эльенн как любящий отец тонко поддержал свою дочь. Если бы он только стал таким отцом для Тьерри... а не сделал то, что сделал.
— Вот об этом я тоже хотел бы сказать тебе пару слов, — отвечая на мои мысли, добавил он. Его голос прозвучал мягко, с оттенком грусти в бархатной глубине звёздной ночи его глаз. — Мне думается — но это только моё предположение, — что перстень принял тебя по той причине, что у меня долг перед тобой в прошлом. Вернее, перед тем седым парнем. Ты не спешишь принять у меня его возврат, но я понимаю и не тороплю тебя.
Мне трудно было облечь в слова мои чувства, и я возблагодарила вампирскую способность к чтению мыслей: слова не требовались, лорд Эльенн и так всё знал. Он знал, что мне непросто уложить всё это у себя в душе, что мне требовалось время, чтобы до конца принять это. Но процесс уже шёл. И лорд Эльенн знал об этом.
— Я буду рад, если ты выберешь любой участок, который покажется тебе наиболее подходящим, — сказал он. — Но постарайся всё-таки принять решение не позднее конца нынешнего года. В течение этого времени я придержу эти участки и не буду пускать их снова в дело.
— Благодарю вас, милорд, — только и смогла пробормотать я.
— Не нужно благодарности, — серьёзно ответил он. — Это то, что я должен сделать.
Мы вернулись домой поздно — оставалось только лечь в постель, ни о каком вечернем занятии не могло быть и речи. Да и экзамен, в конце концов, давал мне право на отдых. Я прильнула к Аиде, в груди у меня дрожала тонкая струнка — то ли слёзы, то ли улыбка, то ли тоска, то ли радость... А может, всё сразу.
— Отдыхай, солнышко, — шепнула Аида, целуя меня. — Ты заслужила парочку выходных. Завтра и послезавтра — свободные дни, немецкий тоже отменяется, Томаса я уже предупредила. С твоим давлением и кровотечением из носа при стрессах будем что-то решать. Я тоже на эти пару дней отпросилась у отца по ментальной связи, пока мы ехали домой. Сделаем тебе завтра большое переливание, граммов семьсот, а послезавтра будет отдых после него.
— Ой, а семьсот граммов — не много для тебя? — обеспокоилась я.
— Нормально, — улыбнулась Аида. — Может, лёгкое головокружение пару часов будет, а потом — порядок. Я быстро восстанавливаюсь. Вот полтора литра, когда тебя сбила машина — это было посерьёзнее.
Я прижалась к ней крепче, вдыхая её родной запах.
— Я только твою кровь готова принимать в себя... Какого-то другого дампира — как-то не хочется. Не по себе даже от мысли, чтоб кто-то чужой... Бррр...
— И не надо чужих. — Объятия Аиды тоже стали крепче и нежнее, она грела дыханием мой лоб, время от времени мягко прижималась губами. — Так мы с тобой становимся ещё ближе друг другу. Готовься морально, малыш... Завтра прямо с утра и начнём, как проснёшься. Кушать не надо, лучше натощак.
— Ох, — тяжело вздохнула я. — Мало приятного, конечно, в этой процедуре, но что поделать... Надо так надо. Слушай, — пришла мне вдруг в голову мысль...
Аида уже знала, какая.
— Нет, Алёнушка, наркоз нельзя. Никакой. Чтобы отключить эти ощущения, понадобится большая доза — значительно больше, чем для хирургической операции. В сочетании со стрессом от переливания это может дать ненужные осложнения, вплоть до угнетения дыхательного центра. Вещества для наркоза вообще не очень-то полезны для здоровья, а учитывая, что переливания нужно проводить регулярно, их вред будет накапливаться. Не надо травить ими себя.
— А то средство, которое усыпляет и расслабляет мышцы? — вспомнила я. — Ты мне ещё его давала тогда, после панической атаки в лабиринте...
— Нет, милая, с этим средством вообще шутки плохи, — сказала Аида. — Оно тоже потребуется в повышенной дозе, а его передозировка очень опасна. Обезболивающий гипноз не сработает, ты сразу выйдешь из него с началом вливания — такой уж это сильный стресс. Единственный способ как-то уменьшить неприятные ощущения — это мне сидеть около тебя и брать себе половину.
— Мда, — вздохнула я. — Что ж за жопа-то такая?.. Да ещё и тебе вместе со мной мучиться приходится...
— Люблю твои меткие определения, — со смешком сказала Аида. И, ещё раз крепко прильнув губами к моему лбу, вздохнула: — Всё, радость моя, спи. Отдыхай хорошенько.
Перспектива очередного сеанса мучения не очень-то способствовала быстрому засыпанию, но Аида помогла мне расслабиться. Она окутала меня нежностью симфонии, а это блаженство прогоняло всё плохое — растапливало без следа, как солнце топит весенний лёд.
Проснулась я без будильника в пять утра. Аида уже была на ногах и ждала моего пробуждения, чтобы начать процедуру. Разрешалось мне только умыться и сходить в туалет — есть и пить было запрещено.
Мне всегда было тягостно смотреть на манипуляции с кровью, и я, как обычно, отвернулась, пока Аида брала у себя триста пятьдесят граммов. Вторую половину она собиралась взять потом, когда первая вольётся.
Всё началось, как обычно: спальню заполнил собой текучими складками мрака плащ рыцаря, надо мной склонилось его бледное, суровое и красивое лицо с зелёными огоньками глаз. А когда меня охватило адское пламя, он подвинул к себе ноутбук со сканами и сказал:
— Слушай, солнышко. Сосредоточься на стихах, держись за них.
С первыми же строчками я обнаружила себя на траве под кроной Аннетты, а рядом, озарённый пляской солнечных зайчиков, сидел граф — не в воинском облачении, а в своём повседневном костюме — приглушённо-бордовом, окаймлённом золотой вышивкой. Щёголем был, подчёркивая красоту своих сильных стройных ног... В руках у него была тетрадь — одна из тех самых, но без следов времени, в первозданном виде. Его задумчиво-нежный взгляд сиял любовью, и после каждого прочитанного стихотворения он целовал меня. Тьерри во мне любил этот его облик, а я чувствовала в нём родную душу Аиды. Да, у графа была её челюсть и рот. Аннетта ласково шелестела, и было что-то матерински-заботливое в том, как склонилась над нами её крона, укрывая нас от яркого солнца. Беззаботно пели птицы — а что им ещё делать в такой чудесный день?
Пламя не перестало жечь, просто отошло на второй план. Иногда у меня рвался стон, но боль заслоняли собой Аннетта, граф и стихи. А ещё мне думалось: а ему-то каково сейчас? Вернее, ей — моей родной Аиде. Я-то лежу, полностью отдаваясь боли — можно сказать, прохлаждаюсь, а ей — мало того что самой несладко, так ещё и меня от боли отвлекать... Стихами развлекать.
— Погоди, солнышко, сейчас поставлю тебе вторую половину, — послышался её голос, и я на несколько мгновений ощутила реальность — постель под собой, систему для переливания в вене. За окном — город, в ванной — мои любимые средства с лавандой, от моей руки ещё чувствовался запах. Отпустило ненадолго, что ли?
А, нет, не реальность: пакет с кровью менял рыцарь в плаще из тьмы. Во рту у него — внушительные клыки, печален и ликом бледен...
— Аида, — простонала я. — Сама-то ты как?
Уголки рта рыцаря приподнялись.
— Ничего, бывало и похуже. Ещё немного, родная. Потерпи...
— Ещё столько же, м-м-м, — промычала я сквозь зубы. И приподняла руки, протягивая к ней: — Иди сюда...
Рыцарь обнял меня, опустив голову мне на грудь, и я чмокнула его в лысину. Нужно было разжечь наши частицы в груди — может, полегче обеим станет. Сквозь боль я отправила Аиде нежность, и симфония незамедлительно ответила серебристым звоном, прильнув к моему сердцу. Только там, в средоточии любви и покоя, и можно было спрятаться от адской муки. Я увлекала туда нас обеих — полетать среди райских облаков, понежиться в лучах божественного света.
Всё заканчивается, кончилась и эта мука. Отгорел Тьерри на костре, отмаялся и теперь просто спал на боку, поджав ноги и уткнувшись в подушку.
Проснувшись, я не поняла, какое сейчас время суток: за окном — тьма. Аиды рядом не было, в кресле сидел телохранитель Нико.
— Госпожа Аида отлучилась ненадолго, — сказал он. — Скоро вернётся. Вам что-нибудь нужно, миледи? Воды, чаю? Если проголодались, Альбер приготовит.
— Спасибо, только воды. — Сев в постели, я жадно приникла к поданному мне стакану.
Я знала, куда Аида отлучилась — поесть. Что ж, ей нужно восстанавливаться: мало того что семьсот граммов крови отдала, так ещё и мучилась вместе со мной. В нашей паре она была донором по отношению ко мне, а я тянула из неё кровь... Уж не знаю, сколько дополнительных лет давали мне мои проценты сумрака, но ведь это продлится всю жизнь. Сколько же Аидиной крови я «выпью»? Страшно представить.
— Столько, сколько нужно.
Аида, сияя внутренним светом и уставившись на меня пристальной звёздной бездной глаз, стояла в дверях. Телохранитель сразу выскользнул прочь, оставляя нас вдвоём.
Зрелище только что поевшей Аиды и завораживало, и заставляло соблюдать почтительную дистанцию. Тронуть её сейчас — всё равно что взять в руки раскалённую звезду.
— А давай проверим? — мурлыкнула она.
Мгновение — и я очутилась у неё на руках, выхваченная из постели. Аида была горячей, но этот жар приятно согревал, а не обжигал. У меня после переливания тоже с температурой было не всё в порядке: ощущения, как при гриппе, только без головной боли.
— Пройдёт, радость моя, — шепнула мне в губы Аида. — Скоро будешь как новенькая. Но и завтра тебе нужно будет отдохнуть.
— А ты сама как? — Я обняла её плечи, осторожно приблизив лицо и буквально ощущая исходящее от неё тепло — как от лампы накаливания.
— А по мне не видно? — Она на миг блеснула клыкастой улыбкой и поймала мои губы поцелуем.
На какую-то долю секунды мне стало не по себе от мысли, что этим ртом она только что... принимала свою пищу. Но от Аиды пахло мятным ополаскивателем и табаком — никакого привкуса крови, естественно. Я ощутила виноватый укол совести и, дабы реабилитироваться, обняла Аиду крепче и глубже нырнула в поцелуй.
Моё обучение продолжилось. Слова лорда Эльенна о плюсах моих успехов заставили меня задуматься. Нет, не то чтобы раньше я совсем не осознавала важности этого; теперь мне уже со стыдом вспоминалась моя истерика под названием «не хочу быть такой, как вы, человеком остаться хочу», которую я закатила Аиде после первой же учебной атаки в режиме непредсказуемости. Сердилась из-за испорченного завтрака — фу ты ну ты, кофе моему высочеству не дали допить, понимаешь... Сейчас я вдруг как никогда остро и чётко поняла: всё это — нужно. Нужно, чтобы у Аиды была такая жена, которая, случись что, не хлопнется в обморок, не заверещит «ой, спасите-помогите, убивают» — жена, которая не будет беспомощной. Не крутой Терминатор, как сама Аида, но всё же способная ощутимо дать сдачи обидчику.
Я упрашивала Аиду научить меня тому хитрому ментальному щиту, который с виду как будто вовсе и не щит — приёму для избранных. Она сомневалась, получится ли у меня. Принцип был такой: нужно отыскать «точку отрешённости», как Аида это называла. Представить свои мысли безмятежной зеркальной гладью тихого озера, над которым стелется туман... Тихие такие, голубовато-розовые сумерки, когда солнце только что спряталось за горизонт. И вот эта зеркальная гладь и будет щитом. Можно одеть ею отдельные мысли, которые нужно скрыть — как бы заключить в зеркальный кокон, и они перестанут существовать для окружающих, тогда как все остальные будут продолжать думаться. Но просто так, с наскоку эту точку отрешённости в себе не нащупаешь — вот в чём загвоздка. Это надо долго сосредотачиваться, расслабляться, медитировать... И, возможно, всё равно так и не нащупать. Только настоящий мастер создаст такой щит в мгновение ока — без долгой подготовки, в тот же миг, когда возникла такая надобность.
— А может, — осенило меня, — мне не полагается знать такой приём? Не дозволено? Ну, раз он только для лордов, да и то не для всех...
— Ну почему нельзя... Дело тут не в дозволенности или недозволенности — дело только в том, хватит ли у тебя силы такой приём освоить, — сказала Аида. — Нет «приёмов для избранных», от статуса в вампирском сообществе это не зависит. Чем силы больше, тем большее количество приёмов доступно, вот и всё. У тебя, конечно, есть перстень, при умелом использовании он поднимает твои способности на высокий уровень, но иногда бывает, что и свои собственные силёнки нужны. Ты эту точку отрешённости в себе должна найти, понимаешь? В себе, а не в перстне.
Да уж... Вот такое оно, «вампирское ментальное кунг-фу». Суждено ли мне стать Воином Дракона... тьфу, то есть, настоящей леди?
— Вопрос ещё в том, зачем тебе такой навык нужен, — добавила Аида. — Если ты, к примеру, Штирлиц, шпион во вражеском лагере — тут да, весьма неплохо бы уметь скрывать мысли и выглядеть при этом естественно и не подозрительно. А если просто так, «по приколу», просто чтобы уметь — ну, не знаю. Отрицать не стану: неизвестно, когда и что может пригодиться... Но есть навыки, которые реально нужны — к примеру, по роду деятельности требуются или для самозащиты, а есть те, без которых, в принципе, можно и обойтись.
— Просто мне иногда становится не по себе от того, что мои мысли — как открытая книга, — вздохнула я. — Это напрягает. А щит ставить, как ты сама говоришь, по этикету не всегда прилично. Иногда хочется вот такую «шапку-невидимку» надеть, и чтобы никто не совал нос в мою голову! И чтобы это, блин, никого не оскорбляло — что я там, мол, посмела скрывать от добрых клыкастых друзей? Что у меня там за мыслишки такие нехорошие? Может, я затеваю что-то недоброе? Ай-яй-яй, фу такой быть... И тому подобное. Нет, от тебя я ничего не хочу прятать, — тут же добавила я, заметив ласково-ироничный прищур Аиды. — С тобой мне хорошо так общаться. И удобно, и вообще... сближает. Но вот с чужими... не всегда. Почему у меня не может быть личного пространства для мыслей? Только моего, пусть даже там ничего вредоносного и предосудительного нет. Это просто мои мысли, и я не хочу держать их в открытом доступе круглосуточно!
— Ну, что поделать, зай... Такая уж специфика у нас, — улыбнулась Аида, нежно нажав пальцем на мой нос. — Есть и достоинства, и недостатки у этого явления. С этим надо или смириться, или прослыть невоспитанным грубияном... ну, то есть, поборником личного пространства для мыслей. А ещё есть такая штука, как самоконтроль. Если не хочешь, чтобы твоя мысль стала известна — не думай её.
— Но как?! — недоумевала я. — Как можно взять и... не думать? Вообще, что ли, пустой голову держать? Но зачем тогда мозги, если ими не пользоваться? Кроме того, бывают такие мысли... ну вот такие... которые просто невозможно взять и остановить. Она сама в голову врывается — как реакция на что-то, к примеру... Случилось что-нибудь возмутительное — и ты не сможешь не отреагировать! Даже не мысль — эмоция. Мыслечувство, скажем так. Ты его даже поймать не успеешь на лету, это всё в мгновение ока происходит.
Был наш воскресный «день любви и единения», мы голышом лежали на мятой постели, переплетённые в объятиях. В перерыве между «подходами» меня вдруг потянуло на разговоры, а Аида была настроена лениво — ей хотелось мурлыкать и целоваться. Но не отвечать мне она не могла: всегда внимательно относилась к тому, что меня волновало, никогда не отмахивалась от моих вопросов.
— Золотце ты моё эмоциональное... — Шутливо-ласково щуря густые ресницы, она всё-таки потихоньку покушалась на мои губы, отчего у меня порой случались паузы между словами. — Это тоже приём. Вернее, навык из того, что ты называешь «ментальным кунг-фу». Навык сложный, быстро его не освоить. Тот, кто им владеет, держит свои эмоции и мысли как бы в состоянии желе, образно выражаясь. Обычное состояние — это как бы жидкость, готовая расплескаться в любой момент от какого-либо раздражителя. Грубо говоря, как чай в чашке, наполненной до краёв. Если неаккуратно бросить в него кусочки сахара, он может выплеснуться. И даже обжечь. А если ты бросишь тот же сахар в ёмкость с упругим желе, со студнем, они просто упадут на его поверхность. Могут отпружинить от неё, отскочить, но ничего не разольётся точно. В нашем случае внутренне ядро в середине студня остаётся жидким. Там может зародиться мысль или эмоция, но дальше этого небольшого ядра она не пойдёт, не выплеснется. И только когда необходимость в сдержанности пройдёт, можно распустить это желе, и мысли с чувствами получат развитие, раскроются в полную силу. Это ядрышко настолько крошечное, что зародыши в нём не улавливаются посторонними. Разумеется, постоянно в состоянии «студня» себя держать никто не станет, этот приём применяется в период, когда действительно требуется сдержанность. Чтобы «студень» застыл, нужно некоторое время. Небольшая подготовка. Ввести себя в это состояние, а потом уже идти и общаться с теми, перед кем ты не хочешь раскрываться. Со стороны это выглядит как спокойствие, эмоциональная холодность, отрешённость, замкнутость. Это не мешает нормально функционировать, не замедляет быстроту реакций: содержимого в жидком ядре достаточно, чтобы не тормозить, как... — Аида фыркнула, блеснула смешливыми искорками в зрачках. — Как жители одной планеты с труднопроизносимым названием, обновляющие операционные системы своих компьютеров раз в шестьсот лет. Просто процессы идут очень скрытно и незаметно, а если кто-то извне попытается проникнуть внутрь, он увязнет в слое студня и до ядра не доберётся. Это не так заметно, как ментальный щит, и не так грубо и очевидно смотрится. Щит — это как запертая дверь. А тут, когда проникаешь в такой студень, там как будто есть какие-то мысли, эмоции, но они невнятные и невразумительные, бессвязные, вязкие. Они есть, они даже читаются, но не дают сколько-нибудь значимой информации. Это действительно холодец: когда берут кучку мыслей, перемешивают с чувствами, долго варят и мелко рубят, а потом дают застыть. Какие-то ошмётки, застывшие в студенистую массу, но по этим ошмёткам ничего нельзя толком понять.
— М-м, занятные гастрономические аналогии, — усмехнулась я. — А самому-то погружённому в холодец обладателю мыслей и чувств — каково? Какое у него самоощущение?
— Чуть более спокойное и уравновешенное, чем обычно. — Аида игриво шагала пальцами по моему бедру, многозначительно намекая, что хотела бы закруглиться с болтовнёй и вернуться к делу. — Ни мысли, ни эмоции не исчезают, они просто менее бурные, менее подвижные. Сдержанные и не захватывающие целиком. Особенно это полезно в ситуации, когда необходимо сохранять хладнокровие, и эмоции могут только помешать или навредить. Можно превратить в холодец только чувства, а мысли оставить как есть — когда нужно вывести на первый план разум. Иногда вполне достаточно именно этого: когда контролируешь и сдерживаешь эмоции, мысли тоже становится легче контролировать.
— А ты так умеешь? — Я придвинулась ближе, касаясь Аиды сосками, на что она отреагировала чувственным, страстным вздохом.
— Умею, но мне не часто доводилось использовать этот приём. — Аида заурчала, сгусток огня ниже пояса разгорелся в ней и защекотал мой «центр страсти» настойчивыми лучиками, вызывая в нём ответный отклик. — Как насчёт того, чтобы разбавить познавательную беседу приятными ощущениями, м? Ты не против? Хватит разговоров, радость моя, иди уже ко мне!
Я не хочу сказать, что секс у нас был только по воскресеньям. По воскресеньям у нас было МНОГО СЕКСА. Очень много. Практически весь день — сплошной сексуальный марафон, Аида меня разве что поесть и водички попить из постели выпускала, хотя потом и пункт с водичкой был вычеркнут: кувшин и стакан стояли на тумбочке у кровати. А потом и еда перестала быть уважительной причиной, чтобы покидать «поле битвы», потому что Аида сама приносила мне еду в постель. В основном — фрукты и лёгкие закуски, чтобы не перегружать себя, ведь если наесться от пуза, потом уже ничего не захочется — только спать, разве что. Но Аида, конечно, не смогла бы удовольствоваться одним днём в неделю, даже таким праздничным и богатым на «приятные ощущения». Просто в будни это было покороче, хотя в любом случае «Мерлезонский балет» в одну часть не укладывался. Но Аида не забывала: подъём — в шесть тридцать, что бы ни случилось, а без достаточного количества сна мои успехи в учёбе покатятся по наклонной. Дополнительных часов в сутках ещё никто не придумал, увы.
— Я не только не против, но очень даже за, — прошептала я. А в следующую секунду запищала: Аида весело набросилась на меня, стиснула в объятиях, щекоча губами и урча пантерой.
Порой ей хотелось прихватить мою кожу зубами — это тоже в ней было от кошки. Но она сдерживалась и не делала «кусь» даже в шутку, даже легонько и любя: после того случая с царапиной я попросила её об этом. Она знала, что это напрягает меня, и воздерживалась от этого выражения страсти. Если её клыки случайно прикасались к моей коже, сердце на миг холодело, и Аида, немедленно это почувствовав, с удвоенной нежностью заглаживала свою вину. Конечно, я и мысли не допускала о том, что она может причинить мне вред, а вздрагивала непроизвольно, рефлекторно. По-настоящему она укусила меня только раз — когда нас похитили и везли в фургоне; тогда я сама настояла на этом, но Аида ещё долго казнилась и не могла себе этого простить. Она уже многократно загладила тот укус, отплатила за него, вливая мне свою кровь, и это давало свои плоды. Шестеро атакующих в полную силу вампиров — это вам не фунт изюма. Я не только выдержала, но и сумела дать отпор, а ведь в самом начале обучения хлопалась в обмороки даже от микроатаки, от многократно сниженной дозы воздействия. Если у меня пошла носом кровь только от шести одновременных полноценных атак — я стала крепче, безусловно. Ещё как. Операционная система «Алёна 1» обновилась до версии «Алёна 2».
