Глава 45. Самый важный день
17 мая 2020 г., 04:48
План: Научиться прощать. Последствия «пердимонокля» и образец чистейшей безукоризненности. Слова не по сценарию и «да» по всем пунктам. Глубинные резервы в экстремальной ситуации. Алёна, версия третья. Неприятный инцидент.
Во сне я бегала по какому-то туманному саду за ускользающим присутствием Аиды, пока наконец не вляпалась в растянутую в пространстве золотистую светящуюся паутинку, которая ласково провибрировала её голосом:
«Алёнушка, любимая, доброе утро... Просыпайся, наша свадьба уже сегодня! В четыре часа за тобой заедут, отвезут в салон — наводить красоту. Не волнуйся, у тебя есть время принять ванну, позавтракать и даже пообедать».
Я села в постели. Десять утра... Вторая половина кровати пустовала.
«Ты где?» — ошалело спросила я, протирая глаза.
«Ещё кое-какие служебные дела остались, — ответила Аида. — Надеюсь, к полудню освобожусь, мне тоже причёску сделать надо. Встретимся в доме отца. Не пугайся, когда увидишь там кучу народа — гости уже съезжаются».
Клыкастого народа, само собой, но такие уточнения мне уже не требовались.
В четыре часа дня я, кутаясь в пальто и забившись в уголок кожаного сиденья чёрного лимузина, ехала в салон. Очень, до тоски и жжения в груди не хватало рядом Аиды: мурашки и пустота, непроницаемые лица телохранителей... Город дышал весной, но в этом дыхании ощущался холодок тревоги.
Но я молчала, когда увидела машину дополнительной охраны, которая остановилась у салона следом за лимузином. Там сидели ребята из силового спецподразделения с Армандо в качестве старшего. Улица была перекрыта, как будто не я перед свадьбой марафет навести приехала, а начиналась встреча глав государств.
Салон принадлежал лорду Эльенну, а это был своего рода знак качества: испробовав эти чудесные средства с лавандой и влюбившись в них бесповоротно, я и от всего остального ожидала чего-то подобного. Причёска и макияж получились вполне милыми, а маникюр мне сделали хоть и действительно качественный, но очень скромный, с лаком телесного цвета, без какого-либо декора. Это был скорее повседневный вариант, а не свадебный. А всё оттого, что из-за неуверенности в своём немецком я не стала пускаться в пространные объяснения своих предпочтений и пожеланий. Я сказала коротко: «Что-нибудь на ваш вкус». Ну, вот и получила нейтральный вариант — что называется, беспроигрышную классику. Впрочем, до ногтей ли мне сейчас было? Мне бы как-то победить это чувство беспросветной тревоги, неуютной, как пронизывающий ветер...
Из салона я вышла в полседьмого. Мастера работали неспешно, основательно — с чувством, с расстановкой. Основное время пошло на причёску, которая спереди выглядела скромно, а вот сзади — очень сложно и красиво. Ей предстояло дожить до полуночи, поэтому укладочных средств ушла тонна. Ещё позже приехать в салон — не вариант, он закрывался в семь вечера. Телохранители вышли первыми, окидывая цепкими взглядами улицу. Ей-богу, я чувствовала себя какой-то важной шишкой.
Вскоре показалась резиденция лорда Эльенна — огромный, поистине королевский особняк, настоящий дворец. Вот только на сей раз меня почему-то подвезли не к парадному крыльцу, а к одному из служебных входов. Я не стала уточнять, к чему такая мера, мне уже и так хватало нервного напряжения. Ну, допустим, чтобы гости меня раньше времени не увидели... Хотя какой смысл? Вампирам глаза не нужны, чтоб видеть. Присутствие-то моё они чуют за версту: я не скрывалась, полную ментальную маскировку на себя не надевала.
Дом и в самом деле был полон гостей — я это тоже не глазами увидела, а восприняла на ментальном уровне. Здесь были представители не только клана Эльеннов, но и других кланов: «своих» я уже отличала от прочих, в их присутствии была особая эльенновская печать, метка, идентификатор. Что-то вроде штрих-кода. Да, свадьба лорда — значительное событие во всём вампирском сообществе, а не только в пределах клана.
Аида была уже здесь, её я тоже чувствовала. Рядом с её ментальным профилем находился профиль Эрики, я отметила это со сдержанным недовольством. Я обещала себя ограничивать по этой теме, не реагировать болезненно, но совсем смириться не могла. Я органически не принимала, не переваривала подлость. То, что она сделала со мной — тщательно спланированная, продуманная попытка убийства, и в моих глазах её не оправдывали никакие эмоциональные мотивы (любовь к Аиде, ревность, тоска по их прежнему формату отношений и так далее). Да, Тьерри тоже много грешил, но он проработал свои грехи ещё там, в той жизни, усвоил уроки и в этом воплощении ненавидел то, что сам делал когда-то. Впрочем, ненависть — сильное слово. Скорее, это было для него категорически неприемлемо на каком-то клеточном уровне. Допускать носителей чуждой морали в своё окружение, мириться с их присутствием его душе было очень тяжело, и Эрика оставалась единственным пунктом моего расхождения с Аидой. Это не значило, конечно, что Аида одобряла поступок сестры, но тот факт, что она не относилась к ней так же, как я — с глубоким отторжением и неприязнью — мне было непросто принять. Мне оставалось только проглотить это и смириться. Чёртов компромисс.
Наверно, один из моих уроков на это воплощение — научиться искренне прощать. Но как, скажите мне, прощать подлость? Как прощать коварство? Как простить, когда в глаза тебе с милой улыбкой говорят «давай дружить», а за спиной держат нож? Вот как?!
Но простить — не всегда значит оправдать. Простить — это отпустить свою обиду, гнев, ненависть, не позволяя яду злобы отравлять существование. Простить — это освободить свою душу из тюремной камеры, в которой она пребывает, пока ненавидит обидчика. Возможно, мне было бы легче это сделать, если бы Эрика не попадала в моё поле зрения больше никогда. Каждое её появление травмировало меня, цепляло, бередило рану, не давало ей до конца покрыться струпом и зажить под ним. Но она была членом моей уже почти состоявшейся семьи. И мне предстояло терпеть её до конца жизни. Пусть не ежедневно, но — мириться с её присутствием.
Все эти мысли и чувства я тщательно упаковала в кокон ментального щита, каким бы моветоном это ни было. Плевать на этикет. Мне не хотелось снова поднимать с лордом Эльенном тему под названием «какого чёрта я делаю в клане, если не уважаю членов своей семьи?» Я не уважала Эрику, не могла уважать. Я знала, что она продолжает меня ненавидеть и считать соперницей, отнявшей у неё Аиду. Она была одержима Аидой. Это было что-то на грани душевного нездоровья. Кстати, те же самые вопросы по поводу неуважения к членам семьи относились и к ней, но у отца, видимо, не обходилось без некоторых двойных стандартов. То, что вызывало претензии ко мне, прощалось Эрике. Ей можно было меня ненавидеть, а мне её — нет.
Хотя, быть может, я и ошибалась. Я не знала всего, что происходило между отцом и дочерью; может быть, он и её пытался вразумить. Скорее всего, пытался — при его-то стремлении сглаживать углы и поддерживать мир и равновесие. Но он мог заставить нас лишь соблюдать нейтралитет, но не любить друг друга. Внушить нам родственные чувства было не под силу никому.
Меня ждала уже знакомая комната с камином — гостиная-спальня. В глаза мне бросилось, алым пятном выскочив на меня, моё платье на безголовом манекене. Рядом на тумбочке — венок и шкатулка с колье.
Странная это была свадьба: без подружек невесты, без обручальных колец... И, похоже, никто не собирался помочь мне надеть и застегнуть платье, а ведь его покрой определённо требовал ассистентов. Сняв пальто, я опустилась в кресло. На улице потеплело — днём плюс десять-пятнадцать, но ночью температура ещё могла опускаться до нуля; отопление в доме, судя по всему, включалось только на ночь, да и то весьма экономно. В этой комнате было градусов двадцать — за счёт протопленного камина, а в остальном доме — около пятнадцати. Скользя взглядом по платью, я ёжилась... Оно состояло только из юбки и корсета, сверху — ничего, голые плечи и руки. Начало церемонии — в полночь; интересно, во сколько стартует отопление? Это для меня был отнюдь не праздный вопрос, а вполне насущный. Если хотя бы в двадцать три часа — может, дом и прогреется чуть-чуть, не так страшно оголять плечи. Юбка — до пола, и у меня возникла мысль не снимать тёплые колготки: всё равно не видно. И плевать, что они чёрные, а туфли — красные. Везёт вампирам: кровушки дерябнул — и хорошо, тепло... А мне... может, тоже кой-чего дерябнуть для сугреву? Я открыла бар: кроме вин и моего любимого шампанского — коньяк, виски и водка. Или — не комильфо? Неловко, наверно, если невеста будет слегка подшофе? Я закрыла бар и вернулась в кресло, вся в сомнениях.
Почуяв приближение Аиды, я невольно выпрямилась в кресле: унылая вялость сменилась радостным, чуть взволнованным тонусом. Аида всегда производила на меня такое живительное, светлое действие — рядом с ней я воскресала и ничего не боялась.
Она вошла — ещё в своей чёрной форме и без намёка на праздничную причёску. С началом службы она очень коротко стриглась в парикмахерской для сотрудников службы безопасности; обслуживание там было бесплатное, хоть каждый день ходи, но набор стрижек, дозволенных по дресс-коду, весьма ограничен. А точнее, всего три: бокс, полубокс и армейская, как у морпехов США. Женские причёски не предусматривались, так как вся служба состояла только из мужчин. Аида могла позволить себе и личного стилиста — лорд она или где? — но предпочла максимальную практичность и дешевизну. За две недели до свадьбы она начала отпускать верхние пряди, чтобы можно было сделать укладку попышнее. Сейчас сверху было сантиметров двенадцать.
От её ласкового взгляда мне вмиг стало тепло. Несколько секунд Аида стояла, любуясь мной, потом подошла и присела около кресла на корточки, осторожно и нежно коснулась пальцами моих волос.
— Красавица моя... Просто куколка! Тебе самой нравится?
— Меня больше заботит вопрос, как потом всю эту красоту расплетать-разбирать, — с нервным смешком ответила я.
Её взгляд стал вопросительным, ртутный блеск обнял моё сердце мягким холодком.
— Ах, да, — сообразила и спохватилась я, снимая ментальный щит, о котором забыла.
Я знала: с её стороны этот вопрос — не от подозрения меня во враждебности и скрытности, не потому что «моветон». Причина у этой вопросительной амальгамы — только одна: «Тебя что-то беспокоит? Я могу чем-то помочь?» Помочь мне, рассеять мои страхи, успокоить, сделать так, чтобы мне было хорошо — вот всё, чего она хотела. И моё сердце не могло не сжиматься от нежности в ответ.
Спустя пару мгновений она уже сидела в кресле, а я — у неё на коленях, в прочном кольце объятий: никуда не деться из него, не отвертеться от проницательно-ласкового взгляда.
— Что, солнышко? Что такое?
— Да так, немного не по себе, — нехотя созналась я.
— Я знаю, что у тебя уже аллергия на «всё хорошо» и «ничего страшного», поэтому говорить так не буду, — чуть улыбнулась Аида, но её глаза оставались серьёзными и внимательными.
— Спасибо и на том, — усмехнулась я.
До начала церемонии оставалось чуть меньше пяти часов, а я уже чувствовала усталость. Макияж лежал на моём лице маской, от причёски болела голова... А может, и от этого тревожного напряжения болела. Виски сдавливало, в глубине лба ныло. Я в последнее время не принимала никаких лекарств, кроме капель лорда Эльенна — не было необходимости, но сейчас я бы не отказалась от таблетки обезболивающего. Впрочем, нежное сострадание Аиды уже приносило облегчение. Я уткнулась в её лоб своим... И тут же спохватилась: не испачкала ли я её своей косметикой?
— Ой... — Я вытерла ей лоб пальцами, хотя каких-то особенных следов на её коже не было заметно. И вздохнула: — Тьфу ты, не расслабиться даже... Как напрягают меня эти парадные церемонии!
— Потерпи чуть-чуть, милая. Скоро всё закончится, — улыбнулась Аида.
Больше всего хотелось смыть всё это, забраться в ванну с лавандовой пеной, а потом нырнуть в постель. И чтобы все от меня отстали... И тут же мне стало совестно за такое желание: роскошно-алое, потрясающее в своём великолепии платье бросало мне немой упрёк. Ведь сегодня — такой день! Я наконец-то официально становлюсь женой Аиды... Нет, дело не в том, что мне не хотелось этого, но я бы предпочла обойтись без всего этого сборища, без такого привлечения внимания к моей скромной особе.
— Я тоже не люблю церемонии, радость моя, — сказала Аида. — Но... Что поделать, положение обязывает.
— Неужели нельзя было как-нибудь... потише всё это сделать? — вздохнула я.
— Увы, солнышко, никак. Нас не поняли бы в сообществе. — Аида осторожно, чтобы не испортить мне макияж, поцеловала меня в уголок губ.
— Да я знаю, — поморщилась я устало. — Это даже не вопрос был, а так — просто пожаловаться и поныть.
— Прекрасно тебя понимаю, — с шутливыми искорками во взгляде, направленном на мои губы, ответила она. — Меня вот тоже бесит тот факт, что мне даже поцеловать тебя толком нельзя — а то всё размажется... Сидишь красивая, как торт, и не откусишь — рано! Это ущемление прав лордов, я считаю!
— Ну... — Я игриво приподняла бровь, передразнивая это «фирменное» эльенновское движение. — Помаду можно поправить, если что.
— М-м... Ну, если так... — И её губы приблизились, обдавая меня страстным жаром дыхания.
Вдруг Аида замерла в миллиметре от поцелуя. Я уже знала, почему — ментальная связь.
— Извини, отец зовёт срочно, — с досадой вздохнула она.
Всё, что она позволила себе перед тем, как выскользнуть из комнаты — осторожный поцелуй-касание в угол губ.
Я опять осталась одна, считая минуты до полуночи. Головная боль не отпускала, напряжение и усталость нарастали, окончательно похоронив под собой радость. Горько было, что в этот счастливый день — как бы то ни было, наше с Аидой соединение однозначно расценивалось мной как событие со знаком «плюс» — моё самочувствие оставляло желать лучшего. И прилечь, зараза, нельзя: причёска помнётся — столько времени на неё было угрохано, будь она неладна!..
Сидя в кресле, я пыталась представлять себе озёрную гладь в нежных голубовато-розовых сумерках в первые минуты после заката. Не потому что хотела всё-таки освоить тот приём с незаметным щитом, а просто чтобы это мучительное напряжение немного отпустило.
Раздался стук в дверь.
— Мадемуазель Алёна, вы разрешите? — послышался голос князя Огнева.
Фиг вам, а не внутренний покой. Хоть моё отношение к этому господину и смягчилось в последнее время, но момент для общения был не самый подходящий. Моё лицо сейчас, должно быть, напоминало сердитый смайлик с ртом в виде квадратной скобки уголками вниз. Очень, очень не хватало мне клыков... Но светской вежливости никто не отменял.
— Да, князь, войдите, — проговорила я.
Он вошёл — как всегда, безупречно одетый и любезный. И тут же чутко уловил моё настроение:
— Я не вовремя, миледи? Быть может, мне уйти?
Я пожалела, что отключила ментальный щит, а восстанавливать его прямо сейчас было слишком поздно. Могла ли я быть уверена, что факт моего неважного самочувствия не разнесётся среди гостей ненужной сплетней?
Князь Огнев тут же принял крайне серьёзный вид.
— Вы можете полностью полагаться на мою сдержанность, мадемуазель, — заверил он. — Сплетничать о дамах — не в моих правилах.
— Присаживайтесь, любезный князь, — придавая себе более или менее прямую и приличествующую для светского общения позу в кресле, пригласила я.
— Благодарю вас, — поклонился Огнев.
Пару мгновений он, однако, медлил, осторожничал: нет ли у меня в руках флакона с духами, который мог брызнуть ему в лицо, или огнетушителя, который я могла уронить ему на ногу? Я невольно засмеялась.
— Всё в порядке, никакой опасности нет... вроде бы. Огнетушителями размахивать я в ближайшее время точно не собираюсь.
— Уф, — издал князь комичный вздох облегчения.
Первым делом он в цветистых и изысканных выражениях поздравил меня с готовым свершиться счастливым событием, а потом поделился новостью:
— По удивительному совпадению и мой матримониальный статус вскорости изменится. Я женюсь.
В моей голове моментально вспыхнула картинка-воспоминание: вампиры, спящие вповалку после церемонии моего принятия в клан Эльеннов, рука дамы в зелёном платье на причинном месте князя...
— Как, неужели тот «пердимонокль» имел столь серьёзные последствия? — вырвалось у меня. — Ваша избранница — та, о ком я думаю?
— Вы угадали, миледи, — вздохнул Огнев с тенью лёгкой грусти.
— О Боже, какая прелесть! — не удержалась я от смеха. — Но это же... очаровательно, князь! Я вас от души поздравляю! Неужели мы дождались этого знаменательного момента? Заядлый холостяк князь Огнев попал в плен уз Гименея! Кто бы мог подумать, а?!
Тот опять слегка вздохнул — видимо, с грустью о своей уходящей в прошлое холостяцкой жизни.
— Благодарю вас за поздравление, миледи... Как вы весьма тонко почувствовали, я действительно чуть сожалею об утраченной свободе, но это сожаление временно и мимолётно. Моя очаровательная избранница того стоит. Эта достойнейшая мадемуазель прекрасна во всех отношениях.
Невеста князя не состояла с ним в кровном родстве, поскольку тот имел к клану весьма отдалённое и опосредованное отношение — через уже расторгнутый брак своей племянницы с лордом Эльенном. Этой достойнейшей мадемуазель, как и князю, предстояло вступить в свой первый брачный союз; из весьма осторожных и уважительных формулировок Огнева я поняла, что это была слегка (по меркам продолжительной вампирской жизни) засидевшаяся в девушках уже не очень юная особа. Она представляла собой самый совершенно безупречный образец из всех безупречных образцов совершенства, безупречность которого достигала поистине небесных высот безукоризненности — прелестнейшая Мадонна, чья чистейшая прелесть служила недосягаемым образцом, коего не могли достичь прелестнейшие из прелестных и чистейшие из чистейших; она была абсолютом божественного идеала... или идеалом абсолютного божества, чья божественность не подвергалась малейшему сомнению и превосходила в своей непомерной ослепительности даже самих античных божеств. Самых античных и самых ослепительных из всего пантеона. Достойнейшее и драгоценнейшее украшение его скромной холостяцкой обители, светочем мудрости и покоя оно озарило его простой угол, и ни один из старинных мастеров не обладал достаточным художественным даром, способным запечатлеть всю неизречённую и благословенную благодать, отразившуюся на её светлом челе гением блистательной и благородной чистой красоты. И жизнь, и слёзы, и любовь вернула она бедному рыцарю, сумрачному и бледному, в одно чудное мгновенье, и никакому лукавому духу, никакому злобному гению отныне не под силу было свернуть её верного паладина с пути истинного коварными соблазнами и язвительными речами. Хоть и отдавался он в прошлом женолюбию безоглядно и беспечно, отягощая свою праздную душу хладным ядом распутства, но то — в прошлом, ушедшем безвозвратно! И неважно, какова она по счёту в его донжуанском списке — сто тринадцатая или двести двадцатая — она отнесётся к его прошлому с кроткой мудростью и без гнева.
— Кхм, я немного запуталась в превосходных степенях божественных идеалов, — смущённо созналась я. — Боюсь, что моё воображение, скромнейшее из скромных, неспособно в полной мере представить... мнэ-э, всей божественной прелести и идеальной образцовости, коей, вне всяких сомнений, обладает ваша безукоризненная избранница. Но я абсолютно не сомневаюсь, что сия достойнейшая дама является... э-э, абсолютом чистейшей ослепительности. Поэтому позвольте мне, князь, ещё раз вас искренне поздравить с обретением столь... э-э, несравненной второй половинки, обладающей поистине умопомрачительной и неизмеримой... эм-м, бездной ослепительнейших достоинств.
Если любовно-клыкастые похождения князя с человеческими девушками вызывали лишь сдержанное недовольство его родни, то вольностей с девушками-вампирами (пусть и слегка засидевшимися в ожидании брачного предложения) ему категорически не простили — в первую очередь, семья дамы в зелёном. И он обязан был поступить как честный челове... кхм, то есть, вампир. Впрочем, после более близкого общения со Стефанией-Беатрисой (так звали незамужнюю обладательницу зелёного туалета) он удостоверился в её антично-божественной образцовой прелести — чистейшей, как безупречный бриллиант. И боже вас упаси ассоциировать слово «античный» с возрастом невесты! Это ни в коем случае не намёк ни на что!!! Нет, нет и ещё сто сорок шесть раз нет! Это — исключительно о неземной, ослепительной прелести этой легконогой лесной нимфы, этой очаровательной шаловливой дриады, которая одним судьбоносным движением руки безоговорочно и безапелляционно приговорила князя к счастью. О роковая соблазнительница, о дивная чаровница, как причудливо твоё колдовство! Коснулась «жезла любви и скипетра страсти», а украла сердце.
В общем, князь со своим «пердимоноклем» изрядно поднял мне настроение.
— Мда, старина, — смеялась я. — Вот это вы влипли так влипли! И снова поздравляю вас со скорым обретением семейного очага! Исключительно рада за вас! Я надеюсь быть представленной вашей очаровательной «дриаде».
— Всенепременно, миледи, — церемонно поклонился Огнев. — Драгоценная Стефания-Беатриса здесь. Я с величайшим удовольствием представлю её, как только вы соизволите сойти к гостям. Рад был перемолвиться с вами словечком, прекрасная миледи... С вашего позволения, я должен вернуться к своей госпоже и повелительнице: боюсь, как бы моё отсутствие не истолковали неверно.
К своему счастью, князь разминулся с Аидой: уйди он на пять минут позже, несдобровать бы ему! Вернувшись, та заняла прежнее место в кресле, а я — у неё на коленях.
— Ну, как ты тут, моя радость? Вижу по твоим глазкам, тебе лучше. — И, нахмурившись, повела чуткими ноздрями: — Я чую Огнева... Этот мартовский Казанова опять к тебе клеился?
— Нет, всё, отбегался наш ловелас, — засмеялась я.
И поведала историю огневского «пердимонокля» и его более чем серьёзных последствий. Аида хмыкнула.
— А что ему помешает остаться ходоком, даже будучи мужем прекрасной дриады?
— Ну нет, я почему-то уверена, что у них всё будет хорошо. — И я, вспомнив восторженно-одухотворённое лицо князя, расписывающего превосходные степени божественности своей нимфы, опять рассмеялась.
Аида снова хмыкнула.
— Ну что я могу с собой поделать... Уморительный субъект этот Огнев, — сказала я в оправдание своего веселья. — Вечно с ним что-нибудь приключается. Но с нимфой в зелёном... Вот уж всем приключениям приключение! Я не могу лишь однозначно отнестись к тому, как он дерзко сравнивает себя с Пушкиным, — добавила я, чуть поморщившись. — Тут он, по моему мнению, хватил лишку, жонглируя всеми этими цитатами, которые, конечно, всякий культурный человек узнает. Помнится мне, он и сам пописывал какие-то стишочки... Но мне кажется, это большое нахальство. Ну, разве что по части женолюбия — да, тут есть скабрёзная параллель, но вот по части всего остального — увы, увы. Что, впрочем, не отменяет его общей комичности.
— Сей субъект, между прочим, в течение долгого времени весьма угождал моему отцу тем, что разделял его страсть к собиранию рукописей, автографов, старинных книг и прочих разных раритетов, — сказала Аида. — Многие из них он специально добывал, чтобы передать отцу, чем заслужил его благорасположение. Точной даты рождения князя я не знаю, но, судя по всему, он родился в середине восемнадцатого века. Так что он даже постарше Пушкина будет. — И Аида добавила со сдержанной улыбкой: — Что ж, если он тебя веселит — пусть. Во всяком случае, гораздо лучше, когда ты смеёшься.
Сжав мои пальцы, она прижала их к своим губам. Задумчивая, грустноватая нежность в её глазах заставила моё сердце сжаться и заныть. Какое-то странное мимолётное выражение, промелькнув в них, всколыхнуло во мне тревогу. Не слишком ли много я смеюсь? Не отольётся ли мне этот смех слезами?
Аида не говорила мне обнадёживающих, успокоительных слов. Она просто прижала мою руку к своему сердцу и смотрела с этой печально-нежной амальгамой в глазах. А я чувствовала, будто погружаюсь в ледяную воду. «Не надо, милая», — тепло ёкнула во мне симфония, и её свет победоносно разгонял холодный мрак страхов. Сердце уже не леденело — оно плакало тёплыми слезами.
Аида взглянула на часы.
— Уже девять... Надо бы и мне заняться причёской, если ты не против. Насчёт платья не волнуйся, я помогу тебе одеться. Времени ещё куча.
Я знала, что за причёской она пойдёт к Эрике, но было уже как-то всё равно. Ничто во мне не шевельнулось от этой мысли, амальгама глаз Аиды засела у меня под рёбрами серебристым клинком, от которого становилось трудно дышать. Что-то неотвратимое. Что-то, чему я не могла воспрепятствовать. И то, что Аида не утешала, не говорила набившее оскомину «всё будет хорошо», подтверждало мои предчувствия.
Прошёл час в этом параличе и немоте, прежде чем я смогла шевельнуться, подняться с кресла и нетвёрдыми шагами направиться к бару. Открыв дверцу, я осмотрела бутылки и... закрыла бар. Чувствовала: хмель мне не поможет, не снимет тягостные чувства, наоборот — усилит тоску. На столе стояло большое блюдо с фруктами, среди них — роскошная клубника. Я соблазнилась, попробовала ягоду. Э, нет... Не хватало ей сладости — кисловата и водяниста, хотя и невероятно красива. Тепличная, конечно. Она радовала лишь глаз.
В томительном вакууме тянулось время. Под сердцем у меня будто чёрная дыра открылась — ненасытная, безутешная. Мной овладело двигательное беспокойство: я не могла усидеть на месте и пяти минут — вскакивала, расхаживала из угла в угол, глядела в окна, потом отходила внутрь и присаживалась... Ненадолго, впрочем. Около одиннадцати я пощупала радиаторы: они потеплели.
Я остановилась перед платьем. Аида обещала помочь, но снова где-то застряла... Сзади у корсета была шнуровка — без помощи никак не обойтись. Впрочем, едва мой вздох растаял в воздухе, Аида появилась на пороге — в чёрном смокинге с белой бабочкой, с завитыми и уложенными на одну сторону верхними прядями. Виски и затылок, на мой вкус, можно было и не стричь так коротко, но в целом её образ приятно защекотал мне сердце. Аиде вообще чрезвычайно шли приталенные, подогнанные по фигуре брючные костюмы: они подчёркивали её безукоризненное (не в огневском смысле) тело и стройные сильные ноги, но не делали её мужеподобной. Несмотря на то, что граф оставался в ней, сила её была не мужской, а грациозно-кошачьей. Родись она животным, это непременно был бы чёрный ягуар с бархатной лоснящейся шерстью. Я уже не раз говорила, что её зевающая клыкастая пасть неизменно повергала меня в состояние слюнявого олигофренического восторга под названием «кто моя сладкая кися?!» Серьёзная такая пасть с внушительными клыками, принадлежащая опасному зверю.
Замурлыкала, ластясь к сердцу пушистым шариком, и симфония, и сама Аида. Одной рукой я обнимала её за шею, а другой чесала «точку кошачьего удовольствия». От нежности хотелось плакать.
— Уже совсем скоро, — шепнула она ласково. — Пора одеваться.
Я ухитрилась влезть в платье, не повредив причёски и не испортив макияжа, и Аида затянула шнуровку на спине. Её ладони скользнули по моим открытым плечам, а взгляд, приятно-жгучий, окинул меня с головы до ног.
— По-моему, чего-то не хватает, — сказала она, двинув бровью.
Вокруг моей шеи застегнулось колье, венок занял своё место на моей голове, и губы Аиды обожгли дыханием область седьмого позвонка, прильнули к коже.
— Вот теперь порядок. Принцесса моя... Самая настоящая.
Мы спускались по парадной лестнице. Всё было как в день моего принятия в клан: гости, светильники, моя рука с перстнем на руке Аиды. Из всех дам Эрика единственная позволила себе красное платье, да ещё и точно совпадающее по оттенку с моим, хотя и другого покроя: до колен — облегающее, а ниже подол расширялся рыбьим хвостом. Декольте и горло были закрыты, а руки и спина — открыты. Слегка намекая на мой венок, на её высокой причёске красовалась единственная алая роза. Конечно, всё это — вызов мне, намеренный плевок в правила хорошего тона, очередная ревнивая выходка, но мне, если честно, было уже всё равно. Я не удостоила её малейшей реакцией, хотя она, наверно, рассчитывала, что я буду в бешенстве. Но и гостям был очевиден этот язык нарядов, некоторые дамы многозначительно переглядывались. Мой взгляд, скользнувший по этим дамам, дышал арктическим ветром, и они скромно потупились. Мне дела не было до Эрики — пусть выставляет себя в глупом свете, если ей охота.
В зале звучала музыка: в неприметном углу устроился квинтет с синтезатором. Наше с Аидой появление и спуск по лестнице сопровождалось торжественным «Свадебным хором» — синтезатор звучал как орган; среди гостей мы ходили под «Токкату», ставшую столь широко известной в исполнении оркестра Поля Мориа. А потом я уже не обращала внимания на музыкальное сопровождение, хотя список композиций мы с Аидой и лордом Эльенном утверждали вместе.
Князь Огнев не преминул представить мне свою несравненную и ослепительную избранницу; оттенки зелёного туалета, в котором она была, когда случился тот достопамятный «пердимонокль», назывались вердепомовый, вердрагоновый и цвет влюблённой жабы, а сейчас она украсила себя платьем цвета бедра испуганной нимфы. Ну а сам князь облачился в костюм прюнелевого оттенка. (Ежели ты, милый читатель, не можешь себе представить сих цветов, да поможет тебе всезнающая шайтан-машина по имени «Гугл»). Что же представляла из себя роковая чаровница, пленившая сего вольнолюбивого мужа? Видели ли вы когда-нибудь маленькую обитательницу Африканского континента, антилопу дикдик — с огромными тёмными глазищами, остренькой мордочкой и ресницами такой длины, что на них можно взлететь? Это самое точное описание прекрасной Стефании-Беатрисы — самой трепетной из всех ланей, самой кроткой, с крошечным ротиком, всегда сложенным в микроскопическую улыбочку. Она никогда не размыкала его широко, так что казалось, будто у неё и клыков-то нет вовсе. Помилуйте, какие клыки — с этаким-то строением лица? Острее — только у муравьеда. При взгляде на него в голову залетала шальная мысль, что сия поэтическая особа была способна на поистине смертоносный засос. Или же возникала аналогия с комаром, вонзающим свой хоботок, тем более что её голос, высокий, зудяще-жеманный, доносившийся сквозь узкую трубочку рта, удивительно напоминал звук, который так часто раздаётся летней ночью, после того как выключишь в комнате свет. Самая стройная голодная комариха не могла бы сравниться с ней изяществом и воздушной лёгкостью фигуры, длиной и гибкостью лапок! Одним словом — удивительное создание, безусловно, достойное самых выспренних, небесно-высоких эпитетов. О, эти влажные оленьи (или фасеточные?) глаза! Они смотрели прямо в душу с демонической пристальностью или пристальным демонизмом, и, казалось, хоботок её рта выпивал душу до дна, всасывал в себя сознание, а опустошить сердце ему — раз плюнуть, всё равно что коктейль через соломинку втянуть. Лучше не попадаться к этой Лорелее в сети — завлечёт, зачарует, обольстит... и оставит от вас одну пустую оболочку.
— Да, вы пропали, князь, — сказала я, понимающе качая головой. — Сообщество вампиров-холостяков потеряло одного из самых стойких представителей.
— Зато сообщество добропорядочных, любящих семьянинов вот-вот приобретёт ещё одного члена, — жеманно прозудела Стефания-Беатриса сквозь хоботок рта, беря будущего супруга под руку.
— Да, дорогая, — с жаром согласился с ней князь.
Но я готова поклясться, что на его лбу невидимыми чернилами было написано: «Помогите!» Толпа романтичных барышень, может, и кинулась бы спасать князя от брачных цепей, но рядом с ним был надёжный страж — Стефания-Беатриса. Последнее, что в своей жизни услышала бы неосторожная соперница — это звук «з-з-з-з» и ветерок от трепетания гигантских комариных крыльев. А дальше — смертоносный хоботок и откачка крови со скоростью два литра в секунду.
Все светильники, кроме двух напольных, были погашены. Мы с Аидой стояли по разные стороны маленького круглого столика на одной ножке, разветвляющейся на три части, а лорд Эльенн — между нами. Уже самые важные из гостей сказали свои напутственные слова, проведён длинный ритуал поклонения (мы сидели на двух высоких троноподобных креслах, а гости подходили и кланялись, произнося: «Счастья и процветания!»). Обошлось без диких обычаев вроде обескровливания жертвы — гостей в банкетном зале ждало цивилизованное угощение в тёмных винных бутылках. Настал черёд свадебных подношений. Мы воздержались от набитых конским волосом шёлковых ушей и прочего «юмора» в виде слуховых аппаратов, холодильников и пылесосов; я поднесла Аиде плюшевую чёрную пантеру, а она мне — сонет «Я помню вас», написанный на настоящем пергаменте из козьей кожи — современного изготовления, конечно. Лист был свёрнут в трубочку и уложен в тёмно-коричневую деревянную шкатулку. Моё подношение вышло простецким и наивным, но по обычаю здесь ценилась не дороговизна подарка, а его смысл: у меня — простой, нежный и интимный, у Аиды — более изысканный, пронзительный.
— Итак, дорогие Аида и Алёна, — торжественно-прочувствованно проговорил лорд Эльенн. — Возлюбленные дети! Ваша история — непростая, уходящая корнями глубже, чем кто-либо может представить. Только вам двоим известна глубина этого подземного фундамента... Ну и я благодаря удивительному стечению обстоятельств и пересечению судеб имею возможность чуть-чуть представлять себе его масштабы. Это — ваше достояние, опыт ваших душ, с которым не всегда бывает просто справиться. Очень трудно выйти с достоинством из этого испытания. Органично вплести прошлое в ткань настоящего так, чтобы оно стало источником не боли, но мудрости и счастья в будущем — большой труд, но необходимый... Необходимый для продолжения жизненного пути. Сегодня, дорогие дети, вы подошли к решающей точке — точке, в которой ваши судьбы будут скреплены в союз. Серьёзно ли вы отнеслись к его заключению? — Лорд Эльенн посмотрел на Аиду.
Та, согрев меня ласковым взглядом и прижимая к себе подаренную мной «кису», кивнула:
— Да.
Вопросительная космическая бездна обратилась на меня. Что я могла ответить, держа в руках письменное свидетельство того, как Аиде удалось вплести прошлое в своё настоящее? Эти строки создал не граф, а она сама, забывшая, как писать стихи, но возродившая в себе это умение. В них она обращалась и ко мне нынешней, и к той части меня, что осталась в прошлом. С моих губ слетел неизбежный, единственно правильный ответ:
— Да.
В торжественную паузу, которую величественно тянул лорд Эльенн, Аида вставила слова — и от них моя душа задрожала росинкой в чашечке цветка:
— Милая, мы завершаем то, что не смогли тогда. Тогда в силу многих обстоятельств это было невозможно, да и мы были другими. Сейчас мы — уже не те, кем были когда-то. Мы стали старше на много веков. Многое изменилось. Но этот союз соединяет не только тех, прошлых нас. Он соединяет нас нынешних. У нашего нынешнего знакомства было бурное начало и стремительное развитие, но теперь мы понимаем, что это — вторая книга. Если начать её читать, не открывая первой, многое покажется странным и непонятным, но теперь мы знаем весь сюжет с самого начала. — Одна секунда ласкового, щекочущего моё сердце молчания — и Аида обратилась к отцу: — Пап, извини, что перебила. Продолжай.
— Ничего, детка, это очень важное дополнение, с которым я полностью согласен, — отозвался тот. И добавил мудро и тактично: — Может, и Алёне есть что добавить?
Слов Аиды не было в сценарии. Но разве можно прописать заранее ту чуть грустную нежность, с которой симфония окутывала моё сердце? Могли ли прошлым летом те двое — незнакомка на дорогой машине и разочаровавшаяся в своём бойфренде подвыпившая обитательница уютной норки с книжками — знать, как далеко заведёт их это несуразное на первый взгляд знакомство? Жила себе и жила эта особа в одеяльном коконе, в своём тихом и предсказуемом привычном «хреново», не подозревая о своих трёх процентах сумрака. Жила, пока не пришлось из привычного «хреново» прыгнуть в непривычное, непонятное и жуткое «ещё хуже». Но теперь шкала оценки жизненного состояния так перепуталась, что уже нельзя понять, что на самом деле было «хреново», что — «ещё хуже» и существовало ли в природе «хорошо». И в какой оно находилось стороне — позади или впереди. Поневоле закрадывалось подозрение, что шкала-то — нерабочая. Не та. И нет никаких «хорошо» и «плохо». И «задницу» мы часто создаём сами. А может, это и не «задница» совсем, а «учебная атака»? И тот, кто её насылает — не непонятная злая сила, а учитель? И надо научиться её выдерживать и отбивать, извлекая уроки?
Казалось бы, всего несколько месяцев прошло с того рассвета на озере, когда наш с Аидой дым улетал к бледнеющим звёздам, а пропасть между мной тогдашней и мной нынешней была уже больше, чем между мной и Тьерри.
Всё это я не произнесла вслух, но эхо отзывалось в глазах Аиды отсветом задумчивой нежности.
— Мне больше нечего добавить, — сказала я.
Не «нечего», а «больше нечего» — существенная разница, и лорд Эльенн понимал, о чём я. Он тоже слышал.
— Хорошо, дитя моё, — молвил он. — В таком случае перейдём к заключительной и самой важной части церемонии. Итак, Аида... Обращаюсь к тебе сейчас, оставив в стороне титулы и должности: согласна ли ты взять в супруги Алёну и идти с ней по пути любви рука об руку?
— Она уже моя жена, и несколько шагов по пути любви мы уже сделали, — улыбнулась та. И добавила: — И, конечно, будем продолжать идти. Да, согласна.
— Сделать-то вы сделали, но и формальности соблюсти надо, — резонно заметил лорд Эльенн. — Что ж, твой ответ получен. Теперь ты, Алёна. Хочу напомнить, что не так давно ты вступила в клан Эльеннов, и это подтверждает перстень, принявший тебя в качестве своей хозяйки. Это был первый шаг, и сейчас ты стоишь на пороге второго, после которого всё станет ещё серьёзнее. К Аиде я обращался безотносительно её положения, а в твоём случае есть необходимость поднять этот вопрос.
— Милорд, я знаю, КТО Аида, — сказала я. — Когда мы познакомились, она ещё не была тем, кем сейчас является. Когда её положение изменилось, она спросила меня, хочу ли я в этих новых обстоятельствах быть с ней, следовать за ней. Тогда я не видела для себя иного выбора. И сейчас он не изменился. Отказаться от неё — это перечеркнуть то, что мы с Аидой только что сказали в своих дополнениях «не по протоколу». И просто подрубить саму себя на корню. И завянуть. Обесточить себя, выдернуть вилку из розетки. Единственный вариант для меня — следовать за ней до конца. Поэтому мой ответ на все вопросы, которые вам нужно задать, соблюдая формальности, — да. «Да» по всем пунктам.
— Хорошо, — кивнул лорд Эльенн. — В таком случае властью, данной мне сумраком...
В этот миг что-то то ли хлопнуло, то ли щёлкнуло. Я не поняла, что произошло: Аида вдруг оказалась рядом со мной, но как она перемещалась, я не успела заметить. Ещё секунду назад она стояла по другую сторону столика и — резкая смена кадра. Шелестящей волной среди гостей прокатилось глухое «ах!»
— Аида? — Неотрывно глядя ей в лицо, я тронула пальцами её щёки, скользнула по плечам. Нутро застыло ледышкой.
У Аиды из плеча торчал дротик наподобие тех, которыми стреляют в животных для временного усыпления. Сумрак ли услужливо подбросил мне это знание или просто вспыхнула догадка — я знала, что не снотворное в этом летающем шприце. Яд!
Зажёгся свет.
Но что происходило со временем? Я будто в стоп-кадр попала: вокруг все замерли — кто с открытым ртом, кто с закрытыми глазами... А среди них — вампир с гладко зачёсанными тёмными волосами и бугристой, неровной кожей на лице. Это был стрелок. Он ещё держал руку с пневматическим пистолетом вытянутой вперёд, а его верхняя губа приоткрывала клыкастый оскал. В глазах — недоумение, ужас и злоба: получилось не так, как он хотел. Какая-то путаница с целями... В кого он стрелял — в Аиду, в меня? Или сначала хотел в неё, но потом перевёл пистолет на меня?
Всё это промелькнуло в моей голове за долю секунды: открытые рты не успели закрыться, а моргнувшие глаза — разомкнуть веки. А уже в следующую долю этой страшной, гудящей, пульсирующей секунды я ощутила набухание ледяного сгустка энергии, готового сорваться с моего сжатого кулака с перстнем на пальце.
Скорбный гул заложил мне уши, ярость и горечь тисками сжали моё сердце. Плюшевая пантера лежала на полу, уроненная Аидой... Моя киса. Моя родная... Уничтожить гада, поднявшего на неё руку! Стереть в порошок, разорвать на атомы, размазать тонким слоем по полу.
Всё зависло, застыло вокруг меня, я жила в десятки раз быстрее окружающих. Никто не мог меня остановить; то, что на бумаге занимает целый абзац, в реальности мелькало за крошечную долю мгновения.
«Бух, бух, бух», — пульсировала ледяная ярость в кулаке. Стрелок ещё не опустил руку, к нему бросились, но очень медленно ползли к цели телохранители. Куда они смотрели? Почему они это допустили? Служба безопасности совсем уснула, что ли? А сама Аида, а лорд Эльенн? Сутками работали, ночами совещались — и вот тебе на!
«Бух!» — ухнуло пространство, и стрелок с перекошенным, сплющенным лицом полетел в толпу гостей. Те шарахнулись в стороны, и время, кажется, оттаяло: на пол стрелок шмякнулся уже с нормальной скоростью.
Ещё удар, ещё, ещё! Я всаживала их в него один за другим, а он лежал распластанный на полу, как безответный манекен. Он даже не успел выставить щит, я вырубила его.
За Аиду! Получи, получи, сволочь!
«Сумрак — это я!»
Я видела зал как бы сверху, как будто выросла до потолка. Аида тогда, во время экзамена, назвала это «режимом Халка-уничтожителя». Телохранители бросились к лорду Эльенну — а толку? Стрелок был один, и я его уже обезвредила. Аида... Аида!
Выдернув дротик из плеча, она осела на пол — её поддерживали двое ребят из охраны. Бледная — даже губы посерели, веки устало прикрыты. Я перевела полный жгуче-ледяной ненависти взгляд на распростёртого на полу стрелка. Неужто у меня сработала такая сверхскорость, что он, вампир — создание намного проворнее человека, не успел защититься?
Плюшевая «киса» лежала на полу, надрывая мне сердце. Этот гад сделал Аиде больно, выстрелил в неё ядом, и она уронила символ моей нежности... Казнить его, вынуть кишки из него! А может, и не кишки, раз уж сумрак — это я? Если я — сумрак, то, быть может, возьму кое-что получше требухи?
Испуганные гости отхлынули в стороны, а в моей руке с перстнем рождалась ненасытная чёрная дыра, пальцы скрючились, как бы держа невидимый шар. За Аиду, за её боль! За то, что она, бледная, сидела сейчас на полу далеко от моего подарка! За то, что он попытался отнять её у меня, разделить нас смертью — выпотрошить его! Забрать всё!
Чёрная дыра пульсировала, и внутри «оправы» из моих пальцев вращался светящийся клубок. Нить тянулась из груди стрелка, наматываясь на невидимый центр «дыры», и в моих ушах гудел жуткий звук всасывания.
— Ты хотел отнять у меня всё, что я люблю, но не вышло, — сквозь яростно стиснутые зубы процедила я. — Теперь я забираю у тебя всё!
Я всё могу, потому что сумрак — это я. Светящийся клубок увеличивался, наматывая нить, а по телу стрелка прошла судорога. Он дёрнулся и затих, а клубок мячиком прыгнул мне в грудь.
Нет, он не имел ничего общего со сгустком симфонии. Тот был ласковым, тёплым и родным, а этот — жгучий, мучительный огонь. Он ранил меня изнутри, будто моток колючей проволоки. Он поджаривал мне диафрагму чудовищной изжогой, противился и бунтовал, ненавидел меня и мечтал убить, выжечь дотла изнутри, но разве можно убить сумрак? Бездонный, бесконечный, прохладный, как ночной сырой туман, дышащий тьмой звёздного неба. Мучительный сгусток, попав в него, растерялся и повис в невесомости, а бездна растворяла и поглощала его. Моя скромная грудная клетка, может, и не вместила бы его, но сумрак — это парадоксальная бесконечность внутри такого ограниченного объёма, как моё тельце.
Руки лорда Эльенна легли на мои плечи тяжестью штанги. Мои колени подогнулись.
— Всё, дитя моё... Довольно.
Только ощутив их весомое прикосновение, я поняла, что меня колотит. Дыхание хрипело неровными толчками. Я уже не чувствовала, что в зале, вообще-то, прохладно: это растворившийся во мне клубок огненной нити так меня раскалил.
— Видели, какая у меня крутая леди? — послышался слабый и глуховатый, но достаточно хорошо слышимый в мертвенной тишине голос Аиды. — Я и не знала, что она так умеет... У кого-то ещё есть возражения против её кандидатуры? М-м? Не слышу!
Раздались смущённые голоса:
— Нет, госпожа Аида...
— Нет, что вы, как можно?
— Помилуйте, кто ж возражает-то?
— То-то же, — хмыкнула Аида. — И так будет со всяким, кто замыслит что-то дурное. «Кто к нам с мечом придёт...» Да, Алёнушка?
С меня уже схлынул «режим Халка», я стала собой и вдруг увидела, ЧТО только что сделала. Передо мной лежал стрелок — не самый слабый из вампиров, с глубоко запавшими и потухшими, как перегоревшие лампочки, глазами. Они уже ничего не выражали, жизнь угасла в них, черты осунулись и заострились, в щели приоткрытого рта виднелись кончики клыков — «лицо Гиппократа». И это сделала с ним я. Как всегда, без перстня не обошлось, но это было что-то абсолютно новое — то, на что я никогда не замахивалась и чему меня никто не учил. Сумрак к сумраку. Во мне стало его больше процентов этак на... сто?!
— Ты забрала его силу, дитя моё, — сказал лорд Эльенн. — Недурно, недурно. Вот только такое даже не каждый чистокровный вампир умеет. Аида, ваши занятия приносят необычайный успех.
— Я не обучала её этому, отец, — ответила она. — Наверно, какие-то глубинные резервы раскрылись... в экстремальной ситуации.
Шатаясь, я подошла к ней, опустилась на пол рядом. Её лицо стало жутким — неузнаваемая, мертвенная маска. Яд струился в её жилах, убивая её.
— Аида... — Наконец хлынули слёзы, и было уже плевать на свадебный макияж.
— Алёнушка, — шевельнулись её бескровные губы. — Прости, что так вышло... Прости, что день, который должен был стать счастливым, испорчен. Но я обещала... И выполню обещание. Отец... — Аида вскинула усталый, мутнеющий взгляд из-под дрожащих век на лорда Эльенна. — Ты совсем чуть-чуть не закончил.
— Аида, у нас мало времени, — встревоженно проговорил тот.
— Всего пара слов осталась, пап, — выдохнула Аида. — Скажи их... Я обещала, что никто и ничто не сможет помешать нашей свадьбе.
— Нет! — заливаясь слезами, подскочила Эрика. Она грубо отпихнула меня от Аиды. — Уйди, тварь, это всё из-за тебя!
«Сумрак — это я» снова угрожающе бухнуло во мне, делая меня огромной и чудовищно сильной — больше Эрики, больше Аиды и лорда Эльенна, больше кого бы то ни было. Мне даже почудилось, будто у меня удлинились клыки. «Алёна 2»? Да нет, пожалуй, уже третья версия вышла.
— Не ори на меня, истеричка, — пророкотал из моего горла неузнаваемый гортанный рык.
Эрика, скалясь, резко обернулась, готовая напасть, но будто на стену натолкнулась. Как пышное дрожжевое тесто сдувается и опадает, когда его обминают, так и она съёжилась, осеклась. Она увидела перед собой не ту доверчивую и слабую человеческую девчонку, которую когда-то так легко выманила из замка Небельберге навстречу погибели — совсем не ту!.. Верите ли, но мне в её глазах почудился страх, будто она вдруг увидела кого-то огромного, жуткого и опасного. Она попятилась прочь.
— Девочки, не ругайтесь, — сурово отчеканил лорд Эльенн. — Тихо, обе! Мы теряем драгоценные минуты. Хорошо, Аида, как скажешь... Закончим церемонию. Но нужно будет поставить подписи в книге — сможешь?
— Попробую встать, — простонала та. — Ребята, помогите...
Двое телохранителей подняли и поставили её на ноги. Её руки были закинуты на их плечи: без опоры она не могла стоять. По моему лицу струились нескончаемые слёзы, сердце уже не билось — оно стонало и трепыхалось, пронзённое насквозь клинком невыносимой боли. Симфония была жива... Она ласкалась к нему, но даже в её прикосновении чувствовалась слабость.
— Алёнушка, не плачь, — устало и ласково улыбнулась Аида. — Я знаю твою неприязнь к словам «всё будет хорошо»... Но на сей раз всё же позволь сказать их тебе. Сейчас отец доведёт нашу свадьбу до конца, а потом всё тебе объяснит.
— Объяснит? Что объяснит? — Моё нутро страшно ёкнуло, его острой молнией рассекла вспышка надежды.
— Пап, давай, — вместо ответа сказала Аида. И взглянула на меня с тенью улыбки: — Иди сюда, милая... Поближе.
На подгибающихся ногах я приблизилась, насколько могла — немного мешал один из телохранителей, поддерживавших её.
— Кхм, — откашлялся лорд Эльенн. — На чём я остановился?
— «Объявляю вас...», — дрожащим голосом подсказал кто-то из гостей — какая-то растроганная, взволнованная дама.
— Благодарю, — кивнул он. Набрав воздуха в грудь, он выдохнул: — Властью, данной мне сумраком... — Никто его не прервал, ничто не помешало, и он закончил: — Объявляю ваш брачный союз заключённым!
— Иди ко мне, зайка, поцелуй меня, — уловила я по движению губ Аиды.
Мой дрожащий, мокрый от слёз рот прильнул к её сухим, серым губам, а слёзы моего сердца нежно осушала симфония — тихая, но торжествующая.
— Так, живо, подписи! — распорядился лорд Эльенн. — Где книга?
Вкатили столик на колёсиках, покрытый алой тканью. На нём в чуть наклонном положении покоилась огромная тяжёлая книжища со страницами формата А3. Веяло от неё древностью, но для трёхсотлетнего фолианта она неплохо сохранилась. Страницы были заполнены рукописными строчками одним и тем же каллиграфическим почерком; разворот имел четыре столбца, в каждом сверху вниз шли имена сочетающихся браком и их подписи. Четвёртый столбец начинался с наших имён: «Аида Вангелиди-Эльенн, лорд, член Совета лордов» и «Алёна Вангелиди-Эльенн, леди». И сегодняшняя дата.
Аиду поддерживали, когда она склонилась над страницей. Телохранителям тоже пришлось нагнуться. Несмотря на слабость, подпись она поставила твёрдо и разборчиво, после чего лорд Эльенн передал мне ручку.
— Давай, детка, вот здесь, напротив твоего имени.
На страницу упала моя слеза. Ах ты ж Господи, вот ещё не хватало... Я смахнула капельку пальцами, но неудачно — почти всё место, предназначенное для моей подписи, намокло.
— Тьфу, зараза, — шёпотом выругалась я.
Подпись пришлось сдвинуть почти к самым полям страницы.
— Ну, вот и всё, солнышко... Ты — моя жена, — хрипловато проговорила Аида. — Больше ни о чём не волнуйся.
Я никогда не видела у неё таких глаз — остекленелых, невидящих. Они смотрели как бы сквозь меня, а пепельные губы чуть искривились в жутковатой призрачно-слабой улыбке.
— Кисоньку подними, — расслышала я.
Я обернулась, и моё сердце сжалось — в самом деле, бросили бедненькую, забыли совсем, не до неё было. Я подобрала плюшевый символ своей нежности и прижала к себе, подняла и шкатулку с сонетом. Дамы всхлипывали и вытирали слёзы платочками. Когда я повернулась к Аиде, её уже укладывали на носилки.
— Куда её? Что? Что теперь будет? — бросилась я следом.
Меня придержал лорд Эльенн.
— Погоди, детка. — И, возвысив голос, обратился к гостям: — Друзья! Приношу извинения за неприятный инцидент. Всё под контролем. Поверьте, всё действительно под контролем! Вы можете подкрепиться в банкетном зале, там вас ждёт угощение. Но покидать дом пока никому нельзя — до моего особого распоряжения. Дом находится под колпаком мощного ментального щита, поэтому связь с внешним миром какое-то время будет недоступна. Мобильная связь тоже не работает — не удивляйтесь, это мера безопасности. Прошу прощения за неудобства, скоро всё закончится.
Аиду уносили, а я не верила своим глазам. Она, всегда такая сильная, непобедимая — в таком состоянии! Моё нутро помертвело от ощущения катастрофы. Вцепившись в игрушку, я роняла слёзы и вытирала их мягким ушком пантеры.
— Идём, дорогая. — Лорд Эльенн приобнял меня за плечи, его прикосновение было деликатным, но настойчивым, направляющим меня куда-то.
Мне оставалось только повиноваться.
