У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Новый яд и предатель. Ледяной саркофаг. Полтора часа. Иней на ресницах и подробные объяснения. «А если?» Папа. Два сонета. Боль на троих и травмы. Тридцать шесть и шесть.              Мы спускались по узкой тёмной лестнице, которой я раньше не видела. Сунуть нос во все уголки этого дома, исследовать его сверху донизу мне до сих пор не удалось — он мне казался бесконечным лабиринтом, в котором постоянно что-то меняется. То и дело что-нибудь новое выскочит — какой-то поворот, дверь, лестница, коридор...       Коридор. Я узнавала это подземелье — оно же из того жуткого сна, в котором Аида лежала бездыханная, и от неё веяло мертвенным холодом! Не было для меня кошмара страшнее, чем этот.       — Недавно нам стало известно, что на Аиду готовится покушение на свадьбе, — начал между тем лорд Эльенн. Наши шаги гулко отдавались эхом в каменном сумраке коридора, сзади шли телохранители и Эрика. — Внутри клана Неметов образовалась радикальная группировка, которая хочет восстановления жестоких обычаев времён Дьёзё Немета. Его брата Раймунда, нынешнего главу клана, они считают слабаком и подхалимом, лизоблюдом, лакейски прислуживающим мне. Они тайно разработали новый яд — гораздо сильнее ритику, яда, разлагающего кровь. Я думал, что только наш клан располагает серьёзными лабораториями, но у них, похоже, недавно появилась своя. Противовампирское оружие на Аиду не действует, обычным её тоже не очень-то возьмёшь, вот они и решили применить такой способ.       — Мне показалось, что Аида заслонила меня собой, — всхлипнула я, а плюшевая мордочка пантеры снова приняла мои слёзы. — Вы говорите — покушение на Аиду, но стреляли как будто в меня...       — Дело в том, что покушение на лорда — тяжёлый проступок, за который грозит суровое воздаяние, — пояснил лорд Эльенн. — За тебя, если ты уже законная леди, — тоже серьёзное наказание, хотя и послабее. А если ты не успела стать супругой Аиды, допускается только обычная личная месть, как за рядового члена клана. Планируя покушение на Аиду, мятежные Неметы были готовы стать смертниками, покрыв себя славой и ореолом героизма в глазах своего клана, но стрелок в последний момент дрогнул, испугался. И изменил цель. Но Аида успела тебя закрыть.       Так вот оно что...       — Вы всё знали, но решили позволить им исполнить замысел? — дошло до меня. — То есть, телохранители специально бездействовали и хлопали ушами?       — Группу сдал предатель, — кивнул лорд Эльенн. — Он передал нам и образец яда. Чтобы получить законное неоспоримое основание для уничтожения этой радикальной группировки, мы приняли решение дать им напасть, потому что за умысел, не приведённый в исполнение — одно наказание, а за осуществлённый — совсем другое, гораздо тяжелее. Прости, что пришлось испортить вам с Аидой праздник, но это была самая удобная для них и для нас возможность. Если не дать им её использовать, неизвестно, когда и как они попытаются ударить снова. Аида согласилась стать мишенью, но мы не ожидали, что стрелок струсит в последний момент. Или, вероятно, он что-то понял. Хвала сумраку и Аиде за её необычайную быстроту — успела среагировать... Теперь группа заговорщиков будет предана суду Совета лордов, и её ждёт суровый приговор, а для остального клана Неметов это станет не менее суровым предупреждением: сидите тихо, или с вами будет то же самое. Проблема была только в яде: антидота не существует. Это новейшая разработка, он чрезвычайно сильный — убивает за несколько секунд, и у Аиды нет к нему иммунитета. Не зная о предательстве, заговорщики рассчитывали, что мы не успеем ничего предпринять для спасения Аиды. Но у яда есть слабое место — он не выдерживает минусовых температур и полностью теряет свои убийственные свойства при замерзании. Конечно, разработчики знали о таком его недостатке, но думали, что у нас не будет времени: пока мы будем пытаться что-то понять, Аида уже умрёт за эти секунды — мы даже сообразить не успеем, что случилось. Но благодаря информатору у нас был достаточный временной запас, и мы успели найти способ обезвреживания и подобрать вещество, сильно замедляющее действие яда. Ингибитор Аиде ввели заблаговременно. И чтобы разрушить яд прямо в организме, нам предстоит подвергнуть её замораживанию. Звучит жутко, конечно... Но бояться не нужно, для неё опасности в этой процедуре нет.       В моей памяти вспыхнул разговор на прогулке по Берну.       — Да, Аида мне рассказывала про какое-то вещество в организме, которое защищает от повреждения кристаллами льда...       — Естественный криопротектор, — кивнул лорд Эльенн. — Он вырабатывается у вампиров и полукровок.       А вот и картинка из сна... Ну, почти. Мы вошли в подвальное помещение с низким потолком, скупо и тускло освещённое лампами. Сразу сжалось сердце: Аида лежала на каталке рядом с длинным серебристым ящиком, похожим на саркофаг. Мои ноги застыли, не в силах сделать шаг... Нет, дальше пошли расхождения со сном: ресницы Аиды дрогнули, в щели приоткрывшихся век проступил сумрак с тусклыми блёстками амальгамы. Рука шевельнулась в мою сторону.       В следующий миг я безудержно всхлипывала, склонившись над Аидой. Её ладонь, ещё живая и тёплая, поглаживала мою руку, а я роняла на неё слёзы.       — Тихо, тихо, зай... Без паники. Да, всё-таки придётся мне провести на себе эксперимент по замораживанию... Свадьбу пришлось подпортить, ты уж прости, малыш. Нельзя было упускать Неметов. Мы взяли их с поличным. Теперь мы уничтожим заговорщиков одним ударом, а остальным придётся не просто сидеть тише воды... Им придётся прикинуться ветошью и не отсвечивать.       Склонившись, я уткнулась в её лоб своим и вздрагивала, а она шептала:       — Спокойно, Алёнушка, всё пройдёт как надо. Я пару дней полежу в морозилке... Ничего страшного.       — Ничего страшного?! — всхлипнула я, дрожащими руками гладя её мертвенные щёки. — Я чувствовала... Я знала, что что-то не так!.. Что что-то должно случиться... А вы успокаивали меня... Скрывали от меня...       — Радость моя... Извини. — Аида на миг прикрыла глаза, потом её веки снова приоткрылись, выпуская наружу прохладную, усталую серебристо-ртутную печаль взгляда. — Всё держалось в строжайшем секрете, чтобы не допустить малейшей утечки. Не потому что мы тебе не доверяем, нет. Ты умница, ты сделала большие успехи, но ты всё равно более уязвима, чем мы. Тебя легче «взломать» и добыть информацию. Всё было настолько секретно, что пришлось даже тому информатору заблокировать воспоминания о том, что он сделал, иначе Неметы раскусили бы его. И затаились. И тогда уже не факт, что нам удалось бы разведать, когда, где и каким способом они предпримут следующую попытку.       Лорд Эльенн мягко взял меня за плечи.       — Алёна, надо спешить, время уходит. Все эмоции — потом. Чтобы выработалось достаточное количество криопротектора, придётся Аиде полчаса постучать зубами в холодильнике, затем мы погрузим её в контролируемый анабиоз. В этом состоянии процессы жизнедеятельности в её теле почти прекратятся — и действие яда тоже. Это необходимо, потому что на замораживание потребуется время. Без анабиоза яд успеет подействовать, а так мы его остановим.       — Мы? — Я выпрямилась, ощущая тиски холода на сердце.       Рука Аиды легонько сжала мою.       — Потребуется твоя помощь, милая.       Ужас и паника моментально включили во мне дрожь на максимальную мощность.       — Но я... Я не умею! И не знаю, что делать...       — Ничего уметь и не надо, нужен только перстень, — успокоил лорд Эльенн. — Для погружения в биопаузу обычно необходимо забрать силу, но я этого с Аидой делать не хочу. Есть другой способ, для него как раз и понадобится перстень. Всё, разговоры окончены, приступаем! Первая стадия — выработка криопротектора.       По его знаку слуги открыли серебристый «саркофаг», и из-под крышки с прозрачным окошком поднялся морозный туман. Аиду опустили внутрь, для удобства подложив под голову подушечку. Крышка закрылась с мягким хлопком, внутри включилась холодная белая подсветка. Прозрачное окно тянулось почти на всю длину крышки, а в ширину было сантиметров двадцать, и я видела Аиду во весь рост; она слабо улыбнулась мне, подмигнула и послала воздушный поцелуй.       Лорд Эльенн тем временем бросил взгляд на часы. Там мелькали бирюзово-зелёные цифры: работал секундомер.       — Благодаря ингибитору у нас есть около полутора часов на всё, — сказал он.       Как ни была я парализована ужасом, но моя соображалка, похоже, не совсем отключилась. В голове вспыхнул вопрос:       — А откуда вы знаете, что полтора часа? А если меньше? Вы что... испытывали яд?       Лорд Эльенн улыбнулся.       — Разумеется, сначала взаимодействие яда и ингибитора в организме рассчитала специальная компьютерная программа. Затем мы испробовали ингибитор на лабораторных животных и убедились, что он работает. Потом отважный доброволец-полукровка из службы безопасности, по росту и весу не очень отличающийся от Аиды, согласился стать подопытным. Мы, конечно, не ждали в его случае, когда яд подействует, а незадолго до спрогнозированного программой момента ввели его в анабиоз путём отъёма силы, заморозили и разморозили, силу вернули. Всё прошло успешно, он жив и здоров. Полтора часа — это минимальная отсрочка, которую даёт ингибитор. На самом деле она может быть больше, потому что мы, дабы сохранить жизнь парня, остановили жизнедеятельность в его теле раньше предполагаемого момента действия яда. В общем, это довольно сложная работа, которую пришлось проделать в режиме аврала. Но мы справились. Мы не могли точно знать, какая доза будет использована при покушении, поэтому ввели Аиде ингибитор с запасом, по максимуму. Реальная доза оказалась вдвое меньше предполагаемого максимума, так что отсрочка получилась на самом деле, скорее всего, больше полутора часов. Но всё равно стоит уложиться в девяносто минут или меньше: так лучше для здоровья Аиды.       — Уф, ужас какой, — пробормотала я. — А почему вы не хотите вводить Аиду в анабиоз, отнимая силу? Вы же потом её вернёте...       — Дело в том, что в Аиде намного больше силы, чем в обычном вампире или полукровке, — сказал лорд Эльенн. — Стандартное количество силы вернуть просто, но с Аидой есть вероятность ошибиться при возврате. Я не хочу, чтобы её сила уменьшилась хотя бы на йоту. Она нужна нам именно такая, какая есть. Аида — очень важная фигура для нашего клана, и чем она сильнее, тем для нас лучше. Она уникальная. Она — наше драгоценное сокровище, наша защита, опора и, что уж греха таить, — наше супер-оружие. Поэтому мы её силу вообще трогать не будем — усыпим её с помощью перстня.       Смотреть на Аиду в морозилке было жутко и холодно: я сама озябла, глядя на неё. Запаса кислорода в закрытом ящике хватило бы и на большее время, чем эти полчаса для выработки криопротектора, поэтому трубок для подачи воздуха внутрь не проводили. Аида лежала там спокойно, с закрытыми глазами, и её ресницы уже поседели от инея, но она не дрожала. Каким-то невероятным усилием воли она расслаблялась, чтобы не давать работать этому механизму согревания и быстрее остывать.       — Мне самой уже холодно, — съёжилась я, обхватывая себя руками. — Сколько там градусов?       Седые ресницы Аиды приоткрылись.       «Минус тридцать, — ответила она по ментальной связи, так как голос из закрытой морозилки был бы слишком плохо слышен. — Ты меня всё-таки чувствуешь... Извини, солнышко, мне придётся усилить щит, чтоб ты не мёрзла. Ментальная связь будет недоступна».       «Усилить? — удивилась я. — То есть, он уже есть?»       «Да, милая. С того момента, как дротик с ядом вонзился, — отозвалась Аида. — Это не самые приятные ощущения... Я не хотела, чтобы они передавались тебе. Всё, я замолкаю. Не волнуйся, я в порядке».       Её пальцы прижались к губам и отправили мне слабое подобие воздушного поцелуя с тенью улыбки. Если честно, уж лучше бы я мёрзла, но сохраняла связь с ней... А глухая стена тишины поднимала во мне неотступную, мучительную тревогу. Я прильнула к крышке холодильника, с болью всматриваясь в её бледное лицо, мертвенный оттенок которого подчёркивала подсветка. Убийственный яд сейчас циркулировал в её жилах, пусть и заторможенный ингибитором, и во мне сумасшедшими птицами бились множество «а если?». А если что-то пойдёт не так? Что-то не сработает? Ошиблись с дозой? Какая-нибудь... аллергия?       Руки лорда Эльенна снова мягко коснулись моих плеч.       — Всё будет хорошо. Всё под контролем. Более того, у Аиды выработается иммунитет к этому яду: уж такова её природа. Всё, что не убивает её, делает её сильнее — в самом прямом смысле.       Я не отрывала от Аиды пристального взгляда: дышит ли, жива ли? Дышала она еле заметно, и временами я обмирала от ужаса: мне казалось, что её грудь перестала вздыматься... Но она, несмотря на щит между нами, будто бы чувствовала моё напряжение и подавала знаки: приоткрывала глаза, улыбалась, двигала пальцами. Уж не знаю, каким чудом ей удалось отключить дрожь — наверно, какая-то суперспособность, высший пилотаж управления своим телом.       «Я люблю тебя», — беззвучно двигая губами, сказала я.       В её глазах проступила чуть сонная нежность.       «И я тебя», — угадала я по движению её серых губ. Ресницы Аиды сомкнулись серебристыми щёточками.       — Она какая-то сонная, — обеспокоенно обернулась я к лорду Эльенну.       Тот не выказывал никаких признаков тревоги.       — Охлаждение так действует. Не волнуйся. Аида действительно управляет своим телом. Она специально быстро выпускает из себя тепло. Сама уйти в анабиоз она не может, но может влиять на процессы в организме — замедлить сердцебиение и метаболизм, сбросить температуру. Выработка криопротектора начинается уже при падении температуры на один градус, а она за десять-пятнадцать минут может сбросить три даже без морозилки. За полчаса — шесть-семь, плюс ещё морозилка поможет — криопротектор уже достигнет достаточной концентрации.       Минуты тянулись мучительно. Аида уже не подавала знаков, не открывала глаз, и я была готова распахнуть крышку и вытащить её оттуда. Лорд Эльенн взял меня за плечи и мягко отстранил от холодильника.       — Спокойно, детка, спокойно. Всё идёт так, как надо.       Я не могла на это смотреть и уткнулась в его плечо, а он деликатно, легонько обнял меня. На двадцать девятой минуте он сказал:       — Сейчас мы вытащим её на короткое время и погрузим в анабиоз. Просто протянешь руку с перстнем, и всё. Больше от тебя ничего не потребуется.       Аиду вынули из холодильника и положили на каталку, измерили ректальную температуру. Она составила двадцать шесть градусов. Пульс — двадцать два удара, давление не определялось.       — Для человека это тяжёлая гипотермия на грани смерти, — сказал лорд Эльенн. — Но не для Аиды. В диапазоне от двадцати шести до двадцати градусов как раз образуется оптимальная концентрация криопротектора. Можно было бы ещё минуток десять её подержать, чтоб его побольше выработалось, но, думаю, и этого хватит.       Меня опять ужалило очередное «а если»:       — А если не хватит? Может, лучше подержать?       — Это будет просто перестраховка, — улыбнулся лорд Эльенн. — На самом деле криопротектора уже достаточно.       — Ой, милорд, давайте лучше перестрахуемся! — взмолилась я, судорожно вцепившись в него.       Мне и представить было страшно, что случится, если криопротектора не хватит... Что, если клетки её мозга повредятся при замораживании? Это будет конец... Просто конец всего.       — Ну-ну, без паники, — погладил меня лорд Эльенн по лопатке. — Хорошо, ещё десять минут. Охлаждение, кстати, способствует ещё большему замедлению действия яда, так что эти минуты не должны ей повредить.       Одежда на Аиде была насквозь мокрая, кое-где схватившаяся ледком. Её раздели и завернули в простыню, которая тут же пропиталась — да так, что хоть выжимай. Поймав мой изумлённый взгляд, лорд Эльенн объяснил:       — Организм Аиды перед анабиозом сбрасывает лишнюю воду. Почки уже не работают, поэтому выделение идёт через кожу. Она готовилась к этому — тридцать шесть часов перед свадьбой не ела и не пила никакой жидкости, чтоб подсушить себя, но воды осталось ещё немало. Криопротектор через кожу не выводится, наоборот — его концентрация в крови со сбросом воды повышается.       Этот странный и жуткий, невероятно обильный пот лился с Аиды ещё минут пятнадцать — его собирали одноразовыми впитывающими пелёнками, и те намокали с ошеломительной скоростью. Когда этот «Ниагарский водопад» иссяк, на неё надели сухие трусики-шорты и тонкую майку на бретельках, после чего снова уложили в морозилку, а я была благодарна лорду Эльенну за все терпеливые и подробные разъяснения. Они немного успокаивали, как и его мягко-вкрадчивый, гипнотический, бархатисто-обволакивающий голос. Никакого коварного подвоха я сейчас в этом не чувствовала, ничего плохого не усматривала. Хотелось и впрямь вжаться в него, как в отца... Хоть я и усовершенствовалась до «Алёны 3», но по привычке всё ещё искала поддержки у тех, кого считала сильнее себя.       — Всё будет хорошо, дорогая, — окутал меня его голос, а рука обнимала оберегающим, родительским жестом.       Наконец жуткие десять минут истекли. Аиду достали, снова измерили температуру и пульс: двадцать три градуса и пятнадцать ударов.       — Если так пойдёт, она и сама в анабиоз впадёт, — пробормотала я.       — Нет, сама — вряд ли, — ответил лорд Эльенн. — Для этого ей потребовалось бы очень долго голодать. Но быстро уйти в режим экономии энергии, вызвать у себя гипотермию и подобие комы — запросто. Ну что ж, пора. Протяни руку с перстнем и положи ей на грудь.       Мои пальцы подрагивали, ладонь ощущала исходивший от Аиды холодок. Не такой страшный, как в том сне, но сердце всё равно сжалось.       — Расслабься, дитя моё, расслабься, — приговаривал лорд Эльенн. — Позволь себе стать проводником силы. Сила всего рода, всего клана протечёт по тебе! Слейся с сумраком воедино...       На несколько мгновений я повисла в звенящей невесомости, а потом бесплотным призраком взлетела сквозь потолок к ночному небу. Судорога — и меня втянуло обратно в тело, а из руки вырвался сгусток энергии такой плотности, что её даже подбросило. Аида вздрогнула, её веки приоткрылись — и взгляд застыл, устремлённый куда-то вдаль. Мои колени подкосились.       Лорд Эльенн, одной рукой поддерживая меня, другой долго и вдумчиво пытался нащупать пульс Аиды на сонной артерии. Покачал головой. По его знаку к голове и груди Аиды присоединили электроды, на экранах медицинских приборов пошли прямые линии. Я помертвела.       — Не волнуйся, детка. — Рука лорда Эльенна шевельнулась на моём плече, прижала меня. — Это только похоже на смерть.       Прямые линии искривились закорючками — всплеск! Под рёбрами у меня что-то разжалось, отпустило, освобождённая кровь с облегчением зашумела в висках, но на приборах снова всё надолго затихло.       — Так и должно быть, — успокоил меня лорд Эльенн. — Один слабый удар сердца в две минуты — норма для анабиоза. Редкие всплески слабой электрической активности мозга тоже регистрируются.       Полным ужаса взглядом я следила за линиями, которые тянулись и тянулись с мертвенной монотонностью. Казалось, это никогда не кончится.       — Отсутствие реакций на стимуляцию светом, болью и звуком, — доложил лорду Эльенну сотрудник — видимо, с медицинским образованием. — На энцефалограмме картина анабиоза подтверждена.       — Это точно... не смерть? — стиснутая ледяными тисками очередного «а если?», пролепетала я.       — Дорогая, анабиоз от смерти на ЭЭГ отличается, поверь мне, — терпеливо, ласково проговорил лорд Эльенн. — Периодически, примерно раз в пятнадцать-двадцать минут, регистрируются слабые всплески активности. Потом снова молчание... И опять маленький всплеск. И так далее. Её мозг жив; сердце, хоть и крайне редко, но сокращается.       — Но ведь замораживание остановит вообще всё... Сердце, мозг... Каким образом она останется жива? Как это вообще возможно?! — не унималась я. Тревога жрала меня, впивалась ледяными сосульками клыков, жуткие мысли чёрными птицами налетали и клевали душу. — У неё череп при замерзании не... лопнет?       — Организм человека, конечно, не выдержит такого, для людей заморозка пока что из области фантастики, — спокойно ответил лорд Эльенн. — Но ведь Аида и не человек, правда? Вампиры и полукровки устроены иначе. Их способность к восстановлению настолько мощная, что делает возможным замораживание с успешным оживлением после него. Причём чем больше сила, тем мощнее эта способность. А сила Аиды огромна. За её череп тоже не волнуйся. Он может повредиться, только если его в полости скопилось много жидкости, или замерзание неравномерное. У Аиды распределение жидкостей нормальное, так как весь процесс контролируемый и заморозка будет происходить равномерно. Кроме того, благодаря криопротектору тело замерзает по-другому: он связывает воду. Это вещество намного более совершенное, чем те, которые люди используют для криоконсервирования отдельных клеток и тканей. Оно не токсично, безопасно и полностью пропитывает тело до последней клеточки. Его свойства таковы, что даже сверхнизкие температуры и сверхбыстрая заморозка не понадобятся, достаточно будет тридцати — пятидесяти градусов ниже нуля. Криопротектор является также и своего рода внутренним хладагентом — он быстро проводит холод в тело до самых глубоких слоёв. При оттаивании же, наоборот, проводит внутрь тепло, способствуя быстрому и безопасному восстановлению. Разогреваться начинают одновременно все слои, начиная с самых глубоких и заканчивая поверхностными. — Лорд Эльенн позволил себе легонько коснуться губами моего виска. — Ну всё, дорогая, расслабься уже. Мы знаем, что делаем. Не бойся.       Его голос втекал в меня струйкой успокоительного лекарства. Он мягко, но непобедимо, как удав, оплетал бьющуюся во мне истерику, обездвиживал её, пока она, придушенная, не затихла совсем.       — Анабиоз подтверждён, — повторил сотрудник-медик. — Ваши распоряжения, милорд?       — Приступаем к заморозке, — ответил тот.       Перед возвращением в морозильную камеру Аиде ввели два температурных датчика — ректальный и пищеводный, пока её тело оставалось мягким и эластичным: вставить их в замороженное вряд ли удалось бы. Подключать их пока не стали: отслеживание температуры должно было понадобиться на этапе оттаивания. Серебристый ящик негромко загудел. Струйки ледяного ветра вырывались из решёток в стенках, колыхая пряди волос Аиды и равномерно окутывая её по всему телу. Она лежала там красивая и далёкая, недосягаемо спокойная. Ещё недавно — ласковая и жаркая, а теперь — холодная, как лёд. Мы поменялись местами: тогда она смотрела на меня в гробу, в окружении роз с шипами, теперь — я. Теперь я знала, каково это...       Может, и не надо было мне соваться к сумраку со своей сделкой; может, Аида и так победила бы Немета, без всего этого. А если бы не победила?..       Опять эти чёртовы «а если?»... Вечно я так. Пора уже как-то излечивать этот баг в системе «Алёна 3», ибо он уже достал. Если я от него избавлюсь, стану «Алёной 3.1».       — Идёмте, — сказал лорд Эльенн мне и Эрике.       — Куда? — упёрлась я. — Я ни на шаг от Аиды не отойду!       Прохладная звёздная бездна его глаз смотрела на меня ласково, с нежным состраданием.       — Нет нужды дежурить около неё, дорогая, — сказал он мягко. — С ней ничего не случится, за ней будут присматривать. Тебе лучше вернуться в свою комнату.       Я не могла оторвать затуманенного слезами взгляда от скованного холодным неземным покоем лица Аиды. Меня удерживала около неё могучая незримая сила, и я опять прильнула к крышке холодильника. Опять это проклятое «а если». Если я уйду, что-нибудь пойдёт не так, что-то сломается в этом ящике...       — Никуда я не пойду... — Я смахнула пальцем влагу с ресниц — с чёрными частичками туши. — Пусть мне сюда принесут какое-нибудь кресло... Или матрас. И одеяло.       — Ты что же, и спать тут намерена? — вскинул брови лорд Эльенн. — Ну нет, детка, так не годится. Спать надо в своей постели.       — Я никуда не пойду! — вскричала я дрогнувшим от душившего меня рыдания голосом и вцепилась в холодильник, обняла его. — Хоть руки мне отрывайте — с места не сдвинусь!       Конечно, лорд Эльенн не приказал отрывать меня силой. Поглаживая меня по плечам, он уговаривал:       — Деточка, не надо так. От того, что ты будешь здесь находиться — в холоде, с неудобствами — ничего не изменится. На Аиду это никак не повлияет. В этом нет никакой необходимости. Иди-ка ты лучше к себе, м-м? Прими ванну и ложись в постельку. Если проголодаешься, Альбер здесь. Давай, моя хорошая... Пойдём.       С каждым его ласковым словом хватка моих рук ослабевала, а слёзы катились ручьями. Не прибегая к силе, он очень бережно сгрёб меня в охапку, отделил от холодильника и повёл к выходу. Я обернулась, бросая последний взгляд на Аиду, и затряслась от рыданий.       — Ну-ну-ну... Тихо, тихо, — успокоительно приговаривал лорд Эльенн, обнимая и поддерживая меня. — Всё будет хорошо. Это точно.       Он был очень добр, терпелив и мягок со мной, а его детальные объяснения спасали меня от страшной неизвестности. Понимание сути происходящего всё-таки немного настраивало на разумный лад и внушало надежду на благополучный исход, хотя полностью снять тревогу не могло. Я понимала, что не успокоюсь, пока не увижу живую, здоровую и прежнюю Аиду перед собой, пока не поговорю с ней и не удостоверюсь, что с ней всё в порядке. А до той поры мне суждено было пребывать в этой холодящей невесомости. Душа погрузилась в полумрак, застыла. Всё отключилось во мне — всё, кроме ожидания.       Лорд Эльенн проявлял чудеса внимательности, не забыв даже о таких мелочах, как шнуровка моего корсета.       — Эрика, будь так любезна, помоги Алёне снять платье, — сказал он. И добавил, погрозив пальцем нам обеим: — Ведите себя хорошо, девочки. Сейчас не время для ссор.       Эрика с каменным лицом проследовала за мной в комнату и, не говоря ни слова, принялась распускать завязки у меня на спине. Меня, честно говоря, её присутствие или отсутствие никак не трогало: я могла думать только об Аиде. А она, вероятно, увидев «Алёну 3» в действии, опасалась задевать меня, но держала себя тщательно упакованной в ментальный щит. Я от неё не отгораживалась, мне было плевать на её дружелюбие или недружелюбие. Мои мысли летели к серебристому «саркофагу», дышавшему морозом.       — Какая-нибудь ещё помощь нужна? — сухо осведомилась Эрика.       — Нет, справлюсь сама. Благодарю, — ответила я.       Наверно, она тоже переживала за Аиду, но этого было недостаточно, чтобы объединить нас.       — Кажется, у папы появилась третья дочь? — с усмешкой проронила Эрика.       Я повернулась к ней лицом.       — Тебя это как-то задевает? Обижает? Ты хочешь поговорить об этом?       Она дёрнула уголком губ в кривой ухмылке. Я сказала:       — Рано ещё насчёт дочери. Там, в прошлой жизни, всё было непросто. — И, раз уж Эрика была в настроении пообщаться, я спросила: — А ты помнишь то время?       Лицо Эрики было замкнутым, непроницаемо сдержанным.       — Только обрывки, — кратко ответила она. — Я не хочу вспоминать всё полностью, в деталях. Это... как ты выражаешься, непросто. Аида мне вкратце рассказала суть. Думаю, я не держу зла на Тьерри, он пытался спасти Луизу-Эмилию, но оказался один против всей своей банды.       — Ты читала стихи графа? Как они тебе? — Не особенно стесняясь её присутствия, я выбралась из платья и закуталась в шерстяной кардиган.       Эрика кивнула, тихо проронив: «Красивые», — после чего повернулась и медленно вышла. А я даже мысленно не стала углубляться в тему «граф+Тьерри». Эта потаённая, глубоко запрятанная часть формулы нашего прошлого, наверно, была бы для Эрики не слишком приятна — независимо от того, знала она об этом или нет. Мне почему-то казалось, что Аида не касалась этой темы с ней.       Пока набиралась ванна, я сняла макияж и долго умывалась: слёзы беспрестанно сочились, приходилось смывать их едкую соль. Перед глазами стояло бледное лицо Аиды в свете ламп морозилки, её колышущиеся прядки волос в струях ледяного воздуха. Думала ли я, с изумлением слушая Аиду во время той прогулки по городу, что мне придётся увидеть своими глазами то, о чём она рассказывала? Вопрос риторический. Сказать, что это тяжело — ничего не сказать. Это жутко, невыносимо, кошмарно. Ещё несколько часов назад я сидела у неё на коленях вот в этом кресле, и она не целовала меня в полную силу, чтоб не испортить макияж, а сейчас... Нет, сравнивать с трупом в холодильнике морга — брр, ужас какой... Скорее, какая-то научная фантастика. Криоконсервация. Яйцеклетки и эмбрионы уже замораживают, но целые организмы — пока не научились. Нет, заморозить-то всё можно, но оживление объекта после разморозки — вот в чём проблема.       В ванну я залезла прямо с причёской и легла, погрузив волосы в воду. Когда укладочное средство размокло, я вынула шпильки, выдавила почти полфлакона кондиционера и густо покрыла им волосы. От праздничной красоты ничего не осталось: причёска превратилась в мокрую мочалку, сползающую мне на плечи. Пришлось повозиться, чтобы разобрать её: сначала долго держать на волосах кондиционер, а потом медленно, осторожно распутывать. Когда я закончила, у меня уже кожа на пальцах сморщилась от воды.       Ванна не доставила мне удовольствия, даже любимый аромат лаванды не спасал. Одиноко, пусто, тревожно и горько было мне... Конечно, я предпочла бы, чтобы в моих волосах возились ловкие пальцы Аиды, а потом, быть может, и губы шаловливо заскользили бы по мокрой коже — да мало ли ещё что... Аида была большой выдумщицей по части утех, совмещённых с водными процедурами. Но сердце съёживалось в комочек, овеянное ледяным дыханием тревоги, а страсть и нежность увяли, прихваченные морозом.       После ванны, в махровом халате и с тюрбаном из полотенца на голове, я всё-таки открыла вино и выпила пару бокалов. Розовое, очень вкусное и приятное, с ягодным ароматом, в другое время оно порадовало бы меня, но не сейчас. Меня познабливало, и я завернулась в одеяло.       Но одеяльный кокон не помогал — вскоре волны озноба усилились, и сколько я ни куталась, всё равно не могла согреться. Аида ведь отгородилась от меня щитом — так откуда же это?... Может, он отключился? Но погоди-ка... Если она в анабиозе, то как будто не должна ничего чувствовать, а значит, и мне ничего передаваться не должно. Или я не всё знаю об анабиозе? Чёрт знает что!       С мокрыми волосами под полотенцем было неприятно и зябко, но фен я забыла с собой захватить — даже высушить теперь нечем... Не бегать же по дому, не просить у кого-нибудь! Ну уж нет. А радиатор — еле тёплый. Все свои надежды я возложила на камин, который принялась растапливать, но дело выдалось хлопотное, неудобное: одеяло сваливалось, а без него было неуютно до судорожных мурашек. Впрочем, я уже чувствовала, что особого толку от него на самом деле не будет. Мёрзла я, похоже, совсем не из-за того, что в комнате было прохладно. Ох, совсем не из-за того... Из тёплых одёжек у меня были кардиган и пальто — их и я натянула в попытке хоть как-то согреться, но с обречённостью осознавала бесполезность этих вещей. Ноги оставались голыми, обутыми в махровые банные тапочки.       Камин я успешно затопила и уселась перед ним, придвинув кресло поближе. Странное ощущение: снаружи я чувствовала жар огня, а внутри оставалась ледышкой. Это всё равно что есть и есть без конца, продолжая при этом испытывать жгучий голод.       Стоп... Этого ещё не хватало. Неужто «моя прелесть» проголодалась? Подходящее время он нашёл, нечего сказать!       В глубине чёрного сапфира мерцал огонёк.       Ух... Вот ещё беда-то. Это ж пока только цветочки, ягодки начнутся попозже — ещё какие. Голодный озноб — просто нечеловеческий, от него никакого спасения... кроме крови. Брр, неужто пить придётся? Кровь Аиды не перелить сейчас, а о том, чтобы принять в себя чью-то чужую, мне и думать не хотелось.       Близилось утро. Я сожгла весь запас дров, но так и не согрелась. Наоборот — меня колотило всё сильнее, от дрожи стучали зубы, и от этих вибраций мысли превращались в безумный коктейль. Тошнотворная карусель кадров вращалась передо мной: свадьба, выстрел, погасшие глаза стрелка, лицо Аиды в холодильнике...       Вдруг во мне гулко раздался голос лорда Эльенна:       «Я чувствую, тебя сильно знобит, дитя моё».       Отвечать по ментальной связи было немногим легче, чем вслух: у меня и мозги отупели и тряслись, а не только зубы стучали.       «Похоже, перстень кушать просит...»       «Я скоро приду, дорогая, погоди немного».       С кресла у камина я перебралась на кровать, прямо в пальто закутавшись в одеяло. Толку — ноль, всё равно что голышом на морозе. Лорд Эльенн пришёл минут через десять и озабоченно склонился надо мной.       — Прости, детка, хлопот много, не мог сразу к тебе заглянуть... Ты всё верно понимаешь, Аиду сейчас чувствовать ты не должна. Это действительно перстень требует подпитки.       — Я не буду пить кровь, — простонала я.       — И не надо, — сказал лорд Эльенн. — Достаточно будет переливания. Пол-литра хватит вполне. У тебя первая резус-положительная, если память мне не изменяет?       — Да... Но от кого-то чужого я не хочу... Только от Аиды. Я лучше тогда потерплю как-нибудь. — Я нырнула в одеяльный кокон почти с головой, высунув наружу только нос.       — Боюсь, терпеть тебе придётся как минимум неделю, — покачал головой лорд Эльенн. — Несладко тебе придётся, моя милая. Думаешь, стоит мучиться? Может, лучше уж разок перелить кровь от другого дампира? У тебя чисто психологический барьер, а по своему воздействию кровь почти такая же. Перстню хватит.       — Почти? — насторожилась я, дрожа в своём коконе.       — Аида — уникальная, нет нужды повторять о её необыкновенной силе, — пояснил лорд Эльенн. — Таких лордов, как она, у нас больше нет и вряд ли когда-нибудь будут. Это делает и её кровь в высшей степени ценной. Чтобы добиться эквивалентного воздействия на тебя, крови обыкновенных рядовых дампиров пришлось бы переливать значительно больше. И делать это значительно чаще. Но для того, чтобы один раз покормить перстень, сойдёт и такая. Её понадобится чуть побольше, чем крови Аиды.       Я, похолодев ещё сильнее (хотя, казалось бы, куда ещё?), приподнялась на локте:       — Насколько побольше?       — В прошлый раз перстню хватило двухсот граммов, если не ошибаюсь, — припомнил лорд Эльенн. — Сейчас — граммов шестьсот-семьсот.       Я упала носом в подушку и застонала. Лорд Эльенн поглаживал меня через одеяло.       — Ну, а что поделать, детка? Давай, не упрямься. Потерпеть придётся всего несколько часов, а не неделю.       Через пятнадцать минут двое крепких ребят-полукровок из службы безопасности с той же группой крови, что и у меня, сидели на диване. У одного лорд Эльенн уже взял триста пятьдесят граммов, второй ждал своей очереди — после того, как первая порция вольётся. А я вдруг вспомнила и помертвела:       — Аида же берёт себе половину моей боли при переливании... Но она делает это, потому что любит меня, а парни не обязаны со мной сидеть и терпеть такое.       Лорд Эльенн, вешая пакетик с кровью на штатив у изголовья кровати, с улыбкой сказал:       — В этот раз будет совсем не больно, обещаю тебе.       Что-то в его улыбке было от доброго волшебника. Немного грустного волшебника.       Ощутив знакомый жар, опутывающий меня сетью огненных сосудов, я закрыла глаза... А когда открыла, то с изумлением обнаружила себя дома. Не в доме Аиды, не в нашей новой резиденции с булочной по соседству, а ДОМА. В квартире, где я выросла. Ещё не было пластиковых окон — рамы деревянные, с облупившейся и пожелтевшей белой краской и металлическими шпингалетами; вместо натяжного потолка — обычный, побеленный извёсткой. А вот и наша старая советская люстра «Каскад» — щербатая, с вывалившимися пластиковыми «висюльками»... Как же мама задалбывалась их все снимать и мыть каждую детальку, да ещё и протирать уксусом для блеска и прозрачности! Они отваливались и ломались при падении, и нижний ряд «висюлек» пришлось снять и использовать как запасные для двух верхних ярусов. Когда я была маленькой, я играла отвалившимися детальками, представляя, будто это волшебные палочки или сказочные кинжалы. А потом, когда я подросла, мытьё этой адской конструкции возложили на меня...       А вот и мой книжный шкаф — и «Хоббит» семьдесят шестого года на полке. Кактус и герань на подоконнике, которых уже давно нет... И старые обои, отставшие наверху, и старые жёлтые занавески, и настольная лампа, вся в наклейках от жвачек...       Я лежала на своей — той самой, ещё со школьных времён! — кровати, и моя рука скользила по ворсу настенного ковра. Эти узоры — та ещё психоделия... Чего мне в них только не мерещилось: и звериные морды, и куриные тушки, и даже — прости господи — мужские причинные места... А это кто? Мои глаза ещё не успели толком разглядеть знакомую фигуру, а сердце уже сжалось, уже облилось тёплыми слезами.       — Папа?!       Да, это был он. Седеющие волосы, родные глаза. Даже рубашку эту, бежевую в тонкую коричневую полоску, я помнила. Мама называла эту расцветку «матрасной»... Слёзы текли и текли нескончаемыми ручьями, а он вытирал их грубоватыми, шершавыми рабочими пальцами:       — Ну что ты... Что ты, Алёнка.       — Папа! — Рыдание застопорило грудную клетку на миг, стало тяжело дышать, но я, оттолкнувшись от подушки, села. — Папа, как это так? Почему ты здесь? Почему я здесь?       — Потому что тебе нужна поддержка, потому и здесь, — прогудел его добрый голос.       Обняв и уткнувшись в него, я судорожными вдохами-всхлипами втягивала в себя его родной, такой знакомый запах.       — Папа... Папочка... Я так по тебе скучаю, если бы ты знал!       — Я знаю, родная моя, — обнял меня его голос, с головой окуная меня в детство, в солнечные летние дни, а потом — в новогодние, с неизменным рыбным пирогом, винегретом и салатом из квашеной капусты, лука, горошка и варёной картошки.       — Пап, — непрерывно, обильно и горячо текли мои слёзы, — если я редко о тебе вспоминаю, это не значит, что я тебя забыла...       — Да, родная, и это я тоже знаю. У тебя сейчас много забот, много переживаний...       — Пап... Твоя могилка осталась в России, — истекала я сладко-солёными, исступлёнными слезами. — И некому теперь будет её навещать...       — Доченька, главное — та память, которая всегда с тобой, в любой стране, в любой точке мира. А место захоронения — это лишь место, где лежит тело. Душа — уже не там. Она уже далеко.       Я плакала, а он обнимал меня и говорил много ласковых слов — не фальшивых, настоящих. Только он мог такое сказать, никто больше. Я снова стала маленькой девочкой, беззаботной и уверенной в том, что если папа рядом — ничего плохого случиться не может. Всё будет хорошо: настанет утро и я пойду в школу; настанет лето и он пойдёт в отпуск; настанет Новый год и мы нарядим ёлку — вернее, молодую сосну, пахнущую смолой. И никто не сможет нарушить и испортить эту радость, никто не пошатнёт это безоблачное, детское чувство безопасности и защищённости. Этого мирного светлого неба никто у меня не отнимет, этот тёплый ветерок с озера всегда будет обнимать меня, а мама в купальнике будет жарить шашлык и ворчать на папу за то, что он потащил ребёнка в слишком глубокую воду... Но я-то знаю, что папины руки нигде и никогда не дадут мне утонуть. А потом мама засмеётся и скажет, что папа сам дурачится, как дитё — не старше меня, и что в каждом мужчине живёт мальчишка, не доигравший в детстве.       Он укрыл меня одеялом, и я, утонув в беспечном тепле и лёгкости, заснула.       А когда проснулась, по-прежнему потрескивал камин — за ним следил один из моих доноров, парень из службы безопасности. Он был беспрекословно преданный: ему сказали сдать кровь — он сдал. Взглянул на меня бегло, увидел, что я очнулась — и выпрямился. Ну да, я же важная шишка теперь. Жена уникального, единственного в своём роде лорда — Аиды.       И снова сердце болезненно и тягостно сжалось: я-то — в удобной постели, в тепло натопленной спальне, а она — там, на своём холодном неуютном ложе. Киса... Плюшевая пантера лежала у меня под боком. «Самое время для нас», — сказали слёзы.       А рядом с кроватью дремал в кресле лорд Эльенн. Я никогда не видела его спящим, поэтому смотрела во все глаза; он занимал обычное место Аиды при переливаниях. Он забирал мою боль... И, судя по тому, как легко и комфортно мне было, он забирал её ВСЮ. Он вытерпел, не моргнув глазом, а я и не заметила. Ничего не почувствовала.       Это что же получается — его я называла папой, его обнимала? Это он говорил мне все эти ласковые слова? Ну да... Наверно, извлёк из моей памяти образ моего отца.       Он сказал: «В этот раз будет совсем не больно», — и сдержал обещание. Не было адского пламени, не было мучений — вместо этого я окунулась в детство. Я обнимала папу.       Лорд Эльенн совсем не походил на моего отца, ни единой чёрточкой не напоминал его, но он перевоплотился для меня в него, чтобы мне было легче. Это было самое физически комфортное и лёгкое переливание из всех.       «Я хочу быть тебе отцом — таким, каким я так и не стал для того седого парня», — касалось моего сердца эхо его слов. Подтверждая, что эти слова не пустые, он вынес всю мою боль вместо меня. Он говорил о каких-то хлопотах; я догадывалась, каких — связанных с Неметами, скорее всего. Но он нашёл время для меня — быть со мной неотлучно вместо Аиды и сделать так, чтобы я не испытала и крупицы боли. А мучения были бы нешуточные — поистине адские, даже если половина их казалась мне столь кошмарной. Кто, как не отец, согласится на такое? Даже Аида брала лишь пятьдесят процентов — вернее, я не позволяла ей брать больше. А он, не спрашивая, просто взял всё.       Обнимая плюшевую пантеру, я лежала и смотрела на него — усталого, вымотанного, спящего. Я видела его сейчас другими глазами. Пусть он не походил на моего отца, но он сделал то, что сделал бы отец.       Я осмелилась дотронуться до его руки, свисавшей с подлокотника кресла. Его пальцы дрогнули, и ладонь накрыла мою. Звёздная бездна взгляда пробудилась и смотрела на меня, слегка затуманенная.       — Вижу, тебе лучше, детка. Я рад. — Он пошевелился в кресле, сделал вдох. — Да, несладко тебе приходится с этими переливаниями, бедняжка моя... Я был бы счастлив облегчить каждое из них, да боюсь, как бы Аида не заявила, что я встреваю туда, куда не следует, и посягаю на её святую супружескую обязанность... Впрочем, думаю, она не стала бы возражать, если бы мы поделили твою боль пополам между нами — половина Аиде, половина мне.       — Я не согласна, милорд, — сказала я, садясь и отодвигая одеяло. В его глазах отразилась печаль, и я добавила: — Разве что — на троих. Всё полегче будет.       Он улыбнулся и устало закрыл глаза, его рука снова сжала мою.       — Думаю, тебе не помешало бы подкрепить силы, — сказал он.       Альбер только и ждал приказа. Через полчаса мне подали простой завтрак: превосходный кофе, яйцо всмятку и ломтик поджаренного хлеба с маслом. И яблочное повидло — видимо, местное, с какими-то добавками, красноватое. Со сливой, что ли? Ладно... Вот заведу яблоневый сад — буду варить своё, какое мне надо. Завтрак получился довольно поздний: шёл уже одиннадцатый час.       Лорд Эльенн вернулся к своим делам. Всех гостей, что были на свадьбе, расселили по принадлежавшим ему гостиницам и квартирам: им предстояло стать свидетелями на грядущем суде над заговорщиками. В подземелье, где лежала в холодильнике Аида, меня пропустили без вопросов.       Ничего не изменилось... Всё такая же красивая и недосягаемая, а кожа — будто фарфор. Совсем лёгкий налёт инея на ресницах и волосах, похожий на седину. Я искала у себя в груди сгусток симфонии и нащупывала что-то едва тёплое, почти неживое. Это было всё равно что разговаривать с фотографией: застывшая улыбка, неизменное выражение лица. Безответность. Сколько ни плачь, сколько ни зови — бесполезно.       — Я надеюсь, ты проснёшься, и всё будет хорошо, — прошептала я, гладя прозрачное оконце в крышке.       Покидать резиденцию лорда Эльенна мне было запрещено: мера безопасности. Но я и не стремилась куда-то бежать. Куда мне бежать, если всё самое главное — моя душа и сердце — было здесь? Мне не запрещали часами находиться у холодильника, разве что под конец обычно приходил лорд Эльенн и уводил меня в мою комнату с камином. Погода, как будто чувствуя что-то, тоже теплом не баловала — даже снежок пролетал, несмотря на весну. Запас дров для камина регулярно пополнялся, чтобы я могла топить его, сколько мне вздумается — так, чтобы было комфортно, а Альбер варил мне божественный кофе, стоило мне только подумать об этом. Здесь делалось всё для моего уюта и хорошего самочувствия. Ела я очень мало, но кофе и чай пила литрами. Именно сейчас очень хотелось стихов графа, но все сканы были в ноутбуке Аиды — в папке с паролем.       Проснувшись утром, я нашла на тумбочке стопку листков, напечатанных на цветном принтере. Сердце ёкнуло: я узнала желтоватый оттенок страниц и почерк — тот самый, дорогой моему сердцу. Или сердцу Тьерри? Видимо, копия сканов была и у лорда Эльенна. Он читал мои мысли, улавливал желания и исполнял их.       Вот оно: «Твоя душа — как чашечка цветка...» Моё любимое. Или Аиды? Или графа? Или, может, Тьерри? «Я помню вас...» среди распечаток, конечно, не было, но стоило мне открыть шкатулку с пергаментом, подаренную Аидой, и эти строки тепло коснулись моего сердца, заставляя глаза увлажниться. У них были два автора — Аида и граф. И два адресата — Тьерри и я.       Потрескивал огонь в камине, наполняя янтарно-рыжими отблесками сумрачную комнату, слёзы щекотали щёки и подбородок, и я смахивала их, чтоб не намочить листки. Если б я была поэтом, я бы перевела это всё — чтобы не только я могла сейчас читать и наслаждаться, но и другие. Это был родной язык Тьерри, строчки ложились на душу легко, слова складывались мгновенно и ловко, смыслы прыгали в душу солнечными зайчиками, и даже обидно становилось за графа. Петрарку всё ещё читают, всех этих средневековых авторов... ну, допустим, хотя бы специалисты-филологи знают, как минимум. А графа — никто. Вернее, только я. Обидно, да. Может, удастся уговорить Аиду, чтоб сама перевела... Она же теперь может: вспомнила, как писать стихи.       Листы шелестели, с моих колен ложась на столик возле кресла. Пусть не мне... пусть не Тьерри всё это адресовано, но всё равно эти строчки меня успокаивали — как будто родная тёплая рука меня обнимала. Хм, а это что? Между отсканированных страниц древних тетрадей попался листок, на котором было написано обыкновенной шариковой ручкой:              Тебя, мой друг, я не забыл ничуть:       Уста молчат, но сердце тихо плачет,       Твержу себе: «Мы не могли иначе», —       И сам кляну свою пустую грудь.              Твоей улыбкой мне б слезу смахнуть,       Твой путеводный свет — звездой назначить       И всё в себе избыть, переиначить,       Как черновик, порвать, перечеркнуть...              Забрать бы всё: беду, нужду, огонь,       Всю боль твою, что на суде неправом       Железом злым твою терзала плоть,              И воскресить тот день, когда в ладонь       Мою твоя легла, звенели травы...       Ведь свет твой в силах время побороть.               * * *              Ты спросишь, где я был. Я был в плену,       И надо мной смеялся луч заката,       Когда, прильнув к тюремному окну,       Стихи искал я в небе слеповатом.              Но строчку я нашёл всего одну,       И в ней, святой и незамысловатой,       Я мудрость и терпенье почерпнул,       А страх с гордыней записал в утраты.              Я был в плену душевной слепоты,       В тюрьме забвенья у границы мрака,       В коротком шаге от небытия;              Ключом к спасенью стало слово «ты»       И глаз любимых нежная атака!       А строчка эта — «Ты — судьба моя».              Первое стихотворение располагалось с одной стороны листка, второе — на обороте. Почерк — безусловно, Аиды. Я бросилась перечитывать все стихи графа, ища оригиналы — часа полтора потратила, но так и не нашла соответствий. Видимо, это были не переводы, а новые стихи. Но как они попали к лорду Эльенну? Может, Аида написала это в свободную минутку на службе, а потом забыла забрать? Видимо, так и было.       Я не могла остановиться — читала и перечитывала эти два новых сонета, улыбаясь и стирая со щёк тёплые слёзы, потом вернулась к старым стихам. Я всматривалась в начертания букв, выведенных рукой графа: такие далёкие — и такие родные... Я положила рядом листок с новыми стихами и выискивала сходство почерков. Ведь подбородок-то у Аиды и графа — ну очень похожий! Может, и тут что-то общее проступало? Нет, трудно сказать... Хотя ясность и разборчивость присутствовала у них обоих. Тьерри, помнилось мне, жадно поглощая книги в монастырской библиотеке, с лёгкостью читал тексты, написанные и готической текстурой, и бастардой — его глаз был к этим шрифтам привычен, но нынешняя я по достоинству оценила ясный, удобочитаемый минускул, который граф выбрал для своих рукописей.       Среди его сонетов, кстати, встречались и написанные на итальянском языке — восемь или десять стихотворений. Их я с ходу не могла прочесть, но если напрячься и подключить сумрак... Попросив ещё чаю и подбросив в камин пару-тройку поленьев, я сверлила взглядом строчки, вылавливала в мутной толще сумрачных столетий слово за словом. На первый катрен у меня ушло минут двадцать, второй дался легче — за пятнадцать, а оба терцета я расшифровала за десять. Я заметила, что чем интенсивнее я обращалась к сумраку, тем быстрее всплывали значения слов. Скорость его отклика увеличивалась.       Но мало просто выяснить значения всех слов, нужно объединить все фрагменты в целое, чтобы сложился общий образ стихотворения, единый живой организм, который и воздействует на душу, соприкасаясь с ней всеми своими гранями. Для этого приходилось перечитывать всё заново, и зачастую не один раз. А ведь была ещё звуковая составляющая — как же без неё? Я искала в сумраке также и произношение слов, и они сами просились на язык, как бы толчками выступая из тишины. Они щекотали мне горло и губы, желая прозвучать. Я бормотала, произносила правильно не с первого раза, спотыкалась... Потом повторяла уже так, как надо — строчку за строчкой. Уже переведённые слова вспыхивали в своих ячейках памяти — и мозаика складывалась. Осилив таким образом первое стихотворение, я даже вспотела от напряжения — а может, оттого что сидела близко к жарко пылающему камину.       Когда перевалило за полночь, я сказала Альберу, что его рабочий день закончен: если миледи изволит полуночничать, это не значит, что он должен дежурить чуть ли не до утра. Напоследок он заварил мне ещё чаю и принёс мой любимый крамбл, не забыв осведомиться, в котором часу подавать завтрак.       — Думаю, поздно, — ответила я. — Не раньше половины одиннадцатого.       В общем, интересное я нашла занятие, чтобы отвлечься от тревоги за Аиду. И вполне понятно, что следующим после немецкого я поставила себе в очередь на изучение итальянский. Очнулась и вынырнула я в озарённую гаснущим камином реальность в половине четвёртого утра: «Так поздно, что уж скоро будет рано». Я была вымотана так, будто не стихи читала, а пахала всё это время в спортзале. Колени подкашивались, на душ сил уже не осталось — только кое-как умыться и почистить зубы.       Поспала я мало. Никто меня не будил — сама отчего-то вскочила в половине восьмого от ощущения, будто что-то изменилось. Быстро натянув шерстяные леггинсы и накинув кардиган, я бросилась в подвал, где лежала Аида. Растрёпанная, неумытая, в махровых шлёпанцах — как была, так и рванула, теряя на ступеньках тапки. И, как оказалось, не зря.       Аиду вынимали из холодильника, подведя под её твёрдое, негнущееся, стылое тело широкие ремни. Её сразу опустили на подставленную вплотную к морозилке каталку и окутали со всех сторон системой для обогрева: снизу — термоматрас с термоподушкой, сверху — одеяло, в которое поступал тёплый воздух по шлангу. Голова подогревалась снизу подушкой, а сверху была укрыта плёнкой для сохранения тепла. Края плёнки крепились к подушке, но не герметично — воздух под неё поступал.       — Ну вот и всё, мы на завершающем этапе, — сказал мне лорд Эльенн. — Температура подаваемого в одеяло воздуха — тридцать два градуса, у одеяла с подушкой — примерно такая же. Так Аида быстрее оттает и согреется. А из анабиоза она выйдет сама, когда её покормят через зонд. Силу её мы не трогали, поэтому она быстро придёт в себя и восстановится.       Ожидание достигло своей вершины, струнка волнения звенела во мне высоко и пронзительно, уже со светлой ноткой надежды. Я как будто выбиралась из тёмного тоннеля навстречу яркому дню. Я не могла ни о чём думать, не могла ничего делать — просто села на стул около Аиды и превратилась в Ждуна. Иногда осторожно, почти со страхом я просовывала руку под одеяло. От одеяла веяло теплом, а от Аиды — как от глыбы льда...       Так я и просидела, пока Альбер в половине одиннадцатого не доложил, что завтрак готов. Пришлось мне отлучиться ненадолго. Заодно и в порядок себя привела: приняла душ, собрала волосы в пучок, переоделась. А когда вернулась, на моём стуле сидела Эрика.       — Я заняла твоё место? Извини, — сказала она, поднимаясь при моём появлении. — Я просто услышала, что Аиду уже размораживают, и пришла взглянуть на неё.       — Ничего, всё в порядке, — ответила я сдержанно. Не особенно тепло, но и без враждебности.       Я села, а она ещё минут пять постояла около изголовья Аиды, а потом удалилась. Я снова стала Ждуном — до обеда. Ожидание ожиданием, а обед по расписанию — так считал Альбер, да и лорд Эльенн мягко меня спроваживал:       — Иди, детка, подкрепись. Нет никакой нужды истязать себя, всё идёт хорошо, волноваться не о чем.       Пока я обедала, у меня созрел очередной ряд вопросов по теме «Занимательная вампирская биология для чайников», а в особенности, о природе криопротектора — о том, каким образом он может являться и «хладагентом» и «разогревателем». Что же это за чудо-вещество такое?       — Уж простите, милорд, что я такая почемучка, — сказала я, вернувшись в подвал. — Просто когда непонятно — страшно. А если я понимаю, как, что и откуда — как-то поспокойнее становится. Да и в целом мне не помешает лучше разбираться в природе тех, с кем мне предстоит жить бок о бок, я надеюсь, всю оставшуюся жизнь. Расскажите поподробнее о криопротекторе, пожалуйста.       — Я с радостью отвечу на все твои вопросы, дорогая, — улыбнулся лорд Эльенн. — Поэтому не стесняйся быть почемучкой. А что касается криопротектора, то это довольно загадочное вещество, природа которого не до конца изучена. Энергия между его частицами передаётся с огромной скоростью. С его помощью вампир или полукровка может как отдавать в окружающую среду своё тепло, так и брать тепло из среды, согреваясь. При нормальной температуре тела криопротектор не вырабатывается; нормальной она остаётся при регулярном и достаточном питании. Даже если вокруг холодно, сытый вампир не замёрзнет. Если он голодает, его температура падает. Но чтобы она упала хотя бы на один градус, голодать нужно довольно долго... Ну, или уметь управлять процессами в своём организме, чтобы её сбросить, как Аида. Слабая концентрация криопротектора при незначительном понижении температуры не приводит к сильному охлаждению; нужно, чтобы вещество выработалось в достаточно большом количестве — чтобы в теле циркулировало много его частиц. Также он выполняет роль регулятора скорости обмена веществ — понижает её, когда нужно экономить силы в неблагоприятных условиях и при недостаточном питании. И одновременно он же помогает быстро согреться, когда вампир из холода попадает в тепло — что сейчас и происходит с Аидой. А при замораживании криопротектор обеспечивает одновременное промерзание всех слоёв тела: оно идёт не от наружных слоёв к внутренним, а сразу везде — и в глубине, и на поверхности. Примерно такого эффекта можно добиться при помощи CAS-технологии замораживания, но там на замораживаемый объект воздействуют магнитным полем и звуковыми волнами. На нас ничем не нужно воздействовать, криопротектор заменяет все технологии. Благодаря ему не происходит неравномерного распределения замёрзшей и не замёрзшей жидкости в организме, не повреждаются органы и клетки. Также криопротектор связывает воду и предотвращает её вымораживание из содержащих её структур. Нам самим пока ещё не всё ясно в механизме его действия, и изучение этого вещества продолжается до сих пор.       — А если вампир, скажем, попал в такую ситуацию: он голодный, еду достать нет возможности, а тут ещё лютый мороз и пешком надо долго идти, — не унималась я в порыве пытливой любознательности. — Что с ним будет? То есть, его температура будет снижаться, криопротектор начнёт вырабатываться, и он ещё сильнее остынет, если, скажем, плохо одет. Выходит, холод в сочетании с голодом могут поймать его в ловушку?       — Если наш вампир не одиночка, он успеет по ментальной связи позвать на помощь членов своего клана, — ответил лорд Эльенн. — А они, сытые и одетые по погоде, найдут его, доставят в тепло и накормят. Взаимовыручка — один из главных принципов в любом клане. А если помощь задерживается в пути, криопротектор не даст ему умереть, и он продержится, пока его не найдут. Ну а дальше — дело техники: доставить в тепло, дать оттаять и накормить. Сплочённый клан — залог выживания. Пока ты в семье, тебе всегда помогут.       Свет далёких мудрых галактик в тёмной бездне космоса многозначительно мерцал в глазах лорда Эльенна при этих словах. Это, без сомнения, было продолжением темы «Что я делаю в клане?» Но ведь он знал мой ответ: я здесь из-за Аиды, потому что следую за ней, как нитка за иголкой, потому что не представляю своей жизни без неё. Но вопрос был в том, смогу ли я стать до конца «своей», влиться, встроиться, стать частью сообщества — внутренне, в своей душе. Перстень признал меня, я овладевала «вампирским кунг-фу», общалась с сумраком и пользовалась его силой и знаниями, мой брак с Аидой наконец был заключён — процесс шёл, но моя человеческая часть всё ещё иногда содрогалась... Трепыхалась. Нет, не то чтобы она просилась обратно в прежнюю жизнь. Скорее, я была не готова отпустить человеческое из своей жизни. Я не была готова расстаться с людской едой, например, и мысль о питании кровью вызывала у меня дурноту в желудке. Я предпочитала просто не думать о том, чем питается Аида, хотя глупо прятаться за занавеской иллюзии, что на чае, кофе, молоке, фруктовых соках да изредка алкоголе (всё, что у неё осталось из человеческого рациона) можно далеко ускакать. А уж впустить в свои жилы цельную вампирскую кровь, чтобы слиться с кланом не только по духу, но и по физической природе... Эта мысль вызывала во мне панический страх, хотя и была логическим продолжением — или, вернее, завершением процесса, его конечной точкой, которую держал в уме, но не предлагал мне лорд Эльенн. Он не настаивал на моём обращении.       Можно было продолжать жить и так, лишь переливая кровь Аиды, но не становясь представителем клыкастой расы. Но Аида всегда будет брать себе половину моей боли... Позволять ей мучиться вместе со мной — не бесчеловечно ли?       Тут древний свет галактик заглянул в мои мысли и деликатно, мягко и немного грустно напомнил: не половину — треть. Лорд Эльенн всерьёз намеревался влиться третьим к нам с Аидой, да и то — на моих условиях. Будь его воля, он бы всё брал на себя.       — Я думаю, дорогая, это бы стало частью моего искупления той жестокости по отношению к тебе, которую я допустил в прошлом, — переходя на словесное общение, сказал он. — Я был бы счастлив, если бы ты действительно позволила мне брать всю твою боль. Именно поэтому я не прошу тебя снять с меня этот крест, став одной из нас физически. Это — часть моей душевной работы, которую я должен выполнить. Работы над ошибками. Наверно, и Аида считает это своим долгом — возможно, это необходимо и ей, но тут уж во мне говорит моё отцовское сердце. Родителю ведь всегда хотелось бы облегчить жизнь своему ребёнку... Это эмоции. А твоё решение о... скажем так, триумвирате, — лорд Эльенн дрогнул уголками губ в намёке на улыбку, — самое справедливое по сути. От этих мучений можно было бы раз и навсегда избавиться, сделав тебя одной из нас, и твоё добровольное решение стало бы по отношению к нам с Аидой актом несравненного великодушия, но... Никто и никогда не будет настаивать на этом варианте.       Не было кривды, лицемерия и притворства в его словах — я просто чувствовала это. За каждым сказанным им словом стояла та самая работа — плоды шестисотлетних размышлений, результат, который стал виден только сейчас. Мы с Аидой тоже пытались идти по этому пути, и только Эрика стояла в стороне от нас. Не знаю, может, она и пробовала делать какие-то крошечные шажочки, но, как мне казалось, далеко от своего места не ушла. Она не хотела прикасаться к тем воспоминаниям, избегала мыслей обо всём этом, отгораживалась от них. Она «варилась в своём соку» — в ревности, в тоске по невозможному, в неприязни ко мне, в своём одиночестве и инфантильности. Она застряла в роли папиной маленькой дочки и отвергнутой возлюбленной Аиды. И она ничего не предпринимала, чтобы хоть что-то изменить, уйти от этого — от «несчастненькой» себя к другой себе... более спокойной, мудрой, уверенной. Не исключено, что даже счастливой. И это немало огорчало лорда Эльенна, я видела это в его глазах.       Эрика, сидевшая у изголовья Аиды и неотрывно смотревшая ей в лицо, поднялась со стула и вышла, не оборачиваясь. Лорд Эльенн проводил её печальным взглядом.       — Типичное её поведение, — вздохнул он. — Уходить, избегать... У неё две серьёзные травмы: развод и уход её матери в другой дом и то, что случилось с ней и Аидой. Но я не могу её принуждать. Она сама должна прийти к какому-то решению.       Травмы — это, безусловно, печально. Но дают ли они право кого-то убивать? Ну, или пытаться... Служат ли они оправданием для непорядочности и коварства? А может, и не в травмах дело изначально, а, например, в ошибках воспитания? Или проблема ещё старше — веков этак на несколько? Эту мысль я постаралась спрятать за кратковременным щитом, дабы не добавлять лорду Эльенну печали. Как только она проплыла, щит я тут же убрала, но от лорда Эльенна ничто не могло укрыться. Он заметил, но ничего по этому поводу не сказал.       — Кстати, насчёт нашего «триумвирата», — проговорил он, устремляя взгляд на Аиду, а потом снова окутывая меня галактической бездной. — У меня будет к тебе одно предложение, касающееся переливания крови, но об этом мы поговорим чуть позднее. Сначала мне нужно обсудить это с Аидой.       Меня кольнула было ледяная иголочка беспокойства: уж не об обращении ли речь? Но лорд Эльенн заверил:       — Нет, дорогая, я ведь уже говорил, что этого тебе никто не предлагает и предлагать не будет. Речь о другом. Позже обсудим, когда Аида придёт в себя.       — Умеете вы заинтриговать, милорд, — усмехнулась я. — Я ж теперь не усну... Ещё и об этом думать буду!       — Тревожиться не о чем, детка, — чуть улыбнулся он. — И бояться тоже нет нужды. Ничего плохого и страшного в этом нет, вот увидишь. А сейчас извини, мне нужно уделить внимание неотложным делам.       Он удалился, а я осталась с Аидой. Оттаивала она значительно быстрее, чем замороженное тело человека такой же массы — как я уже усвоила, благодаря удивительным свойствам загадочного криопротектора. Уже после обеда датчики показали небольшую положительную температуру в её пищеводе и кишечнике, а к вечеру она поднялась до пятнадцати градусов. Я дотронулась до её щеки... Холодная. Лорд Эльенн всё ещё занимался делами, больше некому было меня успокоить, и я обратилась к сотруднику-медику:       — Скажите, пожалуйста... Как она?       — Состояние госпожи Аиды оценивается как биопауза глубокой стадии, — ответил тот. — Когда внутренняя температура достигнет двадцати градусов Цельсия, мы поднимем температуру обогрева до тридцати восьми. А когда внутри у госпожи Аиды будет двадцать восемь градусов, ей через зонд будет введена маленькая порция пищи для стимуляции пробуждения. Как только восстановятся жизненно важные функции, мы введём ей ещё одну порцию такого же объёма — и так каждый час вплоть до восстановления сознания. Встать госпожа Аида сможет не сразу, потребуется некоторое время, чтобы её самочувствие вернулось к норме. Для этого ей придётся питаться очень часто, небольшими порциями.       — Спасибо большое за подробный ответ, — пробормотала я. — Вы меня немного успокоили.       Аида как будто спешила порадовать меня: заветные двадцать восемь градусов она набрала уже к девяти вечера. Я немного напряглась, когда появился пакетик с кровью; Аида никогда не ела при мне, дабы пощадить мои чувства. Но сейчас я не сводила с неё глаз, пока ей вводили желудочный зонд и вливали кровь — граммов пятьдесят, не более. Как мне объяснили, первая порция — не столько для питания, сколько для пробуждения, потому и такая крошечная. Я не хотела пропустить момент возвращения Аиды к жизни — даже моргать боялась. Во мне поднималась холодящая волна дрожи, сердце едва ли не выпрыгивало из груди... Секунды складывались в минуты, но лицо Аиды оставалось всё таким же неподвижным и далёким.       — Почему она не просыпается? — пролепетала я трясущимися губами, вскинув глаза на медика.       Он улыбнулся и взглядом показал на экран энцефалографа. Пока я безотрывно смотрела Аиде в лицо, там уже давно шли зигзаги. Радость была похожа на инъекцию: резко вонзилась игла, а потом в мои сосуды влился пьянящий концентрат света.       — Я... Я не очень в этом разбираюсь, — пролепетала я. — Что это значит?       — Мозг госпожи Аиды жив, — ответил сотрудник. — Это ранняя стадия пробуждения.       А что делало моё любимое, родное сердце? Оно билось, хотя и медленно: сначала десять раз в минуту, потом двадцать... Двадцать восемь, тридцать три... Сорок. Выше сорока пульс не поднимался, но я и этому радовалась. Уронив голову на надутое термоодеяло Аиды, я разревелась. Чудо свершилось — невероятное, потрясающее. Нащупав прохладную, ещё безответную и безвольную руку Аиды, я вжалась в неё губами и роняла на неё слезинки. А потом встрепенулась: так, что там с температурой? Тридцать два градуса.       — Не пора вливать вторую порцию? — забеспокоилась я.       Именно это сотрудники-медики и делали, когда в дверях показалась Эрика. Её взгляд, напряжённо устремлённый в лицо Аиды, сверкал, приоткрытые губы дрожали. Сделав три шага, она остановилась: я сидела рядом с Аидой, и Эрика не подходила ближе.       — Да подойди уже, — сказала я.       На радостях я была готова даже уступить ей место на стуле. Сверкающее, сводящее с ума ощущение чуда вливало мне в кровь острый, сладкий хмель счастья. На губах Эрики дрожала несмелая улыбка, глаза наполнились слезами, и она смахнула их пальцами. Я встала со стула:       — Садись, посиди с ней.       Она мигом уселась и завладела рукой Аиды, не отводя от неё влажных глаз. А между тем вторая порция подняла пульс до пятидесяти ударов, а давление — до ста десяти на семьдесят. Сердце Аиды работало, качало кровь — уже тёплую: датчики показывали тридцать пять градусов.       — Аида просто молодец, — сказал вернувшийся лорд Эльенн. — Очень шустро восстанавливается. Гораздо быстрее, чем доброволец. — И добавил, улыбнувшись мне: — Ну, вот видишь... Всё идёт отлично.       Во мне остро вспыхнуло желание обнять его, и я не стала себя сдерживать. Я повисла на его шее, а он обнял меня в ответ и со смешком поглаживал по лопатке. Он привлёк в объятия и Эрику, поцеловал нас поочерёдно.       — Ну всё, девочки, расслабьтесь. Всё самое трудное и тревожное позади.       Напряжение отпустило, облегчение накрыло меня тёплой волной чуть усталой радости. За двумя стимулирующими порциями последовали восстановительные и питательные — каждый час. Я всё ещё неотрывно следила за показателями и не могла нарадоваться: пульс — шестьдесят ударов, давление — сто двадцать на восемьдесят, температура — тридцать шесть и шесть. К Аиде вернулся нормальный цвет лица, кожа потеплела, дышала она ровно и размеренно, как во сне. Меня и саму начало неумолимо клонить в сон, яд усталости струился по жилам, но я держалась из последних сил: мне хотелось быть первой, кого Аида увидит, открыв глаза.       — Три пятнадцать, — сказал лорд Эльенн, глянув на часы. — Может, пойдёшь отдыхать? Ты и прошлую ночь не очень-то много спала, детка.       — Нет, нет, — устало запротестовала я. — Я хочу увидеть, как Аида откроет глаза...       Чтобы немного взбодриться, я быстрым шагом прогулялась до своей комнаты, взяла там плюшевую пантеру и вернулась. Обратно я почти бежала, боясь, что пропустила самый волнующий и счастливый момент, но за время моего короткого отсутствия ничего не изменилось. Сунув игрушку Аиде под одеяло, я склонилась и поцеловала её потеплевшие губы.       — На всякий случай, — прошептала я. — Если я вдруг усну, пусть киса тебя встретит.       Заряда бодрости от ходьбы мне хватило ненадолго. Стоило мне снова сесть, как веки опять начали бессовестно слипаться.