У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Маленькие радости жизни. Плазма. Утопическое общество и спасённый город. Интересная мысль. «Ты плакала...» Домашняя пантера. Охота на Неметов.              Я принимала ванну, спокойная и счастливая, уверенная, что всё идёт хорошо, но меня вдруг ужалило страшное, ледяное предчувствие. Наскоро промокнув тело полотенцем и накинув халат, я помчалась обратно в подвал. Врачи со смутно знакомыми лицами что-то делали над Аидой — вводили что-то в вену.       — Асистолия, — сказал ещё молодой Джордж Клуни. — Мы теряем её! Адреналин!       Рядом стояли лорд Эльенн и Эрика со скорбными лицами, а я, уставившись на доктора Дага Росса, недоумевала: что он тут делает, он же вроде педиатр? Растолкав врачей, я пробилась к Аиде — смертельно бледной, с тусклым, устремлённым вдаль взглядом из-под полуопущенных век... Перстень! Он должен помочь! Я ударила Аиду в грудь сгустком энергии, и её тело дёрнулось, выгнулось дугой.       — Асистолия, — повторил кто-то.       Ещё удар! Прямая линия...       — Нет, нет, нет! — рыдала я, всаживая в грудь Аиды сгусток за сгустком...       И проснулась, громко всхлипывая и слабо хлопая по постели рукой с перстнем. На полу у кровати лежала полоса солнечного света, а под боком у меня уютно устроилась пантера. Я обнимала её во сне. Стоп... Непонимающе уставившись в её блестящие пластиковые глаза, я села. Как она здесь очутилась? Я же оставила её Аиде...       Аида! Сначала меня ласково обняло её присутствие, а потом я услышала приближающиеся шаги. И сразу — истерическая мысль: а если и это сон?! Я ущипнула себя, а в следующую секунду из-за перегородки, отделявшей спальню от гостиной, появилась Аида — в своей чёрной форме и ботинках, вполне живая и не собирающаяся умирать. Горячая, щекотно-нежная пульсация симфонии в груди — и у меня вырвался всхлип. Слёзы с новой силой хлынули по щекам.       — Эй... Солнышко, ты чего? — Аида присела рядом, взяла пантеру и её мягкой лапкой вытирала мои щёки. — Ну, что такое? Мур-мур?       Чёрная плюшевая мордочка целовала меня, и я с нежным стоном расцеловала её в ответ, а потом и Аиду. Всё, на что я была способна в течение следующих десяти минут — захлёбываться в счастливых слезах, тискать и отчаянно вжиматься в неё губами, осыпая исступлёнными поцелуями всё её лицо. Аида жмурилась и мурлыкала. По силе её рук и крепости ответных объятий я чувствовала: она в полном порядке. И глаза — прежние, пристально-ласковые, никаких ужасов с потерей памяти, которые я успела себе в красочных деталях вообразить во время этого напряжённого, тревожного ожидания. Как и всегда, днём в них ярче проступала блестящая изумрудная зелень, иногда отливающая серебристо-ртутной плёночкой.       — Я так хотела дождаться, когда ты откроешь глаза, — простонала я. — Но, видимо, так устала, что вырубилась... Когда ты пришла в себя?       — Около шести утра. — Аида потёрлась о мой нос своим, прижимая меня к себе вместе с пантерой. — Рядом были папа и Эрика. И вот эта киса. А ты спала в своей кроватке, моё усталое золотце...       — Ну почему меня не разбудили?! — всхлипнула я от досады.       — Потому что моё маленькое солнышко совсем измучилось и ему надо было отдохнуть. — Аида нежно прильнула к моим губам.       Отдохнула я аж до часу дня — вот почему солнце лилось в окно. Вот вздремнула так вздремнула! Да таким богатырским сном, что даже не почувствовала, как лорд Эльенн на руках отнёс меня в постель и уложил. Встать он Аиде разрешил только два часа назад. Будь его воля, она бы и сейчас ещё лежала в постели, но какая сила была способна удержать её, если она рвалась ко мне? Но будить она меня не стала — дала мне выспаться. Листки с распечатанными сканами лежали на журнальном столике перед креслом.       Всеми доступными способами изучив Аиду (с помощью ощупывания, обнюхивания, поцелуев и нежных укусов), я наконец убедилась в её материальности и немного выдохнула.       — А ты... видела что-нибудь? Или чувствовала, пока была заморожена? — робко полюбопытствовала я. — Как оно вообще?       — Я как бы видела себя со стороны, — сказала Аида. — Начиная с того момента, когда вы с папой отключили меня с помощью перстня. Видела тебя... Ужасно хотелось тебя обнять, успокоить, но ты от тревоги и напряжения ничего не могла воспринимать. До тебя достучаться не удавалось, только папа меня видел, с ним я была в контакте постоянно. Я даже хотела передать тебе через него что-нибудь, но мы решили, что не стоит. Тебе и так впечатлений хватало.       — Ну почему не стоит-то?! — встрепенулась я огорчённо. — Аида, надо было передать! Надо было! Я же вся извелась в этом страшном ожидании, в этой неизвестности... Хотя лорд Эльенн мне всё подробно объяснял и рассказывал, всё равно было страшно за тебя. А так я от тебя весточку получила бы — хоть какое-то облегчение!       — Зай, ты серьёзно? — усмехнулась Аида, ласково беря меня за подбородок и заглядывая в глаза. — Как ты себе это представляешь? Папа такой: «Тебе тут Аида привет передаёт — из потустороннего мира». И ты такая — шлёп в обморок! Нет, сначала истерика, а потом обморок... Нет уж, родная, это для тебя было бы уже слишком. Ты бы могла бог весть что подумать, расстроиться, испугаться... Ни к чему это.       Эмоции эмоциями, но если вдуматься... За первым всплеском досады я где-то в глубине души признавала их правоту. Я и без того была тогда на взводе — неизвестно, как бы я восприняла, если бы лорд Эльенн начал изображать из себя медиума. Ещё, чего доброго, решила бы, что Аида умерла окончательно и бесповоротно...       — Вот-вот, — кивнула Аида моим мыслям. — Поэтому обошлись без спиритических сеансов.       — Да уж... Жуть, — выдохнула я. — А когда ты вернулась?       — После первых пятидесяти граммов, — улыбнулась Аида. — Меня втянуло обратно в тело, а потом уже — очень смутно всё. На какой-то миг ощутила себя на тёплом матрасе и под тёплым одеялом, а потом куда-то провалилась — в какое-то подобие сна или дрёмы. Смутно ощущала тебя рядом. И папу с Эрикой. Очень хотелось тебя успокоить, но сил не было ни губами двинуть, ни глаза открыть, ни даже по ментальной связи сигнал послать.       Интересно, она почувствовала, как я её поцеловала, подкладывая пантеру ей под одеяло? В глазах Аиды улыбался утвердительный ответ, а её губы приблизились и накрыли мои. Я жадно и отчаянно нырнула в поцелуй, а чуть ниже происходило нежное слияние сгустков света у нас в груди. Не было на свете ничего прекраснее, чем ощущать Аиду губами, душой и сердцем — живую, тёплую, любящую, остро чувствуя всю её ценность для меня. Этот разительный контраст — недавний холод и теперешнее тепло — пронял меня до слёз. И если бы не было того предателя, они бы не успели исследовать яд и подготовиться. И тогда... Страшно подумать, что было бы тогда.       — Что-то такое витало в воздухе, чувствовалось, — ответила Аида моим мыслям. — Мы подозревали, что Неметы что-то задумали. Слишком наивно было бы полагать, что война вот так просто закончилась и они смирились. От них обязательно следовало ожидать что-нибудь в таком роде, иначе это были бы не Неметы. Но разведать, что именно они затевают — задачка не из простых. Клан Эльеннов силён, но и дом Неметов не лыком шит. Если бы не информатор, неизвестно, как бы всё сложилось. Нет, мы, конечно, пребывали в постоянной готовности к удару; возможно, мы даже схватили бы исполнителя ещё до попытки покушения, но предатель подвернулся нам очень кстати. Мы решили сделать всё эффектнее — чтобы у нас было неоспоримое право на мощный ответный удар. После случившегося мы вообще имеем право стереть весь клан Неметов с лица земли, и никто из представителей других кланов не осмелится возразить, но хватит с нас войн. Это будет не война, а суд и приговор, справедливость которого признает Совет лордов.       В её голосе прозвенела беспощадная сталь, и я поёжилась. Аида умела быть не только моей мурчащей кисой, нежной, ласковой и страстной, но и жёстким, несгибаемым воином. Она изменилась. В начале нашего знакомства Аида стояла как бы особняком от клана, в статусе бывшей охотницы, которую большинство вампиров недолюбливало, а то и откровенно ненавидело, а сейчас она казалась мне фигурой, равной лорду Эльенну. Она набрала вес, но не в килограммах, конечно, а в сумрачном эквиваленте.       Почувствовав мою дрожь, Аида заглянула мне в глаза с бездной эльенновского космоса во взгляде.       — Алёнушка, стрелок направил оружие на тебя, не забывай. Изначально целью была я, но в последний момент он изменил решение. Этого не ожидал никто. Убить лорда — страшное преступление, но за леди, да ещё и не вампира, а промежуточное существо, как исполнитель полагал, воздаяние будет не столь суровым. Он ошибался, конечно. За тебя, родная, я бы объявила Неметам войну и вела её до полного истребления этого клана. Другое дело, что с точки зрения вампирских законов это была бы моя личная война, и такой масштаб расправы Совет лордов бы не одобрил... Но мне было бы уже на всё плевать, честно говоря.       Если бы я погибла, смогла бы Аида жить дальше? Ответ я видела в леденящих душу кадрах: она жила бы, поддерживаемая только обязательством защищать отца и сестру, на одном лишь чувстве долга, но с пустой, холодной, ожесточённой душой и ледяной тьмой в глазах. Она стала бы беспощадной и страшной, с дырой вместо сердца.       «Как лорд Немет», — всплыло откуда-то из глубины. Не моя мысль... Аиды?       — Нам удалось вырулить на лучший из возможных исходов... Но давай не будем о грустном, малыш. Довольно. — Аида защекотала меня губами, уютно устроив меня с пантерой в своих объятиях. Её взгляд потеплел, в голосе мурлыкал бархат рок-баллады.       Снова утонув в поцелуе, я ощущала мягкое, но сильное разгорание «центра страсти» — неизбежный результат, когда Аида бралась за дело. Но достаточно ли она оправилась? Едва оттаяла — не рано ли сразу в бой? Но Аида доказала: в самый раз. Ну, разве что ограничилась одноактной пьесой, но и этого мне досыта хватило.       — Нет, солнышко, рановато ты ставишь точку, — вскинув бровь, усмехнулась Аида. — Это только передышка. Из-за всех этих приключений я, вместо того чтобы наслаждаться первой брачной ночью, валялась в холодильнике, как мороженая креветка... Так что я намерена наверстать упущенное. Чуть попозже.       Обедала я из-за этого с большим опозданием, и Альбер ворчал, что всё уже три раза остыло. Аида за компанию выпила кофе, а потом мы вышли в сад — под жизнерадостные лучи весеннего солнца. С этим Страшным Ожиданием — иначе, чем с заглавных букв, эти слова и не напишешь — я совсем ничего вокруг себя не видела. Не заметила даже, что погода исправилась и вернулась в жизнеутверждающую колею. Аида раскурила трубку и с наслаждением затянулась, выпустила дым через ноздри.       — Маленькие радости жизни, — проговорила она, щурясь на солнце. — Это отнюдь не пустяки!       Мы провели на воздухе часа два. Я совсем разомлела от счастья и умиротворения: солнышко светит, Аида рядом — чего ещё желать? И всё-таки иногда облачко тревоги наползало на мою безмятежность, маячило: ответный удар, суд, приговор... Не хотелось об этом думать, тягостно становилось на душе. Аида ничего не говорила, не утешала, только время от времени ласково сжимала мою руку.       А вот и беседка-пергола, с которой были связаны весьма горячие воспоминания... У Аиды тоже по-летнему жарко заблестели глаза, и она легонько, но многозначительно прижала меня к решётке. Обнимала она меня сначала через пальто, но потом её руки забрались внутрь, скользя ладонями по моей спине, а поцелуй, начавшись с лёгких, нежно-вкрадчивых ноток, набирал десертную сладость и глубину единения.       — Если ты надеешься, что я прямо тут выскочу из одежды, то зря, — приглушённо прошептала я в кратком перерыве.       Аида рыкнула, приоткрыв клыки. Я умилённо чмокнула её в нос.       — Это кто у нас такой грозный? Какая у нас тут киса зубастенькая...       Рычать она умела, как самая настоящая пантера. Лаская влажными поцелуями мою шею, она нечаянно коснулась моей кожи клыками — в порыве страсти такое случалось; меня будто кольнула ледяная иголочка, но я изо всех сил постаралась вздрогнуть как можно незаметнее, замаскировав это жаркими объятиями. Но от Аиды, как и от лорда Эльенна, ничего нельзя было скрыть. Она на миг остановилась, а потом мягко, виновато прильнула губами к месту, которое задела.       — Извини, милая...       Моё сердце сжалось, а руки сжали Аиду.       — Аидушка, тебе не за что извиняться, — горячо чмокая её в щёки, прильнула я к ней. — Это ты меня прости... за то, что я такая нервная. Киса моя пушистая, солнышко моё родное...       Совершенно некстати горло сжалось, несуразные слёзы сдержать не получилось. От нежности, наверно, и от острого, проникающего под сердце осознания бесповоротности. И оно, сердце, не хотело поворачивать назад. Жизнь там, где Аида. Где нет Аиды, жизни тоже нет. Ласковые лучи симфонии подхватили его, окутали меховым воротником, а мои ноги оторвались от земли.       — Золотце ты моё милое, — шепнула Аида, держа меня на руках.       Ещё не хотелось завершать прогулку на весеннем воздухе, но она унесла меня в дом и усадила в кресло у камина, который быстро и умело растопила. Потом она на секунду прогнала меня, но только для того, чтобы сесть самой и взять меня к себе на колени. Кажется, настало время для какого-то разговора, ощутила я и поёжилась от мурашек.       — Да, зай, ты всё верно чувствуешь. — Аида замерцала знакомыми галактиками во взгляде. К вечеру её глаза всегда темнели. — Я знаю, что папа хочет помогать мне обезболивать твои переливания крови. Я бы предложила разделить твою боль пополам между ним и мной, но знаю, что ты не согласишься...       — Не соглашусь. Если уж так, то только на троих делить, — серьёзно сказала я.       — Ладно, посмотрим, — проговорила Аида. — Вот ещё что. Папа предлагает добавлять к моей крови по пять граммов его очищенной плазмы. Сразу хочу тебя успокоить: к обращению это не приведёт. Обращение вызывают вещества, встроенные в мембраны эритроцитов, и особые так называемые V-клетки, а очищенная от эритроцитарной и V-клеточной массы плазма является сильнейшим лекарством для человека. Ты знаешь, что всего сто граммов вампирской плазмы могут убить в человеке все раковые клетки? Моментально, за один раз. Стопроцентное исцеление любого вида рака. Другой вопрос, что, будучи введёнными быстро, эти сто граммов могут вызвать шок и остановку сердца, поэтому их надо делить на маленькие порции, но вливать по возможности в течение недели или десяти дней подряд, без больших перерывов. Но, поскольку отец предвидит, какой шум и ажиотаж поднимется, если это станет известно в человеческом обществе, лечение плазмой проводится тайно и только в клиниках, которые курирует он. И дело не только в шуме. Понимаешь, если лечить рак у людей нашей кровью и плазмой, обычные лекарства, изобретённые людьми для этих целей, станут просто не нужны. А это уже затрагивает интересы производителей этих самых лекарств. Фармакология — это бизнес, в котором крутятся огромные деньги. Люди, ворочающие этими деньгами, не заинтересованы в исцелении больных — в настоящем смысле слова «исцеление». Если люди перестанут болеть, фармакологические компании останутся без прибыли. Отец для таких бизнесменов — конкурент, который действительно лечит. И, по их мнению, отнимает у них хлеб. Он силён и могуществен, но тратить силы и время на войну с конкурентами не хочет. Эти силы и время могут быть использованы с большей пользой и для других, более нужных целей. Поэтому он старается делать всё максимально скрытно — потихоньку, понемногу, но делать. Служба безопасности, естественно, бдит. Секретность высочайшего уровня. Есть в этих клиниках и обычные людские лекарства — для прикрытия. Стоимость лечения, кстати, не выше, чем в обычных онкологических центрах, даже ниже. За «секретный ингредиент» дополнительные деньги отец с людей не берёт, однако исцелённые пациенты подписываются на участие в программе донорства крови. Их к этому не принуждают, они сами с радостью это делают, благодарные за спасение своей жизни. Обязанность каждого члена нашего клана — сдавать кровь на лечебные нужды. Так как восстанавливаемся мы быстро, сдавать можно часто, раз в неделю по пятьсот граммов. Небольшие кровопотери не истощают организм вампиров и полукровок, а наоборот, стимулируют процессы регенерации и обновления. Держат в тонусе, так сказать. Также отец покупает кровь у других кланов. А парочка кланов, проникнувшись гуманистическими идеями отца, сдают её бесплатно. Они поддерживают его в этом вопросе и считают лечение людей нужным делом.       — А дампиры тоже сдают кровь? — спросила я.       — Конечно, — кивнула Аида. — Их кровь тоже целебна, просто для достижения того же эффекта её нужно вдвое больше, чем вампирской, если брать только плазму. Но, в отличие от вампирской, она не обладает способностью к обращению, поэтому использовать можно все её компоненты, а не только плазму.       Я попыталась представить себе общество, в котором люди и вампиры сосуществовали бы мирно. Кровь стала бы предметом добровольного и взаимовыгодного обмена между ними: люди давали бы её в пищу, а вампиры исцеляли бы их от болезней. Без насилия, без принуждения. Наверно, утопия... Обязательно нашлись бы причины, по которым всё пошло бы наперекосяк. Далеко не все вампиры такие, как лорд Эльенн; такие, как Неметы — потребители и убийцы — бросают тень на всех остальных. Да и люди хороши: жадные, неспособные жить в мире между собой — не то что с другими расами... А существование созданий, превосходящих их по силе и стоящих выше в пищевой цепочке — ого-го какой удар по людскому самолюбию. Война за место на этой планете — да запросто. Это излюбленное занятие людей. И плевать они хотели, что клыкастые соседи могли бы приносить пользу. Целебную кровь — выкачать, самих вампиров — перебить, лекарство распределить среди элиты людского общества, а дальше хоть трава не расти. Или сохранить небольшое количество вампиров, даже кормить их — держать их ради целебной крови, опять же для элиты. Вот только позволят ли вампиры такое с собой сделать, если дело дойдёт до тотальной войны с людьми? Вампиры сильны, но они — меньшинство, у людей есть против них оружие. Разве только все полукровки встанут на сторону вампиров — их-то противовампирским оружием не взять. Большинство дампиров, к слову, действительно предпочитают держаться ближе к сородичам со стопроцентным содержанием сумрака в крови. Многие служат им, работают на них. Дампиры-охотники — большая редкость. Кроме Аиды, Кельца и Змея их в мире насчитывалось ещё двое-трое. Было больше, но те или погибли, или перешли на сторону сумрака. Аида рассказывала об одном охотнике-дампире, который влюбился в вампиршу, да так, что женился на ней, детей нарожали. Ну и всё, конец охотничьей карьеры. А теперь и Аида навсегда ушла из их рядов.       Как ни крути, выходило, что вампиры взяли единственно верную для себя линию поведения — быть в тени. Радужных иллюзий насчёт способности человечества построить разумное и справедливое общество я не питала, вампиры тоже не ангелы... Разве что лорд Эльенн — самый мудрый из всех. Перед вступлением в клан я читала свод правил; там были пункты: «Никогда не убивай человека. По возможности помогай человеку. Человек — источник твоей пищи, но он не скот, а разумное существо. Отдавай предпочтение донорской крови. Если ты берёшь кровь человека, давай что-то взамен».       Пол-литра в неделю — два литра в месяц. В литре крови примерно половина — плазма. Сто граммов на человека — десять спасённых раковых больных в месяц на одного сдающего кровь члена клана и сто двадцать человек в год.       — А сколько лет твой папа занимается лечением рака? — спросила я Аиду.       — Вот так, как сейчас, в клиниках — последние лет тридцать, насколько я помню, — ответила она. — Раньше тоже занимался, но не в таких масштабах.       За тридцать лет один член клана спасает три тысячи шестьсот человек. Если умножить на численность клана, включая дампиров, получится население крупного города. Это были, конечно, грубые, приблизительные подсчёты — скорее, для эмоций, чем для статистики, но мне хватало и таких. Я вполне понимала слова Аиды: «Вот почему, Алёнка, я никому из охотников не позволю поднять на него руку. Убить такого, как он, будет злодейством. Я до последнего вздоха буду его защищать». Убить того, кто спас целый город — не слишком ли плохая благодарность?       Аида не мешала мне думать — молча ждала ответа, обнимая меня у себя на коленях. Я потёрлась носом о её висок.       — А от этой плазмы меня будет ещё сильнее... штырить и плющить?       В глазах Аиды мерцали задумчивые отблески пламени камина.       — От пяти граммов — вряд ли ты почувствуешь разницу. Вернее, если делить боль на троих — будет полегче. Если будешь хорошо переносить, увеличим дозу — скажем, по десять. Но разницу почувствует твой организм. А ещё папа рекомендует тебе раз в год делать курс вливаний: десять граммов плазмы на банку физраствора, и так — десять дней.       — Ох, вам бы только потыкать в меня иголками, — шутливо пожаловалась я. — Я уже вся исколотая... — И я невольно почесала свои локтевые сгибы.       — Не надо преувеличивать, солнышко, — засмеялась Аида, нежно и щекотно погружая губы в сгиб на правой руке. — Ты разве не заметила, что следы от игл заживают почти моментально? Во время и сразу после переливания у тебя скорость регенерации примерно как у меня. И брось уже этот наркоманский жаргон! «Штырит», «плющит»...       — Но если меня правда плющит? Причём неслабо! — Я передёрнула плечами от воспоминаний. — Никогда не забуду, как увидела вместо твоего папы предводителя назгулов... Увидишь такое — и из отложенных кирпичей можно дом строить. Почти как в анекдоте: умом-то я понимаю, что это лорд Эльенн, но процесс остановить уже не могу!       Аида со смешком прижала меня к себе крепче.       — Зай, единственный выход — дать нам с папой поделить твою боль на двоих. Тогда и физически тебе легче будет, и галлюцинации не будут такими страшными.       — Нет уж, — твёрдо сказала я. — Будем соображать на троих. А если будете без спроса всё себе забирать, я вообще откажусь от переливания.       Аида нахмурилась, вздохнула и покачала головой.       — Ладно, как скажешь. На троих так на троих.       В складочке между её бровей я читала печаль. «Человеческая жизнь хрупка... И мне невыносима мысль, что я могу потерять тебя слишком рано. Я уже чуть не потеряла тебя и больше не хочу испытывать это», — услужливо процитировала моя память, и сердце сжалось от раскаяния.       — Я сказала ужасные слова, прости меня. — Я тихонько целовала её в скулу, в висок, в изгиб брови, а сердцем льнула к её сердцу. — Просто твой отец взял себе всё, не спросив моего мнения — хочу ли я так, считаю ли я это правильным, легко ли мне это принять... Нет, не легко. Я не хочу, чтобы кто-то мучился вместо меня, даже если этот кто-то считает, что должен мне и это будет идти в счёт его долга. Я так не могу, понимаешь? Не надо мне всех этих долгов. Я уже хочу всем всё простить и... жить дальше. И чтоб «должники» уже отпустили свой груз и тоже жили дальше.       Аида подставила под поцелуй губы, грустно улыбнулась глазами.       — Солнышко... Лично мне просто невыносимо смотреть, как ты мучаешься при переливании. За то, что мне и папе дано от природы, тебе приходится платить болью и страданиями. Их можно было бы прекратить, но никто не будет заставлять тебя отказываться от своей человеческой части, если ты этого не хочешь. И ты... не обязана ради меня терпеть эти муки. Если ты выбираешь недолгий человеческий век — пусть будет так. Я приму твой выбор, даже если большую часть своей жизни мне придётся жить без тебя. Проживём вместе столько, сколько нам отмерено — и будем благодарны судьбе за это, каков бы ни был этот срок.       От печальной нежности симфонии, ласкавшей моё сердце тёплыми лучами осеннего солнца, горло сжалось до слёз.       — Аида, родная моя, погоди отчаиваться! — Я гладила её по щекам, целовала в глаза, и её ресницы щекотали мне губы. — Должен найтись какой-то способ, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Чтобы никто не мучился. Если под наркозом это делать нельзя, придумаем что-то другое.       На горизонте моего сознания маячила одна мысль, навеянная, кстати, самой Аидой — вернее, тем, что я увидела во время её замораживания. А если ещё точнее, то перед ним. Только я пока не была уверена, что у меня так получится, что я смогу этому научиться. А главное, что это вообще сработает и решит проблему.       Аида в это время читала меня, и печаль в её взгляде постепенно вытеснялась тёплым огоньком надежды. Её глаза, подёрнутые осенней скорбью, воскресали и наполнялись светом.       — Интересная мысль, Алёнушка, — оживилась она. — Мне кажется, это должно сработать! Знаешь, после того, что ты показала на свадьбе, я не удивлюсь, если ты сможешь и это.       «Я забираю у тебя всё», погасшие глаза стрелка, жгучий клубок силы у меня в груди.       — Да я сама в шоке, — пробормотала я.       Крепко прижав меня к себе, Аида столь же крепко расцеловала моё лицо.       — Ты умница, родная. Ты умница, — сказала она с теплом в глазах. — Знаешь, у меня тоже есть одна мысль, немного дополняющая твою, но мы обсудим это чуть позже.       — Ух, вся в папу! — Я шутливо стукнула её по плечу. — Тоже любительница интриг и загадок!       Аида засмеялась и чмокнула меня в уголок губ.       — Потерпи немного, милая. — И, посерьёзнев, добавила: — Прежде чем об этом говорить, нужно кое-что сделать.       Холодок пробежал по моим лопаткам, я поёжилась. Снова стало тревожно и неуютно. «Суд и приговор».       Около девяти вечера мы зашли в кабинет лорда Эльенна. Он сидел над какими-то бумагами, но при нашем появлении собрал их стопкой и отложил. Его взгляд устремился на меня и проницательно прочёл всё, прежде чем мы с Аидой успели открыть рты. Мне показалось, он посмотрел на меня как-то по-новому. За долю секунды он просканировал нас; особо он отметил «всем всё простить» и «чтобы должники отпустили свой груз» — это откликнулось в нём, до меня долетели эти отклики. Поднявшись из-за стола, он протянул ко мне руки ладонями вверх.       — Подойди, детка.       Я робко вложила свои руки, лорд Эльенн сжал их и прильнул губами к моему лбу.       — Ты мудрее и великодушнее нас, дитя моё, — проговорил он. — Этому нам нужно у тебя поучиться... Решение будет твоё и только твоё, а я не вправе на чём-либо настаивать. В тебе говорит не только великодушие, но и стремление к самостоятельности. Если мы будем делить с тобой боль, оставляя всё как есть, ты будешь зависеть от нас в большей мере, чем если бы следовала своему способу. Я уже говорил и ещё раз повторю: я был бы рад сам, один взять всё на себя, делая твои переливания комфортными и безболезненными. И я также верю, что ты отвергаешь это не из гордыни, не из высокомерия, а из искренней доброты, милосердия, великодушия и благородства. Тебе не доставляет удовлетворения и мстительной радости мысль, что кто-то будет страдать, даже если он, возможно, это заслужил своим прошлым поведением. Для твоей души это было бы слишком низменно, слишком грубо и жестоко. Но способ, который ты хочешь избрать, потребует некоторых усилий и времени, чтобы стать возможным. Пока он ещё не претворён в жизнь, придётся временно поступать по-старинке. Я предлагаю провести очередное переливание завтра, потому что уже послезавтра Аиде придётся отлучиться. И сколько она будет занята, мы точно сказать не можем. Дело, которое она берёт на себя, займёт какое-то время.       Нужно было доставить заговорщиков из клана Неметов на суд Совета лордов. Пока заговор планировался, все они были готовы принести себя в жертву, стать мучениками во имя своей идеи, но как только всё свершилось, у многих жертвенного героизма поубавилось, а жизнелюбие с инстинктом самосохранения вдруг воскресли. Добровольно сдались только пятеро, за остальными двадцатью двумя предстояло гоняться, отлавливая их. Отправлялись одиннадцать групп по пятеро бойцов. Задание каждой группы — отловить и доставить живыми двух заговорщиков. Аида собиралась возглавить операцию, совмещая функции её общего руководителя и старшего одной из пятёрок.       — Придётся мне немножко тряхнуть стариной, вспомнить охотничье прошлое, — усмехнулась она.       — Это опасно? Они... могут оказать вооружённое сопротивление? — пролепетала я, похолодевшая и окаменевшая.       — Не исключено, — сдержанно ответила Аида. И ласково сжала мою озябшую от тревоги руку. — Не бойся, Алёнка. Мы тоже не лыком шиты.       — Глава клана Неметов, Раймунд, пообещал нам оказать содействие в поимке мятежников, — сказал лорд Эльенн. — В частности, предоставить информацию о их возможном местонахождении. Они разделились на кучки и прячутся. Среди них нет единства. Они прекрасно знают, что сопротивление усугубит их вину. Все, кто непосредственно в заговоре не участвовал, но поддержит заговорщиков и окажет им какую-либо помощь, будут считаться соучастниками и тоже получат наказание. Так что в их интересах сотрудничать с нами и выдавать нам участников заговора. Все собратья уже об этом проинформированы.       — Сурово, — пробормотала я.       — Жёстко, но справедливо, — сказала Аида с ртутно-стальным блеском в глазах.       Всё это не способствовало моему хорошему настроению. Меня сковало ледяное напряжение, и я сидела на кровати, сжавшись в комочек и обнимая плюшевую пантеру. У Аиды были планы на меня сегодня вечером и ночью, но они оказались под угрозой срыва.       — Алёнушка... Золотце моё, солнышко родное, ну чего ты? — Обнимая меня за плечи, Аида поцеловала меня в висок и огорчённо заглянула в глаза. — Ну, иди ко мне... Расслабься.       — Не могу я расслабиться. — Я зажмурилась и уткнулась ей в плечо. — Мне страшно. Я боюсь, что всё это выльется в очередную войну и... будет кошмар. А если заговорщиков поддержат другие кланы? Вам и с ними придётся воевать? Этак вообще все со всеми передерутся...       — Милая, другие кланы не из дураков состоят, — терпеливо, нежно успокаивала меня Аида. — Эти — кучка фанатиков, одержимых идеей мести за покойного лорда Немета, да и то на поверку оказалось, что действительно «идейных» из них всего пятеро — те, что сами мужественно, гордо и демонстративно сдались. А остальные пожалели, что ввязались в это, и теперь трясутся за свою шкуру. И правильно трясутся, потому что шкура их им уже не принадлежит. А остальным — зачем с ними связываться? Они что, враги сами себе? Здравомыслящему большинству всё это нафиг не сдалось, и встревать в неприятности из-за содействия заговорщикам мало кому охота. Им своя жизнь и своё благополучие дороже.       Но, несмотря на всю её ласку и терпение, не получалось у меня разжаться из комочка. Всё это просто парализовало меня, и я молча лежала в объятиях Аиды, окунаясь в тёплые лучи симфонии в груди. Вцепиться в Аиду, прорасти в неё душой и сердцем — всё, что я могла сейчас. Её губы щекотали дыханием мой лоб.       — Значит, ты всё-таки решительно не в настроении? — грустновато-мягко улыбнулась она, целуя меня мордочкой плюшевой пантеры. — Ну, хоть кису обними тогда, что ли...       — Прости, что-то я совсем раскисла, — вздохнула я, и киса устроилась между нами, нежась в двойных объятиях — моих и Аиды.       — Кислая, как квашеная капуста, — усмехнулась Аида. — Ну ничего, капуста — тоже хороший продукт. Только его маслицем сдобрить не помешает.       Она растёрла между ладонями немного массажного масла с лавандой и чувственно заскользила ими по мне. Я, застонав, повернулась на живот и подставила тело её сильным, умелым рукам.       — Ох... Квашеная капуста, — вздохнула я. — Не напоминай, а? Альбер, оказывается, совсем не умеет готовить ничего нашего... Как мне хочется борща, щей с квашеной капустой, вареников с картошечкой... Ну, пельмени — допустим, тортеллини за них сойдут. Но гречка! Он вообще не понимает, что это такое и с чем его едят. Блин, я б сама сварила, только надо где-нибудь русский магазин найти и купить именно ту, какую надо, а не зелёную. А как я хочу манной каши, кто бы знал! Из твёрдых сортов манки... И творога рассыпчатого, и ряженки... Картошки отварной с нерафинированным подсолнечным маслом и свежим укропчиком! Нет, Альбер, конечно, готовит умопомрачительно, но как я соскучилась по своему, родному! Самому простому, без изысков! Без всяких там... этих...       — Запечённой левой ноги гималайского единорога под соусом из собранных руками девственниц ягод можжевельника, выросшего на восточном склоне горы, по которой ступали босые ноги богини утренней зари! — устремив мечтательный, поэтически-воодушевлённый взгляд вдаль, изрекла Аида.       — Нет уж, не надо мне такой экзотики! Пусть бедные единорожки бегают по своим горам! — фыркнула я.       Аида спускалась от моих плеч всё ниже, подбираясь к «магнитному полюсу приключений». К её ладоням присоединились губы, обдавая мою кожу до мурашек жарким дыханием.       — Всё можно устроить, солнышко, не расстраивайся, — шепнула она. — Обязательно найдём всё, что захочешь, принцесса моя. А Альбера можно научить. Повысить ему, так сказать, квалификацию.       — Русифицировать, — засмеялась я.       Вот так хитро, исподволь Аиде всё-таки удалось меня расслабить — массажем, разговорами о еде, юмором. А когда я согрелась и растаяла в её руках, тут-то она и взяла меня тёпленькой: как-то незаметно я обнаружила себя в самом разгаре долгого, проникновенного поцелуя, от которого мой «центр страсти» сам зажёгся, сладко запульсировал. Аида добилась своего, но сделала это так, что я забыла о тревоге и страхе и растворилась в единении с ней — телесном и душевном. Она была во мне, а я — в ней. Секс — слишком плоское, пошлое слово, банальное и мелкое, неспособное передать глубину этого слияния — неистового и нежного, страстного и мягкого, сильного и всепроникающего. Я сама себе горько удивлялась: вот это драгоценное, удивительное и прекрасное общение я хотела променять на «погрустить-похныкать»? Упиваться болезненным состоянием, вместо того чтобы позволить Аиде исцелить меня? Аида могла меня испепелить страстью, разметать на атомы, а потом — нежно, бережно собрать, сбрызнуть живой водой и воскресить. Я смотрела в её глаза, пристально-тёмные, галактические, и читала в них любовь длиной в шестьсот лет, на которую в моём сердце откликалась пронзительная осенняя нежность — уже без «тьмы осеннего безумства». И не существовало места теплее, надёжнее, безопаснее и желаннее, чем её объятия, в которых я, убаюканная и счастливая, заснула.       Проснулась я оттого, что Аида покинула постель. Не в силах открыть нещадно слипающиеся глаза, я только сонно простонала. Кажется, было ещё темно.       — Спи, спи, золотце. — Губы Аиды прильнули к моей голове, поцеловав в волосы.       Слыша шорох надеваемых брюк и завязываемых шнурков, я погрузилась в дрёму.       Окончательно проснулась я в шесть сорок пять. Уже почти рассвело, до восхода оставалось минут двадцать; Аида сидела в гостиной за деревянным круглым столом и, используя толстую декоративную свечу по её прямому осветительному назначению, что-то писала на чистом обороте одного из распечатанных сканов со стихами графа. Электрический свет она не включала, чтобы не тревожить мой сон. Что-то в этом было древнее... Может, граф так писал — при свече.       — А вот и солнышко встало, — улыбнулась Аида, вскинув на меня ласковый взгляд. Поставив точку и отложив ручку, она с наслаждением потянулась, размяла плечи. — Ну что ж, умывайся и возвращайся в кроватку. Завтрак отменяется, сейчас переливание делать будем.       — Ну, хоть водички-то попить можно? — хмурясь от перспективы терпеть мучения, буркнула я.       — Конечно, зай. — Аида встала, поцеловала меня в щёку. — Мучения сегодня будут поменьше, я надеюсь. Каждому достанется уже не половина, а третья часть. Погоди, я схожу к отцу.       Она вышла, а я направилась было в ванную, но меня привлёк листок с явно стихотворными строчками, над которыми Аида трудилась в ранний час. Я задула свечу и включила люстру. Зачёркнутых слов было мало — уверенный, вдохновенный порыв водил рукой автора, практически сразу диктуя ему окончательный вариант, а сомнения коснулись всего двух-трёх слов, которые подверглись исправлению, да ещё одна строчка была полностью переделана.              Ты плакала. Усталые глаза       Ещё бессонно, грустно смотрят в окна.       Вечерняя заря уже поблёкла,       Последняя припрятана слеза.              И ночь обнимет, сказку рассказав,       Ресницы обметает сонным шёлком       И, превращая звёзды в бисер звонкий,       Оставит ленты дрёмы в волосах.              Я издали тебе пришлю гонца —       Рассветный луч. Он глаз твоих коснётся,       И пробуждённый будет ясен взгляд.              Твоя улыбка строчкой письмеца       Мне сердце поцелует, будто солнце —       Симфоний эхом, отзвуком сонат.              Моё сердце будто в мягкую, тёплую ладонь окунулось, а сверху его щекотали горячие лучики симфонии. В уголках глаз солоновато защипало от нежности. Тревогой веяло от слова «издали»... Что это? Предчувствие разлуки? Или это — о прошлом? Я перекатывала в душе эти строчки, прощупывала сердцем, вчитываясь, вслушиваясь в их эхо. То слеза набегала, то улыбка дрожала на губах.       Я надолго задержалась над сонетом, забыв о намерении умыться, и спохватилась, только когда послышались шаги за дверью. Аида вошла вместе с лордом Эльенном.       — Доброе утро, дорогая, — мягко сказал он.       — Здравствуйте, милорд, — ответила я.       В его присутствии мы с Аидой обменялись лишь краткими взглядами, посвящёнными новому стихотворению: я послала ей комочек растроганной нежности, она ответила задумчивым теплом. Пока Аида брала у себя кровь, я наспех умылась, посетила туалет и выпила минеральной воды. Сад уже озаряли рассветные лучи, румяной полоской лежали на оконной раме. Меня тянуло туда на прогулку, но — увы.       — Обязательно погуляем, моя радость, — отозвалась на мои мысли Аида. — После переливания. Давай, ложись поудобнее.       И снова пакетик с кровью повис надо мной. Перед этим лорд Эльенн ввёл в него желтоватую жидкость из пятиграммового шприца, взболтал аккуратно: плазма. Сердце ёкнуло немного, холодок встрепенулся в животе, заныл, дыханию тесно стало в груди.       — Ну, чего ты? — улыбчиво склонилась надо мной Аида, ласково нажала на кончик моего носа.       — Страшно чуть-чуть, — призналась я.       — Всё хорошо, зай. — Аида прижалась губами к моему лбу и заключила мою озябшую руку в тёплый домик своих ладоней, грея её дыханием.       Знакомый лёгкий жар по жилам; в груди скапливалось тяжёлое, как ртуть, тепло. Лорд Эльенн сел в кресло возле кровати, а Аида устроилась рядом со мной поверх одеяла, сняв ботинки, положила мне под бок пантеру. Я закрыла глаза, а когда открыла, рядом лежала живая пантера и вылизывалась розовым языком. Обомлев, я уставилась на огромную чёрную кошку, а зверь низко, гортанно замурчал и принялся тыкаться носом мне в ладонь. Усатая морда щекотно обнюхивала мне лицо и уши, а могучее тело, покрытое чёрным мехом, грело меня тёплым боком.       — Киса, — хрипло вырвалось у меня.       Пантера обняла меня широкими лапищами и мурчала, а я чесала её за ушами и целовала в нос.       — Ах ты, мордочка...       Она была удивительно добрая и ласковая — ни дать ни взять домашняя кошка, только огромного размера. Играя с этим чудом, я обо всём забыла, пока огонь не напомнил о себе. Но он уже не был нестерпимым и адским — хоть и тяжело, но вынести можно. Я со стоном откинулась на подушку. Надо мной склонилось лицо рыцаря с зелёными огоньками глаз.       — Мы с тобой, родная.       «Мы» — это рыцарь и мой папа. Губы задрожали, слёзы брызнули, я обняла мурчащую пантеру и уткнулась в неё. Не слёзы — кипяток лился.       — Ну-ну, солнышко... Сейчас полегче будет.       И впрямь легче: отступило пламя, дышалось свободнее. Рыцарь, прижимая меня к груди, покачивал в объятиях, а папа держал мою руку. Только глаза у него были немного другие — космические. Пантера обнимала мои ноги и мурлыкала, и я свободной рукой чесала её, зарываясь пальцами в чёрную шерсть. В какой-то миг мне подумалось: всё как обычно, сколько уж раз я такое переносила — жива же. Ну и сейчас чего волноваться? Ну, худо мне, есть такое. Но, сцепив зубы, вытерпеть, выжить — можно. Не вечно же это будет длиться...       — Конечно, милая. Уже скоро всё кончится, потерпи.       Родной мой, дорогой, любимый рыцарь, киса — тёплая и пушистая. И папа. Все рядом, помогают. Я вытерплю, я смогу...       Огонь стал потихоньку сходить на нет, и я, измученно уткнувшись в подушку, уснула. Локтевой сгиб был уже свободен, исчез пакетик с кровью, солнце лилось в окно. Сквозь дрёму меня ещё жгло немного, будто по жилам текла горчица или не очень крепкая перцовая настойка, но жжение было уже совсем лёгкое, больше похожее на тепло. Моё сознание схлопнулось, как пузырёк.       Когда я проснулась, ни Аиды, ни лорда Эльенна в комнате не было, а живая пантера превратилась в плюшевую у меня под боком. Интересная галлюцинация... Пожалуй, ради такого впечатления стоило потерпеть. Где ещё, если не в глюках, удастся потискать и почесать такую опасную кису и не быть при этом съеденной? А всё-таки волосы Аиды очень походили на шерсть этой большой кошки: блестящие, как атлас, кажущиеся чёрными, но на ярком свету — с тёплым тёмно-коричневым отливом.       Время близилось к трём часам пополудни, но моё нутро сразу после переливания было не готово принимать пищу. Я помнила о своём утреннем порыве — меня потянуло погулять в саду; никаких препятствий для осуществления своего желания я не видела. Аида была, наверно, занята, и я не стала её отвлекать — оделась и вышла на свежий воздух одна. День выдался солнечный и тёплый, в пальто мне стало жарковато, и я расстегнула его.       Сегодня в меня влились пять граммов вампирской плазмы, и мне было немного не по себе от этого. Впрочем, как будто всё нормально: клыки не выросли, солнечного света я не боялась, крови не хотелось. Хотелось присесть на скамеечку, закрыть глаза и подставить лицо ласковым лучам.       — Вот ты где!       Прежде чем услышать эти слова, я ощутила ласковое прикосновение симфонии к сердцу. Не открывая глаз, я с улыбкой вслушивалась в присутствие Аиды во мне, и оно мне тоже улыбалось — изнутри, из-под сердца.       — Уже гуляешь? Вот и молодец. — Её губы проникновенно-мягко прильнули к уголку моего рта. — Ты хорошо перенесла плазму, в следующий раз можно увеличить дозу. Прости, что не дождалась твоего пробуждения... Мы уже готовимся вовсю, мне надо было пообщаться с группами захвата, ещё раз всё уточнить. Завтра в пять утра выезжаем.       Сердца коснулся тоскливый холодок. Разомкнув веки, я встретила серьёзные, испытующе-нежные глаза Аиды. Она уезжала, а я оставалась ждать; может, и хотела я ей помочь, разделить с ней опасность, отвести беду, сражаться с ней бок о бок, но не это ей было нужно. Аида не хотела, чтобы я делила с ней опасность, она хотела, чтобы я находилась в безопасности. Только так она могла сосредоточиться на своей задаче — зная, что со мной всё в порядке, что я надёжно защищена. Ей не хотелось бы делать из меня «боевую подругу»; цель всего этого обучения, через которое я проходила — добиться того, чтобы я просто перестала быть беспомощной. Перестать быть щепкой, которую несёт поток — не значит научиться махать мечом и стрелять, гоняться за преступившими закон вампирами или сражаться с представителями враждебного клана, став круче самой Аиды. Это не про крутизну и боевые качества, это про силу и способность быть хозяйкой своей жизни. Не быть щепкой — это заниматься делом, которое приносит удовлетворение и радость, не позволяя другим отнять у тебя эту возможность. Это — быть в мире с собой, со своим прошлым и настоящим. Это — уметь вовремя отпустить груз своей вины из прошлой жизни, сделав работу над ошибками и заплатив по счетам, и не позволять этому грузу стать ведущим фактором в твоей новой жизни, влияющим на все её стороны, парализующим все помыслы и планы, ибо тот, кто вечно несёт этот груз, отказывает себе в праве иметь планы и мечты. В праве на счастье и радость. В праве жить дальше, в конце концов.       Вот почему я должна освободить Аиду и лорда Эльенна от бремени, не позволяя им делить со мной страдания при переливании. И должна найти способ перестать страдать — освободить от бремени себя саму. Не потому что оно тяжёлое и я не хочу его нести, а потому что в его несении уже нет надобности. Женщина с материнскими глазами явилась к Тьерри и сказала: «Твои мольбы услышаны, твоё покаяние принято, прими смерть как избавление».       Снова встретившись глазами с Аидой, я увидела в них отклик на мои мысли и согласие с ними. В их глубине мерцали тёплые солнечные искорки улыбки.       Ночь выдалась тревожная и одинокая для меня: занятая подготовкой Аида вернулась ко мне только в полтретьего.       — Ты чего не спишь? — Она присела на кровать и чмокнула меня в висок.       — Да днём выспалась, — поморщилась я.       — Днём у тебя был не отдых, — возразила Аида. — Переливание — нагрузка и стресс. А дремоту после него полноценным отдыхом нельзя назвать.       — Я-то — ладно, — вздохнула я. — Я дома остаюсь, могу отдохнуть в любой момент. А ты? До пяти часов уже совсем немного осталось...       — Я экспресс-сном себя сейчас побалую — и будет порядок. Только в душ сначала. — Аида встала, сбросила форменную чёрную куртку, оставшись в армейской футболке цвета хаки, взъерошила себе волосы. — Чёрт, забыла совсем. Слушай, солнце, ты не возражаешь, если я всё это состригу сейчас? На свадьбе, конечно, красиво смотрелось, но нам предстоит немножко военного времени. Пожалуй, даже душ некогда будет принять и голову не очень-то помоешь. Мы в основном в дороге будем. Терпеть не могу длинные, но грязные и сальные волосы...       Я только вздохнула. Аида со смешком ткнулась носом в мою щёку, поцеловала.       — Не дуйся, обрасту опять, как только всё кончится.       Эрику она беспокоить не стала. Из ванной послышалось жужжание машинки, потом Аида позвала меня — помочь подровнять затылок, где ей пришлось стричь на ощупь и где она, возможно, допустила огрехи. На её голове остался ёжик в шесть миллиметров, и я со вздохом погладила его. Кучка волос лежала на полу, и я в щемящем порыве сентиментальности взяла себе одну прядку — из верхних, длинных. Пройдясь машинкой по нескольким пропущенным местам и обработав шею сзади, я вернулась в постель, а Аида забралась под струи душа. Слушая журчание воды, я теребила прядку, наматывала на пальцы, сворачивала петелькой и колечком, щекотала ею свои губы.        Я видела, как она клала в сумку с вещами машинку на аккумуляторах. И ни одной насадки. Видимо, чтобы брить голову, совсем как в то военное время, когда Аида была в партизанском отряде. Сейчас она просто пощадила мои чувства, оставив ёжик, но там, в командировке, намеревалась поступать со своей шевелюрой безжалостно — брить налысо. Я её «причёску под Кельца» не увижу; красота — только ради меня, сама же она предпочитала удобство. К своим волосам она относилась без особого трепета, почти равнодушно, иногда они её даже раздражали своим непомерно быстрым ростом. Сбрить их под ноль ей ничего не стоило, она бы и брила, если бы не мои пожелания. Только к свадьбе она отпустила длину — опять же ради меня, для «романтичной» причёски, в остальное же время предпочитала максимально короткую стрижку. Иногда мне казалось, что ей прямо хочется быть совсем без волос, от которых она уставала, но меня такой вариант не устроил бы, конечно. Лысина мне в какой-то мере нравилась только в её образе тёмного рыцаря в моих галлюцинациях. Аида даже намекала на это как на разрешение сделать такую причёску и в реальности: ведь мне как будто нравится? Но я решительно сказала «нет». Что ж, в этой командировке ей выпадет возможность насладиться полной свободой.       Аида, пахнущая лавандой и чистотой, голышом проскользнула под одеяло. Круглую, покрытую тёмным ёжиком голову она даже сушить не стала, только полотенцем энергично протёрла. После нежного, но не очень продолжительного поцелуя шепнула:       — Всё, милая, я сплю. И ты тоже отдохни хоть чуть-чуть. Подъём в четыре, но я тебя будить не буду. Провожать меня не обязательно, лучше выспись.       Лёжа ко мне лицом, она закрыла глаза и уже через минуту крепко спала. На отдых ей оставалось меньше часа, ну а я ни о каком сне и подумать не могла. Я лежала, слушая ровное дыхание Аиды и застыв в горьковато-тоскливом ожидании разлуки. Мне хотелось оплести её руками и ногами и никуда не отпускать.       Сознание качнулось на краю дрёмы и, наверно, в неё провалилось, но уже спустя мгновение я вынырнула в явь, чутко уловив движение. Меня головокружительно качнуло: это Аида поднялась с кровати и, не включая света, одевалась. Когда она затягивала шнуровку ботинок, я приподнялась на локте и позвала:       — Аида...       Она вскинула взгляд.       — Так и не поспала толком? Это ты зря, зай. Постарайся в следующую ночь нормально выспаться, договорились?       Я вздохнула и села.       — Ты по ментальному каналу почаще на связь выходи, ладно? Ну, насколько это будет возможно, конечно.       Она улыбнулась глазами.       — Я постараюсь, солнышко.       Мы договорились, что инициатива будет исходить от неё, потому что я не хотела побеспокоить и отвлечь её в какой-нибудь ответственный, серьёзный или опасный момент. Надев чёрную бейсболку, тактические часы и перчатки без пальцев, Аида быстро прильнула к моим губам.       — Всё, солнце, мне пора. Не провожай.       Вслушиваясь в её мягкие и стремительные удаляющиеся шаги, я поняла, что усидеть в комнате не смогу... Незримая сила властно тянула меня за Аидой, волокла, будто аркан. Всунув босые ноги в кеды и закутавшись поверх пижамы в пальто, я помчалась следом.       Отправка происходила с заднего двора, около служебного входа. Одиннадцать микроавтобусов повышенной проходимости стояли, готовые к отъезду, а рядом с ними — экипажи-пятёрки. В экипировке, похожей на спецназовскую, в бронешлемах и с оружием, выглядели они очень внушительно. Аида, стоя у своего автобуса, уже вооружалась: надела под куртку плечевую кобуру на два пистолета, раскладывала по карманам ампулы с паралитическим ядом для стрельбы на расстоянии и шприцы с тем же веществом для введения при рукопашной схватке. Я замерла в нерешительности, оробев от сурово-воинственного вида Аиды.       — Ты чего выскочила? — бросила она на меня вопросительно-озабоченный взгляд.       Слова застряли у меня в горле, только нежностью в груди я и могла говорить, посылая импульсы к её сердцу от своего. Её брови дрогнули, она раскрыла мне навстречу объятия, и я влетела в них, повисла на ней.       — Всё будет хорошо, солнышко, — шепнула Аида, стискивая меня терминаторской хваткой и вжимаясь губами в ухо, в щёку.       Она устроилась на сиденье рядом с водительским, её команда запрыгнула в салон, и все остальные группы по беззвучной команде тоже начали садиться — быстро, чётко и без задержек. Микроавтобусы трогались и выезжали один за другим; я мешала проезду, и телохранитель Нико, учтиво и аккуратно взяв меня за плечи, попросил отойти в сторону. Мы с ним поднялись на служебное крыльцо, и я не двинулась с места, пока последний из микроавтобусов не скрылся из виду.       Я вернулась в комнату, забралась на кровать и провела в неподвижности часа три.       Первый день прошёл в каком-то параличе. Из меня будто вынули душу, и тело осталось пустое — без воли, без способности и желания что-то делать. Под вечер я сообразила, что Аида и издали может чувствовать моё состояние, и попыталась как-то взбодриться, чтобы её не огорчать и не тревожить. Я размялась, позанималась упражнениями на свежем воздухе. Ещё пустой металлический каркас одного из цветочных тоннелей послужил мне турником для подтягивания. Потом я занялась пробежкой по дорожкам сада. Армандо уехал в составе пятёрки, возглавляемой Аидой, и я временно осталась без инструктора. Разогревшееся тело само просило нагрузки, и я с полчаса повторяла кое-какие удары — в воздух. Я поднимала в себе дух, настраивала себя на боевой лад, чтобы и Аиде передался мой задор.       В сумерках я ещё бегала по дорожкам, делала растяжку, снова повторяла удары, пока не послышался обеспокоенный призыв Альбера по ментальной связи: не пора ли миледи поужинать? Я согласилась. Наскоро ополоснувшись под душем, я села за стол. Мне подали суп из форели и гречку по-купечески со свининой.       — М-м, Альбер, да ты толковый парень, — приятно удивилась я. — Быстро учишься!       — Стараюсь радовать вас вашими любимыми вкусами, миледи, — поклонился повар.       Порадовать меня ему удалось вполне. И очень кстати: мне остро не хватало сейчас приятных эмоций — хотя бы от еды. Еда — неплохое обезболивающее, хоть и временное. Крупа была не какая попало, а именно та, правильная. Господи! Как, оказывается, мало мне нужно для счастья... Не надо мне никаких жареных единорогов под соусом из грудного молока богини справедливости, дайте мне самую обычную, простую гречку!       Мне очень хотелось, чтобы Аида вышла на связь и сказала мне хотя бы пару слов перед сном. Я надеялась и ждала, не ложилась спать, листая «Властелина колец» и с помощью сумрака потихоньку грызя гранит английского языка, который я учила в школе и в вузе. Во время учёбы оценка моих знаний колебалась между «удовлетворительно» и «хорошо», а потом за не слишком большой надобностью я начала этот язык забывать, хотя и не всё успело выветриться из головы. «Хоббита» я уже осилила, чем неплохо восполнила словарный запас и освежила грамматику. Споткнувшись о незнакомую грамматическую конструкцию, я рылась в сумрачной «базе данных», и оттуда всплывало знание, но не сформулированное так, как написано в учебнике, а уже готовое встроиться в мой мозг, проникнуть в мои нейроны — живое, освоенное, «переваренное» и рабочее. В этом сгустке информации уже содержалось пояснение, что это за конструкция и почему именно она использована в этом конкретном случае. Ну а дальше мои подстёгиваемые сумраком мозговые клеточки крутились шестерёнками и впитывали знания по кирпичику, по капельке, по словечку. А иногда сумрак мне подсказывал: «Ты же это учила когда-то. Учила, но подзабыла. Вспоминай-ка!» И память удивительным образом оживала.       Когда время приближалось уже к двум часам ночи, я отложила книги и сжалась комочком под одеялом, обнимая пантеру. Видимо, ждать было уже бесполезно. Я удерживала себя от соблазна самой постучаться к Аиде по ментальному каналу, но уговор есть уговор. А если её сейчас нельзя отвлекать? Ладно, когда сможет, тогда сама и свяжется. Я закрыла глаза.       А спустя мгновение (как мне показалось) услышала:       «Доброе утро, солнышко».       Это прозвучало так близко, так тепло и нежно, что я подскочила в постели, подброшенная взрывной волной счастья. Моё тело ударилось о пол.       — О, как внезапно кончилась кровать, — вырвалось у меня, когда я более-менее пришла в себя и осознала, что нахожусь на ковре.       «Ты чего там? — смешливо провибрировал во мне голос Аиды. — Всё нормально? Я не слишком резко разбудила тебя?»       Ощущение её смеха внутри меня было поистине волшебным — как будто под диафрагмой ворочался живой пушистый комочек, щекоча мне рёбра. Я не удержалась от ответного смеха — и от щекотки, и над собой.       «Да, да, Аида, всё хорошо! — Я вынырнула над краем постели, улыбаясь до ушей и устремляясь к ней по ментальному каналу всем сердцем и душой. — Я рада... Я безумно рада тебя слышать».       Опираясь руками о кровать, я встала и бросилась к окну — навстречу утру. Открыв его, я поёжилась от холодящей волны весеннего воздуха. Моментально озябла, зато сразу взбодрилась.       «Утро очень, очень доброе, — улыбнулась я Аиде. — Когда ты рядом, другим оно не может и быть».       Я не стала её расспрашивать, где она сейчас и что делает: мне было достаточно слышать и ощущать её в себе. Если бы что-то было не в порядке, я бы это почувствовала. Сгусток нежности лучиками ласкал мне сердце.       «Солнышко моё родное, радость моя любимая», — мурлыкала Аида, и я ёжилась и жмурилась, будто под поцелуями.       Во мне рождался ликующий ответ, и я без слов посылала его ей — немой сияющий сгусток чувств. Аида уловила, и меня захлестнуло такое явственное, мощное, почти физическое ощущение объятий, что душа была готова разлететься на тысячи звёздных искорок и взлететь в небо. Снова дохнул холодный ветер, и Аида почувствовала мою дрожь.       «Лучше закрой окно».       «Ничего, я не простужусь, — ответила я, счастливо улыбаясь вдаль. — Мне же только позавчера переливание сделали. Запаса здоровья надолго хватит».       Этот разговор вселил в меня спокойствие и уверенность. Тревога мигом развеялась, и день прошёл превосходно. В десять утра пришёл Томас и провёл со мной двухчасовое занятие; когда мы закончили, я спросила, не мог бы он чуть позднее — через пару-тройку месяцев — начать преподавать мне ещё и итальянский.       — Ого, я погляжу, вы вошли во вкус изучения языков, миледи! — заметил он с улыбкой. — Что ж, если вам так угодно — с удовольствием.       Я показала ему сонеты графа, написанные на итальянском — те самые, которые я умудрилась прочесть с помощью сумрака. Зачитав один сонет вслух, я перевела его на французский — не стихами, конечно, а как сумела.       — Хм... Это Петрарка? — задумчиво нахмурился Томас, пробегая по стихотворениям глазами ещё раз. — Что-то не припомню у него таких строк...       — Нет, это не он, — ответила я, хотя в душе почувствовала гордость за графа. — Это... гм, один не очень известный автор, который жил чуть позднее. Но он любил творчество Петрарки и считал его своим учителем. Это из хранилища лорда Эльенна.       — Да, я наслышан о коллекции милорда, — кивнул Томас. — У него хранится много ценных и редких книг.       — Я всё верно поняла в этом сонете? — спросила я.       — О! О да, всё правильно, — живо отозвался Томас. — И даже произношение весьма недурное. Я вас поздравляю, миледи! Вы научились превосходно черпать знания в сумраке. Полагаю, с таким подспорьем вы легко освоите и итальянский. Буду рад помочь вам с ним. С вами очень приятно работать.       — Взаимно, — от души ответила я.       Почему я хорошо относилась к Томасу? Он не просто механически исполнял свои обязанности. В его глазах не было пустоты, усталости и равнодушия, которые происходят от осознания того, что занимаешься нелюбимым и постылым делом. Томас любил свою работу и делал её на совесть. О себе он, впрочем, рассказывал мало; я знала лишь то, что он преподавал в университете несколько филологических дисциплин. По просьбе лорда Эльенна он изыскал в своём рабочем графике время для занятий со мной — не за «спасибо», конечно. Платила ему Аида. Клыки он имел очень незаметные, но, как все дампиры, улыбался сдержанно, поскольку его работа была связана с общением с людьми.       Меня давно интересовал вопрос: как полукровки и вампиры вливаются в человеческое общество, не привлекая внимание к своему долголетию? Вампиры теоретически могли жить бесконечно, если не погибали от рук охотников, срок же жизни дампира ограничивался восемьюстами — тысячей лет. Впрочем, таких старых дампиров было крайне мало: в далёкие века к скрещиванию с людьми в вампирском сообществе относились неодобрительно, блюли «чистоту рядов», и лишь в последнее время нравы смягчились под весом выгоды. Держать полукровок у себя на службе было удобно, с этой целью вампиры и шли на создание такого потомства, приживая детишек с человеческими наложницами (официальные браки между представителями двух рас не одобрялись, а часто и напрямую запрещались Советом лордов). Поначалу дампирам запрещалось создавать семьи и иметь своих отпрысков, они рождались именно как каста слуг, но запретов без нарушений не существует... Так и начали появляться люди с различными примесями вампирской крови. Вампиры старались контролировать количество таких гибридов, приглядывали за ними и также брали к себе в услужение, особенно «квартеронов» и «окторонов». Их они также пытались ограничивать в деторождении. Дальнейшие поколения, если таковые и рождались, вампиров уже мало интересовали.       Аида мне сказала следующее:       «На самом деле быть незаметным не так уж трудно. Потому что никому до тебя, в сущности, нет дела. Так устроен мир. Главное — жить тихим и законопослушным образом, не попадая в поле зрения правоохранительных органов, которые могут вплотную заинтересоваться твоей биографией. Можно в течение жизни неоднократно менять место жительства, имя и профессию, начиная жить с чистого листа. Когда долго живёшь, потребность в переменах становится очень актуальной. Настоящую дату рождения при смене документов можно тоже изменить. Нужно только знать, к кому обратиться. Свои люди у нас везде есть очень давно — во всех человеческих общественных структурах, в том числе и среди сотрудников, работающих с документами, идентифицирующими личность. Сейчас, в век всеобщей компьютеризации, стало технически сложнее не привлекать к себе внимание людских спецслужб, но нет ничего невозможного. Для таких могущественных фигур, как лорд Эльенн, ничего не стоит пустить в ход деньги и психические приёмы, направленные на подчинение сознания. Любого сотрудника людских полицейских систем, правоохранительных и разведывательных служб можно нейтрализовать, завербовать, одурачить. В том числе и самые высокопоставленные чины — на уровне глав государственных разведок. Лорд Эльенн таким образом уже давно обеспечивает безопасность всего вампирского сообщества — с тех пор, как стал главой Совета лордов. На нём всё держится, и это одна из причин, почему остальные кланы относятся к нему с почтением и не стремятся идти против него. В их интересах жить с ним в мире и согласии».       Исключение составлял клан Неметов — независимый и тоже очень сильный, второй по могуществу после клана Эльеннов, но с гибелью Дьёзё Немета и приходом к власти его брата Раймунда, лояльного к лорду Эльенну, дом Неметов перестал быть достойным конкурентом. Покушение на Аиду — последние судороги агонии, последняя отчаянная попытка укусить. Все понимали, что Неметы проиграли — и сами Неметы тоже. Но признавать своё поражение с достоинством, без вот таких жестоких выходок, они не умели. Впрочем, дом Неметов был расколот — к группировке мятежников примкнули далеко не все, существенная часть собратьев всё же подчинилась миролюбивой политике нового главы клана.       Длинные светло-русые волосы Томаса, собранные в хвост, не блестели ни единой ниточкой седины; он носил очки без диоптрий — для солидности. Он не называл своего возраста, а я не считала себя вправе лезть с расспросами, но догадывалась, что лет ему гораздо больше, чем по документам. И вполне возможно, что когда-то он читал Петрарку в оригинале по такой же старинной книге, которая нашлась в сундучке с прошлым графа. Я научилась определять возраст детей и внуков сумрака: большой багаж прожитых лет можно скрыть под моложавой внешностью, перестав стареть в возрасте около тридцати-сорока лет и усваивая вместе с ходом развития языка его новые формы, но взгляд древнего существа ни с чем нельзя спутать. От него бежал холодок по сердцу и мурашки по лопаткам. А может быть, что-то в манере держаться, в образе мыслей отличало старых представителей клыкастой расы — трудно сказать. Сложно описать словами ощущения от ментального соприкосновения с ними. Одно могу сказать точно: древних — видно. Но не внешне, а на внутреннем, ментальном уровне. Именно такое впечатление производил Томас: он казался вполне современным, не употреблял архаизмов в речи, пользовался гаджетами, но я почему-то была уверена, что он своими глазами видел события, которые для меня — уже далёкая история.       Я задала ему осторожный прощупывающий вопрос:       — Как вы полагаете, история человечества очень сильно искажена?       Он, конечно же, понял, к чему я клоню.       — Весьма существенно, — ответил он сдержанно. — У нас есть свои летописи с другим взглядом на события, но они никогда не станут официальными и общепризнанными. Кроме того, мы не исключаем и собственных заблуждений. Быть объективным — очень трудно, почти невозможно. Любая версия событий субъективна и отражает лишь взгляд рассказчика. Истину знает только сумрак, а все мы придерживаемся своих правд.       На не связанные с изучением языка темы мы с Томасом говорили не очень много: я ценила его рабочее время и поначалу не позволяла себе отвлекать его более чем на пять минут за один раз. Но, в принципе, из любого разговора, если он ведётся на изучаемом языке, можно извлечь пользу, и Томас, понимая это, даже выделил из двухчасового занятия минут пятнадцать-двадцать именно на такие беседы. История страны естественным образом вплеталась в изучение языка; иногда я осторожно спрашивала мнение Томаса о тех или иных событиях, описанных в книгах — согласен ли он с таким вариантом изложения истории.       — Ваша любознательность и пытливость делают часть вашему уму, миледи, — с улыбкой ответил он. — Но должен предупредить, что далеко не всем событиям я могу дать объективную оценку. Я могу выразить своё отношение только к тому, чему сам был непосредственным свидетелем.       — Меня вполне устроит такой вариант, — ответила я. — Потому что он единственно возможный. Мы не можем на сто процентов быть уверенными в достоверности того, что мы узнаём с чужих слов, даже если эти слова принадлежат авторитетным учёным-историкам. Верить более или менее можно только своим глазам, да и то — это лишь наше собственное видение.       — Именно, — кивнул Томас. — Поэтому что бы я ни сказал, я тоже буду субъективен. Это неизбежно.       — Я осознаю эту неизбежность, — сказала я. — И, тем не менее, мне интересен ваш взгляд. Буду рада вашим комментариям — разумеется, тогда, когда вы это сочтёте уместным.       — Мне внушает уважение ваш вдумчивый подход, миледи, — заметил Томас. — Я сам придерживаюсь такого же принципа. Думать, сравнивать, анализировать — и владеть наиболее полной информацией... Полагаю, к этому стоит стремиться.       Собеседником Томас был интереснейшим и приятным. Его колоссальная образованность меня поражала. В истории языков, которыми он владел, он разбирался досконально — отчасти в силу того, что был рождён в эпоху, когда эти языки звучали не так, как сейчас. Я имела все основания подозревать, что в качестве преподавателя для индивидуальных занятий лорд Эльенн предоставил мне одного из старейших дампиров. Но Томас не только сам обладал обширными и глубокими знаниями, он умел эти знания передавать, вкладывать в головы учеников.       В первые три дня после отъезда Аида выходила на связь дважды в сутки. Вечерами она убаюкивала меня, и я, нежась в пронзительно-сладком, почти физическом ощущении объятий, засыпала. Утром она приветствовала меня и желала, чтобы мой день прошёл хорошо. Я не расспрашивала её ни о чём, просто вслушивалась и пыталась понять и почувствовать, всё ли с ней в порядке. Мне до зябкого содрогания не хотелось знать подробности хода операции по захвату Неметов-заговорщиков; Аида жива, здорова и цела — вот всё, в чём я хотела быть уверенной. По её голосу, по её ментальному прикосновению я пыталась угадать её состояние: устала ли она, как себя чувствует, не грозит ли ей опасность. Я стабильно ощущала ровный, спокойный и ласковый тон, исходящий от неё. Не исключено, что она просто отсекала щитом какие-то мысли, чтобы не тревожить и не пугать меня.       На четвёртый день Аида утром на связь не вышла, и меня сразу сковал холод беспокойства. Во мне боролись две противоположности: настойчивое желание узнать, что там происходит, и обещание не отвлекать Аиду. Мы условились, что я буду только принимать «входящие вызовы» от неё, и я, сцепив зубы, молчала и ждала, пытаясь занимать себя физкультурой и учёбой. «Вечером она обязательно выйдет на связь», — утешала я себя.       Но и вечером последовало молчание. Пытаясь читать, я то и дело смотрела на часы: одиннадцать, полночь, час ночи... Тишина. Тревога, достигнув высшей точки, заставляла меня вертеться с боку на бок в постели и грызть уголок подушки. Сон смилостивился надо мной, должно быть, в четвёртом часу. Засыпая, я молилась, чтобы утром меня коснулось ласковое «привет» Аиды.       Утро настало, но без её приветствия.       Однажды одна девочка тревожилась. Тиски тревоги становились удушающими и парализующими, хотелось просто сжаться в комочек и так лежать весь день, забыв о еде и занятиях. А потом девочке подумалось: а каково жёнам военных? И не только военных, а вообще всех тех, чья работа сопряжена с большим риском? Неужели они тоже целыми днями валяются в оцепенении, забыв о работе, о детях, о повседневных делах? Нет, нельзя раскисать, решила она. Девочка буквально отодрала себя от кровати и погнала эту нервную особу в душ, а потом заставила сесть за стол и позавтракать.       Аида ведь не беспомощное дитя, в конце концов, а опытный профессионал. Не была бы — не взял бы её лорд Эльенн на столь важную должность в своей службе безопасности. А в последнее время она обрела и вовсе баснословную силу. Кроме того, она там не одна, с ней бойцы. Такими мыслями я немного успокоила себя, и удушающая хватка тревоги ослабла, дав мне вздохнуть.       До полуночи оставалось двадцать минут, когда я ощутила знакомое и родное прикосновение, щекотно-лёгкое и тёплое, как внезапный поцелуй в ухо.       «Привет, Алёнушка... Прости за молчание, я тут была немножко занята. Всё хорошо, не волнуйся».       Если бы Аида физически присутствовала здесь, я бы судорожно стиснула её, обвив руками и обхватив ногами. Всё, что я могла сейчас сделать — это обрушить водопад нежности на оживший и зашевелившийся в моей груди сгусток её любви. Частица Аиды во мне вспыхнула, как маленькое горячее солнце, и мне на миг показалось, что я зависла над постелью на чьей-то невидимой ладони. Окрыляющее, сумасшедшее ощущение: я любима, и эта любовь — всепоглощающая, огромная, как Вселенная. Я тонула в ней, захлёбываясь от счастья.       «Моё ж ты золотце, — нежно, чуть устало провибрировал голос Аиды во мне. — Прости, что заставила тебя поволноваться. Было немного жарко, ни минутки свободной».       «У тебя там и сейчас что-то происходит?» — осмелилась спросить я, ощутив в ней эту усталость.       «Нет, принцесса, передышка. Мы сейчас в дороге».       «Домой?» — радостно ёкнуло моё сердце.       «Нет ещё. Не бойся там, слышишь? Я в полном порядке, ни царапины».       «Ты устала, я чувствую...»       «Есть немного. Третьи сутки пошли без сна».       «Ой... У тебя есть возможность отдохнуть?»       «Пара часов, пока едем, есть».       «Тогда ныряй скорее в экспресс-сон!»       «Так и сделаю, малыш. Но сначала надо усыпить тебя. Давай-ка, устраивайся поудобнее и представь себе, что я тебя обнимаю».       Мне и представлять не нужно было: лучики солнышка в груди охватывали меня целиком. Как ни банально звучит, но это был мой персональный рай. Нырнув под одеяло и поуютнее скомкав под головой подушку, я растворялась в Аиде, окутываемая и любимая ею. И, конечно, изливала из своего сердца потоки ответной любви. Тревога лопнула, как воздушный шарик, и я провалилась в счастливый сон с улыбкой на губах.       Следующие два дня для меня опять были полны тревоги и ожидания в отсутствие связи с Аидой. Но на сей раз во мне уже жила, поддерживая меня, неумолчная струнка уверенности: Аида жива, она просто не может умереть. Даже вред ей причинить очень трудно — что уж говорить о худшем... Я просто чувствовала её — живую. А если б с ней случилось непоправимое, это совершенно точно не укрылось бы от меня. Подпитываемая этой уверенностью, я приободрилась и нашла в себе силы успокоиться и терпеливо ждать, не накручивая себя и не приводя себя на грань истерики.       Лорд Эльенн поддерживал меня молчаливо, просто своим присутствием, которое я также не могла не ощущать. За дни ожидания я перемолвилась с ним несколькими словами всего пару-тройку раз, но завораживающее чувство, что рядом со мной — могущественная и незыблемая, как колоссальных размеров скала, фигура, действовало не хуже успокоительных капель, а может, и лучше. Лучше хотя бы уже тем, что не имело побочных действий, а вот прямой свой эффект оказывало неизмеримо сильнее. Я была под сенью этой скалы, под её покровительством — отеческим, виновато-мягким (я всё же улавливала в нём отголоски былой вины).       К концу третьих суток молчания Аида вышла на связь, окутав меня, как мягким пледом, своей нежностью. Ни о чём не спрашивая, я просто купалась в ней.       «Уже скоро, солнышко, скоро, — сказала она. — Ещё чуть-чуть».       Ещё через четыре дня, около девяти часов вечера, я ощутила в доме какое-то оживление и движение. Не требовались уши, чтобы его улавливать: перемещение угадывалось по ментальным профилям обитателей дома (признакам присутствия, воспринимаемым экстрасенсорным способом). Все стремились куда-то вниз. Я знала, что под резиденцией лорда Эльенна находилась обширная подземная система коридоров и помещений, но точные её размеры мне были неизвестны; своими глазами я видела только хранилище доноров и комнату, где замораживали Аиду. Активность продолжалась уже около часа, когда я решила всё-таки обратиться к лорду Эльенну по ментальному каналу.       «Милорд, простите, что беспокою... Что-то происходит?»       Он отозвался сразу же:       «Не волнуйся, опасности нет. Идёт подготовка к приёму захваченных Неметов. Операция завершилась, Аида скоро будет дома».       От облегчения и радости сердце как будто перекувырнулось в груди, на миг по телу разлилась приятная слабость, руки похолодели, а потом по жилам заструилось тепло. Я как будто наконец вышла из тёмной одиночной камеры, в которой пребывала во время ожидания, и меня ослепил яркий свет и пьянящая свобода.       Ночью я дремала вполглаза, то и дело ловя взбудораженными нервами беспокойный фон — активность обитателей дома. Никто не спал, все ждали. К пяти утра я поняла, что пытаться уснуть — дохлый номер, поэтому встала, умылась и оделась. Отдохнуть за ночь толком не удалось, и голова побаливала, но радость от скорой встречи с Аидой бодрила не хуже кофеина. Утро между тем начиналось хмурое, дорожки в саду блестели от влаги: мелкий дождь с сильным ветром нагоняли осеннюю промозглость.       Первые подъезжающие машины не были мне видны из моего окна, но я обострившимся чутьём улавливала присутствие тех, кто в них находился. И, конечно же, присутствие Аиды!       Я не раздумывала — моё тело само бросилось во двор. Ноги мчались по коридорам, летели вниз по ступенькам, а сердце радостно стучало, но на пути у меня внезапно возник мой телохранитель.       — Миледи, для вашей безопасности вам лучше находиться в доме.       Я чуть не задохнулась от негодования.       — Какая опасность мне может грозить?! Всё кончилось! Аида дома!       — Миледи, убедительно прошу вас, — невозмутимо настаивал он, преграждая мне дорогу.       Если бы мои глаза обладали способностью испепелять, он бы уже превратился в горстку праха. Ещё чего выдумал — встать между мной и Аидой! Держа сжатую в кулак руку с перстнем на отлёте, я отчеканила негромко, но грозно:       — Дружок, ты знаешь, что я могу с тобой сделать. Лучше пропусти меня по-хорошему.       Он прекрасно знал, что с помощью перстня я могла превратить его в отбивную, но непоколебимо и отважно стоял на своём. Я была уже и морально, и физически готова применить насилие, но услышала знакомый сдержанный голос:       — Миледи, полегче. Не покалечьте парня, он лишь исполняет распоряжение госпожи Аиды.       Навстречу мне шёл Армандо — в боевой экипировке, заросший до середины щёк своей смертоносной несокрушимой щетиной-тёркой. Шлем он снял и нёс в руке. Остановившись передо мной, он учтиво поклонился.       — Миледи, подождите немного. Сейчас захваченных заговорщиков будут водворять в приготовленные для них помещения. Вам лучше держаться подальше от этого процесса. Госпожа Аида сама к вам придёт, как только всё закончится.       Меня накрыло таким мощным, захватывающим дух ураганом облегчения и радости, что я и думать забыла о своём недавнем негодовании. Я повисла на шее Армандо с воплем:       — Господи, ну наконец-то!       Я чуть было не расцеловала его, и только опасность ободрать губы об его убийственную щетину остановила меня. Армандо был несколько смущён таким бурным проявлением моих эмоций. От ответных объятий он воздержался, прикасаясь ко мне очень вежливо и осторожно.       — Всё благополучно? — только и смогла я спросить. Слова суматошно путались в голове и разлетались в стороны, как испуганные птицы.       — Так точно, миледи, — доложил он. — Миссия выполнена успешно, обошлось без потерь личного состава.       Сухая формулировка этого рапорта — всего лишь форма, а содержание заставляло моё сердце тепло пульсировать и ликовать. Аида выслала Армандо вперёд, чтобы он проследил за моей безопасностью, пока Неметов будут выгружать, и он собрался встать у двери моей комнаты, но я пригласила его внутрь и предложила сесть. Он, поблагодарив, сел в кресло и положил шлем на столик. От спиртного он отказался.       — Благодарю, миледи, я ещё на службе.       Меня охватила неловкость. В голове огромным беспокойным роем вертелись вопросы, но я не была уверена, станет ли Армандо отвечать. Да и устал он, наверно... Молчать было глупо, и я заговорила на нейтральную тему, рассказав о том, как тренировалась самостоятельно в его отсутствие. Он внимательно выслушал, одобрительно кивая.       — Очень хорошо, миледи. Я рад, что вы поддерживали физическую форму. Если не будет иных распоряжений начальства, наши занятия возобновятся в прежнем режиме.       Минут через пятнадцать присутствие Аиды защекотало меня горячо и ласково: она шла сюда. Ещё не слыша её шагов, я знала о её приближении; Армандо тоже его почувствовал и поднялся с кресла, чтобы встретить Аиду по правилам субординации. Я, в отличие от него, не была скована никакими рамками и сводами правил, а потому бросилась к двери и распахнула её. А в следующую секунду объятия Аиды обхватили и стиснули меня с медвежьей силой. Пискнув, я вжалась в неё всем телом, а она, посмеиваясь, оторвала меня от пола и покружила.       — Привет, солнышко... Армандо, спасибо, ты пока свободен, — сказала она. — Но совсем не расслабляйся, ты можешь ещё понадобиться.       Отпустив его, она перевела щекотно-ласкающий взгляд на меня, а как только дверь за ним закрылась, её губы жадно впились в мой рот. Момент нашего соединения ошеломил и опьянил меня, даже комната немного поплыла вокруг меня, как от лёгкого хмеля. И это было не только физическое соединение: сгусток симфонии её любви вспыхнул в моей груди, как сверхновая. Смех вперемешку с рыданием рвались из меня, и Аида, подхватив меня на руки, дала моим эмоциям выплеснуться. Она стала моей опорой в эти мгновения, сняв с моих ног обязанность поддерживать тело.       — Всё, всё, зай... Всё хорошо, — ласково дышали её губы рядом с моими. — Я дома.       Обняв Аиду за шею, я осыпала градом поцелуев всё её лицо. Вместо бейсболки её голову обтягивала чёрная бандана, на которой красовались сдвинутые наверх тёмные очки с матовыми стёклами. Я стащила с неё то и другое, открыв её прилично отросшие волосы. Они выглядели несколько засаленными и явно требовали мытья.       — Мне срочно нужно в душ, принцесса, — уловив мою мысль, усмехнулась Аида. И с многозначительными искорками в зрачках подмигнула: — Потрёшь мне спинку?       Это было предложение, от которого я не могла отказаться. Снаряжение и бельё Аиды упало на пол, рядом — моя одежда. Зажурчала тёплая вода, и нас окутал лавандовый аромат. Запустив пальцы в волосы Аиды, я взбивала на её голове пенную шапку, потом растирала все её тело мочалкой, а она по-кошачьи жмурилась и урчала от удовольствия.       — Вот такие водные процедуры мне нравятся! Мрррр...       Сама она не двинула и пальцем — я вымыла её с головы до ног, не обходя своим вниманием ни одного квадратного сантиметра её тела.       — Устала? — Я сочувственно ткнулась носом в её влажную щёку.       Её губы, обдавая меня тёплым дыханием, мягко кружили около моего рта.       — Не настолько... Я изголодалась по тебе, сладкая.       «Ты хочешь прямо с дороги заняться сексом?» — этим изумлённым словам не суждено было вырваться: их заглушил поцелуй. Клыки стукнулись о мои зубы, я пощекотала их языком, отчего горло Аиды завибрировало урчанием — как всегда. Вернее, это было нечто среднее между мурлыканьем и рычанием — страстный отклик на мою ласку.       Аида всё-таки устала. Свой голод она утолила жадно и быстро, после чего сразу же уснула, сплетённая со мной в объятиях, а я, тихонько любуясь ею, не могла нарадоваться — наконец-то она дома... Я могла выдохнуть и расслабиться. Дни напряжённого ожидания закончились.       Аида сладко спала, а мне задремать не давало движение в доме. Где-то в подземелье находились пленённые Неметы. Интересно, всех ли удалось взять живьём? И каким образом их довезли в покорном состоянии, чем подавили сопротивление? Ответ сам приходил на ум: скорее всего, какими-то парализующими снадобьями, в составлении коих был так искусен лорд Эльенн. Чтобы не терять время на расспросы, я активизировала перстень, расслабилась и подключилась к «Хроникам сумрака».       В охватившем моё тело и душу трансовом оцепенении мелькали картинки — отпечатки произошедшего. Я видела Аиду в действии — мягко и бесшумно передвигающуюся, ловкую и молниеносную. Неметы оказывали сопротивление, отстреливались капсулами с ядом, одна даже вонзилась Аиде в бедро... Её ощущения стали моими, я чувствовала боль и онемение в ноге. Аида присела, но не потеряла собранности и метким выстрелом попала парализующим дротиком в шею вампира. Её иммунитет к ядам сослужил ей добрую службу. Двух ребят из её группы задело, но она немедленно вколола им противоядие.       Неметы скрывались не все вместе — разделились на группы. Для питания они взяли с собой живые «консервы» — людей, находившихся под подавляющим психическим воздействием, а потому покорных и безответных. Когда «консервы» кончились, пришлось охотиться. Одна группа хорошо скрывалась до поры до времени, создав коллективный ментальный щит, но выдала себя, ограбив больницу и забрав все запасы донорской крови. По этому следу их и нашли.       Вынырнув из транса, я некоторое время отходила от увиденного. Будто бесплатный боевик посмотрела. Невозможно было не проникнуться уважением, наблюдая за работой Аиды — профессиональной, чёткой, хладнокровной и проницательной. Она не проявляла излишней жестокости и пресекала это у других бойцов. Никаких издевательств и избиения; объект захвачен и обездвижен — погружен в машину. И всё на этом. Она не только сама стреляла и ловила Неметов, но и координировала действия остальных групп захвата. Все приказы шли по ментальным каналам связи. Порой позволяла себе вздремнуть в машине — час-полтора «экспресс-сна». Запас донорской крови у каждой группы хранился в портативном холодильнике. Аида иногда пила кофе. Курила трубку, когда было достаточно времени на расслабление, и сигареты, когда передышка выдавалась короткая. А вот душ принять возможности не было — только умыть лицо из бутылки с водой.       Я так погрузилась в переваривание и осознание увиденного, что ничего вокруг не замечала — даже счёт времени потеряла. Часы промелькнули, как минуты. Уже проснувшаяся Аида, приподнявшись на локте, с намёком на улыбку в уголках губ смотрела на меня. Космос в её глазах расширялся и наползал на меня парализующей чернотой, охватывал невесомостью; она чаровала, гипнотизировала меня, но, похоже, не особенно сильно. Что это — очередная проверка, экзамен? Закрыв глаза на секунду, я сжала своё сознание в маленькую точку огромной плотности, а потом резко расширила, отпустила. Концентрация вернулась, телесные ощущения — тоже. Я вынырнула в явь навстречу одобрительной улыбке Аиды.       — Чего ты так смотришь? — улыбнулась я в ответ.       — Радуюсь твоим успехам, — сказала она. — Ты здорово читаешь сумрак. И не даёшь себя заморочить... Вообще-то, я воздействовала в полную силу, а ты вышла из-под луча так, будто всю жизнь этим занималась. Получилось легко и естественно, как дыхание. Ты умница, солнышко.       Она склонилась и накрыла мой рот обволакивающе-нежным, долгим поцелуем.