O father tell me, are you weeping?

Говорят, что многие люди помнят свою жизнь с достаточно позднего момента. Со мной это не сработало, я, как обычно, не вхожу в большинство, и мое первое воспоминание (по словам матери) датируется третьим месяцем жизни. Теплая краснота с золотистыми прожилками довольно долго стоит перед глазами. Потом я догадываюсь приподнять веки. Как странно — даже это простое действие вызывает удивление и восторг. Золото заливает все вокруг, приходится отвернуться и затем попытаться привыкнуть. Любое движение вызывает шуршание белой дымки, в которую я завернут. Поднимаю взгляд вверх — что-то плывет по кругу, еле слышно позвякивая. Снова красный, теперь к нему добавляются синий и желтый, сливаясь в кривоватую спираль, надолго занимающую мое внимание. Она все вьется и вьется, изменяя свои контуры и расплываясь в отдельные цветные пятна. Вдруг круговерть резко останавливается, и я недовольно морщусь, издавая возмущенный скрип. Слышится хриплый смешок, чей-то недовольный голос, и надо мной нависает кто-то большой, пугающий и пахнущий совсем по-другому, чем та, кто кормит меня. Зелень его глаз холодная, не то, что в моей любимой спирали. Он смотрит на меня изучающе, как волк, оценивающий добычу, я это чувствую. Начинаю ворочаться, пытаюсь спрятаться и наконец не сдерживаю плач. Силуэт фыркает и исчезает, позволяя матери меня успокоить. Итак, первое знакомство с отцом у меня не задалось. Я еще тогда подозревал, что этот угрюмый человек с жутким смехом принесет мне кучу проблем. Как только я более-менее освоил свое непослушное, неудобное тело, я научился сбегать из кроватки. Процесс был отточен до малейших деталей: прислушаться, удостоверившись, что ничьи шаги не нарушают тишину и мерно стучат клавиши печатной машинки; протиснуться сквозь прутья темницы и как можно аккуратнее плюхнуться на ковер — чем меньше шума, тем меньше вероятность обнаружения. Матери нет дома, а отец занят созданием черных смешных закорючек на бумаге, значит, можно спокойно исследовать мир вокруг. Многие интересные вещи от меня прятали на самые верхние полки, однако вечно занятые насущными вопросами взрослые не могли предусмотреть абсолютно все, и я этим умело пользовался. Банка с ярко-красной краской? Ясное дело, нужно туда залезть пальцами и как следует вымазаться с ног до головы, попутно попробовав на вкус и осознав ошибочность этого поступка. Что тут еще есть любопытного? Мой взор падает на книги. В два счета добравшись до полки, я разглядываю обложки, пытаясь найти ту самую, с красивыми картинками, блестящими позолотой. Тщательно вытерев испачканные руки об себя, я вспоминаю, что хотел порисовать, и притаскиваю краску поближе, расписывая скучную, по моему мнению, стену цветами и человечками, каждый из которых занимается своим делом: охотится на бизона, собирает ягоды, спит или бежит от волка. Я видел подобное в одной энциклопедии, так почему бы не сделать дома так же? Разобравшись с картиной, я возвращаюсь к библиотеке и тяну наугад белую с черными вставками книгу. При ближайшем рассмотрении выясняется, что на обложке изображены диковинные существа с рогами, хвостами, крыльями и клыками. Заинтригованный, я открываю ее. Внутри тоже есть иллюстрации, только они действительно страшные временами: взять хотя бы лошадь, выглядывающую из болота, или девушек, впившихся кому-то в горло. — Тилль! — слышу голос за спиной и с ужасом понимаю, что слишком увлекся разглядыванием картинок. — Это что…кровь?! Кажется, отец действительно испуган, и я почему-то чувствую удовлетворение. Обратить его внимание на себя очень сложно, и даже такой способ не кажется плохим. Потом я осознаю, что явно делал что-то не то, и рефлективно вжимаю голову в плечи, дожидаясь, пока отец подойдет. — Краска…слава богу, — на какой-то момент он выглядит счастливым, но спустя секунду облегчение сменяется на ярость. — Ты что здесь устроил? Зачем испортил обои? — Вообще-то я работал, — отвечаю как можно непринужденнее. — Работал? — переспрашивает он, снова глядя на мое первобытное искусство. — Кто действительно работает, так это я и твоя мать, чтобы обеспечить тебя пищей и одеждой. А ты, щенок неблагодарный, вандализмом занимаешься! Я невольно отступаю назад, едва не упав из-за подкашивающихся ног. Боюсь смотреть ему в глаза. Только вижу, как обрастают тиной его щиколотки, как становятся копытами ступни, как затягивает чешуей не закрытые рукавами рубашки запястья, как зрачки становятся вертикальными, как начинают проглядывать клыки из-под верхней губы. Надо мной нависает воплощение всего жуткого и злого, что вообще существует на свете. Звякает пряжка ремня. Меня резко поднимают с пола и укладывают на колени. — Я больше не буду! — я все еще не теряю надежды избежать наказания, цепляюсь за нее, как утопающий за соломинку. — А больше и не надо, — ядовито отвечает отец и огревает меня по заднице. Не столько больно, сколько обидно, что он неправильно все понял, хотя я пытался объяснить. Я стискиваю зубы и обещаю себе, что не издам ни звука назло этому чудовищу, которое маскируется под человека. Как умело он это делает! Мама даже не подозревает, да и я сам, признаться, иногда заблуждаюсь, купившись на добрые слова, сказанные с нужной интонацией. У меня были причины для сомнений. Сложно сопротивляться его обаянию, когда ему что-то нужно или же он хочет развлечься, играя с твоими эмоциями, надавливая на нужные точки, заставляя поверить в образ, который он создал специально для тебя. Хотя большую часть времени он был мрачным, неразговорчивым и придирчивым, иногда в нем просыпалось что-то светлое, живое, человеческое. Оно с трудом продиралось сквозь броню его ехидства и скепсиса, растекаясь солнечным облаком. Однажды я понял, что отец меня любит. Если с матерью все было очевидно (несмотря на свой плотный график, она умудрялась уделить мне толику своего тепла и заботы), то мой второй родитель казался каким-то стражем, а не родным человеком. Я плохо понимал, чем он все время занят, что его нельзя спросить ни о чем. Как-то раз он соизволил объяснить, в чем же смысл его бесконечного сидения за печатной машинкой. Разрешил потрогать клавиши и написать, что я сам захочу. — Правда? — я с сомнением замер, поскольку до того к машинке даже подходить запрещалось. — Конечно. Все, что в голову взбредет, — кивнул отец, прищурившись. — Ладно, — я некоторое время разглядывал буквы на кнопках (я наконец-то запомнил алфавит и хвастался этим при любом удобном случае, читая вслух все подряд заголовки, вывески и надписи на заборе). Затем, неловко нажимая на клавиши указательными пальцами и чувствуя себя ужасно нелепым, я оставил на листе строчку: «Ночью лес вовсе не спит. Там летучие мыши танцуют под луной». — Для первого раза неплохо, — отец усмехнулся. Беззлобно, что ему было несвойственно. Искренне, одобрительно. И потрепал меня по волосам. Я не знал, как на это реагировать, — попросту не привык. Ткнулся ему лбом в руку, как встреченная во дворе собака носом в мою ладонь, и замер. Кажется, он удивился. Долго говорил мне что-то, но я не разобрал ни слова — слух как будто отключился. Я еще прижался к отцу всем телом, представляя себя одиноким волчонком, которого наконец не отогнали рыком и клацаньем зубов. Мне было спокойно, я чувствовал себя в безопасности, много ли еще надо? Знаком доверия для меня была трубка — тщательно отполированная, блестящая, темно-коричневая и пряно пахнущая особенным табаком, привезенным отцом из какого-то далекого города, чье название я не запомнил. И вот это хрупкое сокровище отец велел мне хранить как зеницу ока. Оно лежало на полке в шкафу в моей комнате, на специальной подставке в виде какой-то рогатой твари, купленной на барахолке. Иногда я вставал на стул и проверял, все ли на месте, чувствуя себя очень важным. Ясное дело, я попросил затянуться, в очередной раз увидев, как отец курит. Было горько и резало горло, я закашлялся, получив шуточку в свой адрес, а потом и нагоняй от матери (стоит сказать, что и мой нерадивый второй родитель тоже). А потом то жаркое и беззаботное лето кончилось. Я пошел в школу, и мир внезапно стал совершенно другим. Вместе с августом ушло и то мимолетное ощущение счастья, которое посещало меня, когда я находился рядом с отцом, помогая ему разобрать бумаги или починить сломанную ступеньку на крыльце. Он тоже изменился, причем не в лучшую сторону.