ревнивые поцелуи

Солнечных дней становилось всё меньше. Казалось, погода избегала тепла и ясности. Точь в точь как Чжон Ченле избегал Пак Джисона. Это заметили все. Трудно было не обратить внимание на повиснувшую между двумя лучшими учениками школы мрачную пассивную ненависть. Да, раньше, когда младший оставлял на теле китайца синяки, прилюдно называя ничтожеством, было проще. Обоим. Но отсутствие интереса к Ченле со стороны Джисона вызывало его в огромном количестве со стороны остальной части школы. И тогда всплыло то, что с самой первой минуты своего появления обещало сделать жизнь Пака невыносимой, а самого его — тем самым ничтожеством, но теперь в глазах Ченле. — Чтоб ты сдох! — прошипел сквозь зубы ворвавшийся в компанию Джисона Ренджун, ткнувший их лидера пальцем в грудь. — Воу-воу, полегче, китаяшка, давно не измерял температуру пола? — стали отталкивать его друзья Пака. Джисон напрягся при виде неизмеримой ненависти в глазах друга его Ченле. — Да пошли вы! Пошли вы все! — Парни оставили Ренджуна по просьбе Пака, но Хуан явно не собирался уходить, пока не выскажет всё. — Ты конченный мудак, Пак Джисон. Я всегда это знал. В тот день, когда ты помог ему, написав мне, я лишь на долю секунды, на тот короткий миг, за который встретился с его сверкающим взглядом, предположил мысль: «Может быть ему всё-таки стоит дать шанс?», но даже за эту секунду слабости мне жаль. Как думаешь, каково же ему сейчас? — Заткнись, Ренджун, — злобно прошептал Джисон. Он не мог слушать это, ему не хватало сил выдержать натиск той паршивой правды, источником которой он стал. — Ты ломал его каждый день, Пак Джисон, но и этого стало тебе мало. Надеюсь, в твоей жизни никогда не случится ничего хорошего. Китаец ушёл, оставив за собой тишину. Джисон оглядел своих друзей и сразу же выявил того, кто распустил язык. Ему хотелось рвать и метать, придушить этого придурка, который открыл рот и испоганил всё, но он понимал: единственный, кто виноват, это он сам. — Я рассказал только Донхёку, клянусь, — оправдывался Джено. — На той вечеринке были только наши, Джено, это значит, что она была приватной, — вскипел даже Джемин. — Ну так что всё-таки произошло? — Марк, как всегда, оставался последним, не ведающим о ходящих по всей школе сплетнях. — Джено взял Джисона на слабо, что тот не сможет влюбить в себя Ченле. — Потому что Чжон никому не даёт, — улыбнулся Джем. Младший сжал кулаки в ответ на грубость в сторону его Ченле, потому что до сих пор не был готов открыть друзьям свой главный секрет. — И… они поспорили? — предположил Марк, а когда на его слова кивнули, присвистнул. — Джисон, ты и вправду мудак, — засмеялся старший. — Вы заебали! — Так, всё, сматываемся, пока он не взорвался. — На взял свой рюкзак и скрылся в спортивном зале вместе с Джено. Скоро начиналась баскетбольная тренировка, которую Джисон уже твёрдо решил пропустить. Все физические силы уходили на поддержание моральной устойчивость к сложившейся ситуации, а когда Пак представлял их с Ченле встречу, то где-то под рёбрами переставал биться кровавый орган. — Зачем ты это сделал, Джи? Младший посмотрел на Марка. Казалось бы, максимально ясный вопрос, но ответа Пак не находил. Хотя, может быть, правильнее было бы сказать, что он не находил правильного, подходящего для Ли ответа? Но в глазах напротив Джисон прочёл обещание: его поймут, его примут, даже если тем самым он упадёт в них ещё ниже. — Я знаю, что ты не ненавидишь его, Джи. — Да, Марк всегда видел больше, чем другие, но Пак всё равно почувствовал себя пойманным с поличным. — Но что ты тогда испытываешь к нему? — Возможно… — Джисон смотрел на свои слегка дрожащие пальцы рук, что немели от холода, и усердно искал в себе силы. — Скорее всего… он мне нравится. — Слава богу, ты это озвучил, — мягко улыбнулся младшему канадец, что вызвало улыбку и на лице Пака. — Мне казалось, я помру, прежде чем ты в этом признаешься. — Ну, не ты, так я коньки отброшу, пока ты разберёшься со своими чувствами к этому Ли Донхёку, — закатил глаза младший и засмеялся, получив подзатыльник. Парни ещё немного молча посидели, размышляя каждый о своём. За их спинами в здании школы раздался звонок на урок: перерыв кончился и Марку пора было идти на последнее своё занятие, но когда канадец встал, собираясь прощаться, Джисон в последний раз отвлёк его на себя. — Что мне теперь делать, хён? — шёпотом в тишину холодного воздуха. — Открываться, Джисон. Пришло время впускать к себе других, даже если для этого придётся сломать парочку рёбер. И старший был чертовски прав. Джисон ненавидел его и себя за то, что это осталось единственным вариантом выхода. Если бы Пак не глупил, не строил из себя того, кем в реале не является, то не очутился бы в той кромешной темноте, выход из которой — раненная им самим чужая рука. И Джисон почти физически чувствовал, как она отдаляется, скрываясь во мраке, лишая его последней надежды на спасение. «Чжон Ченле, ты принёс мне спасение, хотя каждый мой приход одаривал тебя лишь смертью».

***

С Ченле случались дерьмовые дни. Честно говоря, такими днями были каждые вторые сутки в его жизни. Наверное Чжон просто был слишком чувствительным ко всему, происходящему вокруг него. Он одинаково сильно расстраивался, когда терял любимый браслет и когда родители называли его разочарованием. Ченле почти привык к пустоте внутри и тяжести на сердце, обещал себе, что однажды научится с этим справляться, и вставал с колен каждый раз, когда сил идти не было. Находил. Но в то холодное пасмурное утро Ченле особенно сильно не хотел идти в школу, особенно долго уговаривал себя продолжать улыбаться, особенно тяжело игнорировал шёпот за спиной, когда шёл по коридору. А после первого урока Ренджун рассказал ему обо всём: о том, что на какой-то закрытой вечеринке Джисон сильно напился, нёс какой-то бред о Ченле, кичился тем, что может делать с ним всё что угодно и поспорил, что влюбит его в себя, заставит поверить в свои к нему чувства и переспит с ним. Поэтому то холодное пасмурное утро было особенно дерьмовым для Ченле. У парня тряслись руки, бешено колотилось сердце, и взгляд было невозможно сфокусировать. До накатывавшей к горлу панической атаки оставалось падение на кафель школьного туалета, но Ренджун был рядом, не отпускал руки друга и всё повторял, что не уйдёт, что исправит всё и никому больше не позволит причинять ему боль. Когда Чжон восстановил дыхание, Хуан проводил его до кабинета и делал так до конца дня. Ренджун просил подождать его один урок в библиотеке, он уговаривал его не уходить одному, но трещины в Ченле становились всё больше. Он хотел скрыться ото всех, не слышать и не видеть чужой злости и гнили, чужих смешков и жалостных взглядов. Здесь должно быть «но», которое случалось с Ченле каждый раз, когда становилось абсолютно невозможно. — Ченле… Чжон невольно поморщился, не сумев скрыть причиняемую Паком ему боль. До дома оставалось несчастных пять минут. Джисон поджидал? Охотился, выслеживал. Кажется, с самого первого дня Пак Джисон только и делал, что играл с Ченле в охоту. Конец был предрешён задолго до того, как Чжон осознал, во что ввязался. И сейчас мурашек, бегающих по спине китайца, и его агонии в груди было не видно, но оба знали: главная жертва — Ченле. Только вот Чжон даже не предполагал, что в этой игре ни одного охотника. Они оба проигравшие. — Ченле, послушай… — Не хочу, — перебил его Чжон. Им было трудно держать зрительный контакт точно так же, как и разорвать его. — Я хочу всё объяснить. — Вряд ли получится. — Ты мне нравишься. — Чушь собачья. — Ты мне нравишься, Чжон Ченле. — А земля плоская, да, могу я идти? Джисон сделал шаг к Ченле, который сразу же отреагировал, отойдя на точно такой же назад. Пак был почти уверен, что может прикоснуться к страху, который наполнял воздух вокруг Ченле, и ему было противно вспоминать, что китаец боится его, что у него есть основания бояться. — Это правда. Я правда поспорил на то, что… — Я ничего не хочу слышать и знать, Пак Джисон, так что свали с дороги! Но младший стал слетать с катушек, потому что терпение, которым он обещал запастись, кончилось, а желание дотронуться, дотянуться до хрупкого дрожащего тела напротив лишь разрасталось, разгоралось в нём, вытесняя здравый смысл вместе с остатками приличия. Ченле стал угрожать чем-то и на каждый шаг в его сторону делал один назад, пока не упёрся спиной в стену дома, и не успел заметить безлюдную тишину на улице, когда чужие уже известные тёплые губы легли на холодные и подрагивающие его, стали жадно согревать их, старались не давить, но всё равно срывались на тихий стон. Чжон Ченле продолжал оправдывать себя тем, что всего лишь не успел оттолкнуть, увернуться от Джисона, но робкий голос глубоко внутри влюблённо повторял: «И не думал». Ченле ни о чём не думал, пока Джисон целовал его, прижав спиной к холодной стене, перегородив путь рукой и в этот раз защитив его затылок от удара другой. — Я ненавижу тебя, — слишком неуверенно, с одышкой и горящими губами. — А я люблю. Я люблю тебя, Чжон Ченле, — с улыбкой, лбом уткнувшись в чужой, глаза в глаза. — Ты отвратительный. — Знаю. — Ты ужасный, мерзкий, конченный ублюдок. — Прости. Закрытыми глазами вслушивались в сердцебиения друг друга. Обжигали дыханием, смешивали мысли, искали ответы. — Ты разбил его… — Голос предательски дрогнул, а под ресницами собрались нежеланные слёзы. — Моё сердце… ты разбил его. Джисон снова поцеловал его: нежно, с придыханием, поднимаясь к глазам и стирая скатывающиеся слёзы. Джисон целовал Ченле так, как не целовал никого, отдавая себя, а не забирая себе. Он старался, правда изо всех сил старался ласкать, одаривать любовью, выражать заботу. Джисон не знал, что ответить, поэтому постарался вложить в поцелуй все те слова утешения, которые никогда не умел находить. И ему ответили: неуверенно, осторожно. Ему снова доверились, открылись, хоть в прошлый раз это и привело к фатальной ошибке. И этот большой жест крошечного Ченле в его руках, эта протянутая к нему навстречу шея, этот приоткрывшийся рот, которым мгновенно овладел язык Пака, заставили его трепетать изнутри, почти кричать о том, что он не заслужил его. Джисон думал, что не заслужил Ченле, ведь он наказание, а Чжон не провинился ни разу. Но если только так китаец мог оказываться в чужих грубых объятиях, согреваться чужим дыханием на своих губах и виснуть на крепкой шее младшего, то Ченле был готов ошибаться до конца жизни. С каждым поцелуем необходимость в Джисоне для Ченле становилась лишь яснее. — Я сглупил. Я пиздец как сглупил. Прости меня. — Голос младшего опустился до хриплого шёпота, став оружием, против которого у Ченле не было защиты. — Зачем ты делал это? Зачем унижал и оскорблял? Зачем целовал и заботился? Зачем поспорил, Джисон? Почему именно я? — Тише, тише… Джисон прижал плачущего Ченле к себе, крепко-крепко сжал в объятиях и гладил по волосам, пока крошечное тело в его руках редко вздрагивало, глуша рыдания в чужой одежде. Пак проклинал себя, проклинал себя прошлого. — Я обещаю исправить всё. Я обещаю собрать и беречь твоё сердце, Чжон Ченле. — Китаец поднял взгляд красных глазах на младшего. — Я обещаю заслужить твою любовь, заслужить тебя. «Если бы ты только знал, что тебе ничего не нужно заслуживать. Моё сердце и чувства уже служат тебе». И это была лежащая кровоточащей раной на поверхности правда, от которой оба бежали и благодаря которой оба нашли друг друга.