Не запачкает грязь князей

Это окрыляющее чувство вседозволенности не могло длиться долго. Вернется отец — и надает в торец. Эл не надеялся на то, что тот уложится ровно в неделю. Нужно быть готовым к тому, что Виктор нагрянет уже завтра. Конечно, старый солдафон не отпустит сына просто так — слишком много было возложено на него надежд! Моряк сделал бы все, чтобы Элиас прошел аттестацию, принес присягу и навсегда сковал себя страхом военного суда. Бежать, бежать этой же ночью! Молодой Ровэн довольно услышал советов от слуг, пока вертелся в их обществе — у него была пара соображений насчет того, куда податься и чем промышлять. Гвен, уже совсем оправившаяся, должна была стать надежной опорой — в том, что касалось дороги, бродячие артисты разбирались не хуже искусства. Девушка собралась за пару часов — туфли, несколько костюмов и завернутые в холстину инструменты она убрала в дорожную сумку, на себя надела вещи поскромнее и попрочнее и, прошмыгнув на кухню, набила рюкзак походным скарбом на двоих. Перед этим она с час просидела на стуле, напряженно вспоминая все приготовления их труппы перед каждым новым путешествием. — Мара должна пойти с нами! — шептала Гвен, наблюдая за тем, как Эл выводит двух крепких лошадей из стойл. — Нам без нее придется нелегко… — Да ведь вы же как-то управлялись с Марком вдвоем, — стараясь не вспоминать разговора с кухаркой, ответил Ровэн. — Ты видел наше житье, — ловко вскакивая в седло, ответила танцовщица. Верховая езда была одним из немногих ее отточенных умений. — Нам было худо. — Не могу же я заставить ее насильно, — фыркнул Элиас, седлая свою лошадь. — Но ты мог попросить — она бы согласилась! Ты хотя бы сказал ей, куда мы направляемся? — Если Мара захочет, то догадается, — проговорил Ровэн. — Она оттуда? — Не она. Я. Гвендолен открыла было рот, но завидела конюха, открывавшего перед ними ворота поместья, и улыбнулась ему. Элиас попрощался со слугой и попросил передать пару добрых слов каждому, кто с утра обнаружит их пропажу. Только когда они вышли на дорогу, ведущую в Красногорье, Гвен осмелилась продолжить разговор: — Но в таком случае и твой папа легко догадается… — Сомневаюсь, — отрезал Ровэн. Его лошадь с рыси перешла на галоп — глупая спешка, по мнению танцовщицы, им ведь всю ночь еще ехать, однако отставать было нельзя. Поравнявшись с юношей, Гвен уставилась на дорогу и мысленно помолилась о том, чтобы этот путь не разрушил их надежд. Если в Приозерье они не заработают сколько-нибудь золота — а как бы ни хорохорился ее спутник, кроме рыболовов и лесозаготовщиков там никого не жалуют — нищеты им не миновать. Амаранта, стоило всадникам скрыться из глаз в освященных луной сумерках, отошла от окна и уселась с шитьем в кабинете Виктора. Он будет в бешенстве. И чем в большем бешенстве он будет — тем скорее пошлет на поиски своего сына толстую кухарку.

***

— Сжечь к чертовой матери весь хлам, который только выгребете из его каморки! — рявкнул Виктор, стоило ключнику сообщить последние вести. — Потрох сучий, он как знал… — Знал о чем, ваше благородие? — осторожно поинтересовалась Амаранта, стягивая на пару с ключником напрочь вымокшую дорожную одежду Ровэн — с самого утра сплошной стеной лил дождь. — О досрочном проведении аттестации, — пробурчал моряк, плюхаясь в кресло, стоявшее в прихожей специально для него. Он любил дать отдых костям в том месте, где его застигла проблема. — Эти сволочи мне всю неделю нутро трясли — мол, ваш сынок не исключе-е-е-ение, незачем торопить собы-ы-ы-ытия… Ну, пришлось дать на лапу кому надо и пригрозить какими следует именами, а всё равно не успел… Куда он хоть намылился? — Ах, если б он сказал, мы бы уже нашли его и представили пред вашим взором, — заверил ключник, переглянувшись с Марой. — Бестолочи! Как только упустили?! — наградив слуг тяжелым взглядом из-под насупленных бровей, прикрикнул Виктор, но тут же поостыл. — А, вы ему не наседки. Я, право, сам виноват. Нужно было отправить его подальше, куда-нибудь в Терамор, где из него бы выбили всю эту юношескую дурь!.. Так и сделаю, как только найду. — И вы ему не наседка, ваше благородие, — сказала Мара. — Вам есть чем заняться, пошлите лучше стражу. — Стражу?! Чтобы проступок моего отпрыска на весь Элвин меня ославил?! — закричал моряк, приподнимаясь в кресле. — Дура! А ну поди с глаз моих… Нет! Постой-ка! Как тебя там… Мор… Мир… — Амаранта, ваше благородие, — ответила кухарка, комкая в руках грязный фартук. — Не суть, — отмахнулся адмирал. — Кем ты работаешь тут? — Кухарка, ваше благородие. — О, так тебя проще простого заменить! — улыбнулся Виктор. — Давай, пакуй свое шмотье, женщина, и выезжай. — Куда, ваше благородие? — стараясь выглядеть испуганной, запинаясь, спросила толстуха. — За моим недоноском, куда ж еще! Может, похудеешь ко времени возвращения — в дверной проем протискиваться не придется, ха-ха! — Вы как всегда остроумны, ваше благородие, — поклонилась Мара. — Но… — возмутился ключник. — Слабая женщина? Одна? Разыскивать молодого господина? — А ты хочешь к ней присоединиться? — гаркнул моряк и откинулся на спинку кресла. — Поищи лучше мне новую кухарку. А ты… — он смерил толстуху с ног до головы пронзительным взглядом своих черных глаз, — нахалка, как тебя там… я видел, как ты вертелась рядом с Элиасом. Уж ты разнюхаешь, куда он улизнул со своей швалью. И чтоб ни слова о том, кто тебя послал и по какому делу, ясно тебе?! — Да, ваше благородие… — Ну так чего встала! Выезжай! — Позвольте мне хотя бы отдать последние распоряжения… — ЧТО?! РАСПОРЯЖЕНИЯ?! ОТ КУХАРКИ?! ВОН!!!

***

А в Приозерье тем временем прибыли измотанные путники. Гвен, не теряя ни минуты, переоделась в лучший свой наряд и, умывшись, чтоб лицо выглядело посвежее, нацепила лучезарную улыбку и ворвалась в погреб к хозяйке таверны, Брианне. — Доброе утро вам, госпожа! — прощебетала танцовщица. — О, вам так должно быть тяжело ворочать эти ящики, и как вы не позвали на помощь? — Не мешайся, детка, — отмахнулась Брианна. Назойливость постояльцев была ей не в новинку. — Как скажете, как скажете, — затараторила Гвен и, убрав руки за спину в знак своей полной непричастности к занятиям хозяйки, продолжила. — Я всего лишь хотела предложить вам маленькую, но такую выгодную сделку… — Какую сделку? — перестав разбирать нагруженные бутылками с вином ящики, хмыкнула Брианна. — В вашем славном городке не так уж много развлечений, не правда ли? — Дровосекам и рыбакам никаких развлечений и не нужно, — хмыкнула женщина, упирая руки в бока. — Разве что напиться да поломать что-нибудь… — И, конечно, за поломку никто не платит? — закивала Гвен, прижимая руки к груди. — Да уж не торопятся. — А как насчет более безобидного досуга? — улыбнулась танцовщица и выпрямилась во весь рост, чтобы Брианна оценила ее пристойный, но красочный наряд. — Например, небольшого представления? — И что ты намереваешься… представлять? — подозрительно сощурилась хозяйка. — О, не надо думать неладное, госпожа! — покраснев, ответила артистка. — Я честная девушка, и торгую не телом, а искусством! Музыка и танцы — никаких разгромов! И четверть прибыли, вдобавок к этому, — прибавила она, выкладывая главный козырь. — Ты думаешь, много придет на тебя поглазеть? — склоняя голову набок, спросила Брианна и повнимательнее разглядела девушку. Выглядит она и впрямь как диковинка… — Конечно, если кто-нибудь из ваших людей созовет сегодня вечером весь городок. Мы могли бы расчистить небольшой пятачок и по-другому поставить лавки — тогда хватит места и мне, и зрителям! — Кто еще «мы»? — Я и мой музыкант, разумеется. Стал бы наш скромный дуэт утруждать вас приготовлениями? — приподнимая бровки, ответила артистка. От улыбки начинало болеть лицо. Брианна поколебалась, но вид этой воздушной, лучащейся приветливостью девушки наконец склонил ее к утвердительному ответу. — Но за комнату и обед платите как и все! — предупредила, принимаясь за прежнее дело, Брианна. — Ах, благодарю вас, госпожа, вы не разочаруетесь! — воскликнула Гвен и сделала глубокий реверанс. «Кто бы сомневался» — подумала она про себя и поднялась наверх, где в бедно обставленной комнате увидела своего спутника. Стоило переступить порог комнаты и встретиться взглядом с Элиасом, как улыбка слетела с лица, а глаза стали похожи на темные провалы. — Ну что? — спросил Ровэн, разваливаясь на одной из грубо сколоченных кроватей. — У нас есть пару часов на сон, потом придется двигать мебель и настраивать лютню… — сипло сказала Гвен и рухнула на набитый соломой матрас. — Поблажек нам, естественно, не будет? — Да. А у тебя как прошло? — Караван ожидают в течение недели. Если не заладятся представления — а надолго они точно не смогут заладиться — я помашу топором и рубанком. — А им точно нужны люди? — На лесопилке каждый день травмы, по словам стражников, и рабочие руки всегда в цене. А смотритель обмолвился, что раньше тут был один даровитый хирург и половина отрубленных конечностей пришивалась обратно, но по каким-то причинам он уехал отсюда с год назад, и теперь калек стало как никогда много. Он рассуждал об этом так спокойно, что Гвен стало даже не по себе. — И тебе не страшно? — приподнявшись на локте, спросила танцовщица. Безруких бардов свет еще не видывал. Как музыкант Элиас был еще сыроват, но он все же лучше, чем никакой. — Кто не рискует — тому не на что жить. — И все-таки, уставшим туда не суйся, хорошо? А то заклюешь носом — и точно что-нибудь да оттяпается. — Ух, какая забота, — усмехнулся Ровэн и протяжно зевнул, прикрыв рот кулаком. Гвендолен и сама уже засыпала на ходу, а потому следующие несколько часов они провели в полном молчании, изредка нарушаемом сопением и похрапыванием. Представление тем вечером прошло на ура — таверна была забита посетителями. Танцовщица прекрасно знала, перед кем ей придется выступать, и подобрала на вечер репертуар простенький, но — чем меньше городок, тем больше в нем ханжества — совсем не вульгарный. Элиас развеселился настолько, что, не выпуская из рук лютни, закружился вместе с дочерями ремесленников, которые, счастливо визжа, радовались вниманию статного приезжего как дети — и щедро вознаградили его за старания парой золотых, подсунутых тайком от глазевших на артистку родителей. Глубоко за полночь посетители разошлись и Элиас добросовестно пересчитал каждый заработанный кругляш и столь же добросовестно — ну, почти добросовестно, что он, что Гвен припрятали пару тяжелых монет туда, где хозяйка постыдилась бы искать, — отдал Брианне четвертую часть. Гвендолен, несмотря на успех, иллюзий не строила — в последующие дни такой публики уже не будет. Людям быстро приедается новизна. Запрятав в чулок золотые, она отдала в распоряжение Элиаса все серебро и, пожелав разгоряченному женскими ласками спутнику спокойной ночи, отвернулась к стенке. Она не ревновала. Она завидовала — ведь молодые парни не слетелись на нее как пчелы на мед. Ей было невдомек, что каждый тянувшийся к ней молодчик награждался неуловимым среди царившего в таверне веселья ударом под дых. Гвен не ревновала — зато Эл еще как.

***

Амаранта уверенно ступила в Западный край. Она не страшилась царившего здесь произвола братства Справедливости, в отличие от рядового жителя Элвиннского леса. Самое страшное, что братство могло с нею сделать, оно уже сделало — и это преступление было одной из многих причин, почему толстуха не была завидной невестой. Торопиться было некуда — у нее достаточно денег, чтобы в столице сесть на корабль до бухты Фальдира, а там до Стромгарда рукой подать. Она пришла сюда затем, чтобы попрощаться с родными полями… тем, что от них осталось, когда братство сожгло ферму. С тех пор ее не оставляла мысль сравнять с землей Луноречье, где этих поганцев было особенно много. Толстая кухарка верхом на толстой кляче с толстым дорожным мешком, притороченным к седлу. А мешок набит под завязку — пирогами, думают попадающиеся навстречу редкие прохожие. Пирогами, сказала она лунореченским бандитам, которые и проверять поленились. И на соломенные крыши той же ночью посыпались, конечно же, пироги с ароматной и сочной динамитной начинкой. Она уж позаботилась о том, чтобы фитиль был достаточно длинным. К тому моменту, как множество деревенских крыш с грохотом обвалилось, Мара была уже далеко.

***

— Ну, брат, этак будешь махать — и до обеда не протянешь! — хохотнул соседний лесоруб, заприметив, с каким усилием Ровэн вгоняет затупившийся топор в дерево. Эл, обливаясь потом, обернулся к соседу и приподнял брови. — Ты им только замахнись — а дальше он сам все сделает, — продолжил здоровяк — других тут и не было — и широко отведенная рука взмахнула лезвием, пуская его лететь по инерции прямо в ствол. Глубоко врезавшийся в древесину топор аж завибрировал. — А потом чутка поднатужься — вот эдак — и снова замахивайся… Элиас не привык прислушиваться к другим, но попробовал на деле совет лесоруба — и крикнул «спасибо!». Чуть позже он снял с себя верх — солнце начало припекать еще до обеда — и, стараясь не отставать от соседей, продолжил мучить предоставленное ему дерево. Монотонная работа занимала только его руки, в то время как голова была предоставлена сама себе. Он чутко вслушивался в разговоры, которыми перебрасывались дровосеки, и открыл для себя немало нового. Столица, куда поставлялась древесина, использовала ее в частности для кораблестроения, а судя по последним новостям из Штормграда, король намеревается значительно увеличить свой флот. На кой ляд ему флот, если орки атакуют с воздуха, задавались вопросом дровосеки, но тут же рассудили, что королю об этом лучше не думать — на дирижабль дерева нужно меньше, нежели на корабль, а платят и так не шибко… Из сосредоточенности Элиаса вывел грохот падающего дерева и последовавший вслед за тем оглушительный вопль. Он растерянно завертел головой, воткнул топор в ближайший пень и поспешил к месту скопления работников. Его конечности похолодели, когда он увидел корчившегося лесоруба, перешибленного тяжелым стволом пополам, и своего соседа, занесшего над несчастливцем топор. ХРЯСЬ! — и на сильные руки брызнула горячая кровь. Вопли стихли. Убийцу — так его окрестил Ровэн — похлопывали по плечу. — Правильно, Стив, а то у него уже глаза из черепа повылазили от натуги. — У других духу не хватило — невдомек, что человек мучается. — Теперь порубим-ка ствол, чтоб унести было полегче. От свершившегося на его глазах преступления у Элиаса подкосились ноги. Он очнулся только тогда, когда его окатили ведром ледяной воды. Щеки горели — вероятно, его знатно по ним полупили. — Первый раз? — спросил его сосед и, взяв парня за плечо, рывком поставил на ноги. — Не отработаешь смену целиком — ни медяка не дадут, так что рассиживаться тебе некогда. — Ты убил его… — пробормотал Ровэн. — Убило его дерево, — оборвал лесоруб, принимаясь за работу. — Вот дурак, отбежать не успел. В этом деле главное не заморгаться, парень! — Ты отрубил ему голову… — Ага. Какой внимательный. За собой бы с таким тщанием следил, — фыркнул тот и больше не сказал Элу ни слова. Ему стоило больших усилий довести работу до конца. Он всячески убеждал себя, что по-другому нельзя, что бедолагу все равно не спасти, что это не убийство вовсе, а избавление. Но смерть есть смерть, и когда Гвен увидела мертвенно-бледное лицо своего спутника, она догадалась, что сегодня никакого представления не будет. Мимо таверны пронесли на кладбище наскоро сколоченный гроб — и танцовщица поняла, почему.

***

Подавленность Элиаса прошла довольно быстро — ему просто некогда было предаваться скорби. Денег у них было достаточно, но юноша неизменно хватался за любую работу. Он стал совершенно неусидчив, и как следствие не брался ни за какие книги, хотя в городской ратуше была довольно обширная библиотека. Артистке думалось, что он в свое время просидел немало лет за старыми пыльными страницами и теперь пытался наверстать упущенное, час за часом проводя в немудреной болтовне с местными или занимаясь столь же немудреным делом. Не успевали они с Гвен позавтракать, как он мчался к свинопасам и возвращался насквозь пропахшим тамошней вонью (хозяйка за стирку драла втридорога, так что танцовщице пришлось, не без помощи добрых людей, отмачивать вещи Ровэн самой), либо же, не дожидаясь утра, уходил с рыбаками и к обеду уже спал сном младенца, оставив заляпанные тиной сапоги на пороге. Только Гвендолен тянулась к лютне, намереваясь попросить сыграть ей что-нибудь, как к ним в комнату заявлялся ружейник, грубо распихивал Эла и звал в кузню. Парень и глаз не успевал продрать, но уже покорно плелся следом. В конце концов, Гвен это надоело. По истечении нескольких представлений интерес к танцовщице угас, и она, заскучав придумывать новые номера, которые все равно не суждено было поставить, начала вертеться рядом с Элиасом. Многие ремесленники пытались ее выгнать — для них танцовщица значило то же, что белоручка — но Ровэн неизменно вступался за девушку, которой можно «хотя бы посмотреть». Артистка стойко переносила пренебрежение — если не презрение — здешних кумушек, но когда даже Эл не доверил ей ничего, кроме как «посмотреть», Гвен вспылила. — Почему это тебе можно, а мне нет? — топнула она ножкой, сжав кулачки. — Я ведь не сказал, что тебе чего-то нельзя, — повязывая фартук, ответил Эл. Свои длинные густые лохмы он собрал в тугой хвост, чтобы не подпалить их, а затем встал к наковальне. — Но кузня — это не место для женщины. — И куда мне, по-твоему, идти? Что мне делать? Женщины от меня шарахаются, как от огня! Даже ты меня выгоняешь! — Ух, вздорная девка! — рявкнул присутствовавший при этой сцене ружейник — звали его Генри Чапал — и, сняв со стены мушкет, всучил его артистке. Та едва не уронила огнестрел себе на ноги. — На, нашпигуй дробью белок, раз тебе больше делать нечего! — Да ведь она держит его первый раз в жизни, — опешил Эл. — Не моя забота! Разберется, раз такая умная! Да ты сам столбом-то не стой — приготовь формы для отливки! Гвендолен бросила на Ровэн возмущенный взгляд. Он только пожал плечами и, кивая на брань Генри, принялся за изготовление поковок для ружейных стволов. Танцовщица не была о себе большого ума и потому поступила просто — заявилась в таверну и, повертевшись с мушкетом перед парой молодых парней, картинно ахнула: — Найдется ли среди здесь присутствующих хоть один бравый охотник, который научит бедную глупую девушку стрелять? Подхватив под руку того, кто догадался задать вопрос «зачем», Гвен, подмигнув, выудила из корсета пару монет и, вложив их в мозолистую руку стрелка, отправилась на полигон. Вероятно, без умасливания и томных вздохов охотник не продержался бы и часу, пытаясь втолковать ей, как правильно заряжать мушкет, но Гвендолен казалась такой беззащитной, такой беспомощной, что по ней сразу было видно — уж если бедняжка не научится стрелять, долго она на разбойничьих дорогах не протянет. Так что, проникнувшись к ней состраданием, стрелок набрался терпения и честно отработал каждую монету — меткость годилась артистке разве что в дальние родственницы, но как аккуратно, как бережно она обращалась с оружием — любо-дорого поглядеть! — У тебя, наверно, есть ружья получше, да? — стараясь не показывать разочарования, вызванного очередным промахом, спросила Гвен у своего наставника. — С десяток, на каждого зверя свое… Ты слишком низко опускаешь ствол, вот и не достаешь до мишени. Дробь тем и хороша, что поражает по области, а не как пуля — прицельно. — Знаю, но он такой тяжелый!.. С десяток, говоришь? — перезаряжая мушкет, хмыкнула артистка. — А можно мне… хотя бы посмотреть на них? — Только когда поразишь цель. С пятидесяти шагов. С первого раза. Танцовщица смерила ухмыляющегося охотника ледяным взглядом и, фыркнув, принялась отмерять от дерева, на котором висела мишень, шаг за шагом. Десять… Двадцать… Тридцать… — Ты же не серьезно? — расхохотался охотник, скрещивая руки на груди. Сорок… Пятьдесят… — Да брось, мы ведь целый день провозились, и ты ни разу… Его слова потонули в оглушительном грохоте выстрела — изрешеченная мишень, пробитая двойной порцией дроби, повалилась на землю, а следом — пара задетых ветвей. Гвендолен, морщась, потерла плечо. Отдача оказалась очень болезненной. Зря она всыпала так много пороха… — Эй! — крикнула она охотнику. — Веди меня к себе, показывай свои ружья! — Хорошо-хорошо, — ответил тот, подходя к девушке. — Но зачем? — А затем, что я куплю у тебя то, какое мне больше всего понравится, — тоном, не терпящим возражений, откликнулась Гвен и похлопала себя по корсету платьица, откуда донесся манящий звон монет. Деньги, конечно, решают не все, но они — отличное подспорье в любом деле. Обзаведясь легким короткоствольным крупнокалиберным ружьем — и «медвежьими» патронами, как сказал охотник — артистка заявилась к ружейнику, дабы с достоинством возвернуть мушкет на законное место… и получила от ворот поворот. Генри, услышав полную драмы историю ее становления как стрелка, захохотал до колик и посоветовал оставить мушкет себе. — Это барахло все равно продать некому, — отмахнувшись от старого огнестрела как от назойливой мухи, сказал он. К тому времени Эл уже освободился и пригласил артистку прогуляться до озера Безмолвия. — Разве на побережье не обосновались мурлоки? — приподняла бровь Гвен. — Но ты ведь меня спасешь, — кивнув на ее обмундирование, ответил Эл и улыбнулся. — Очень кстати, что ты загорелась стрельбой. Завтра придет торговый караван, а к навьюченным мулам любят приставлять людей с тяжелыми ружьями. Я свое отдал Генри на проверку. Не хотелось бы, чтоб оно дало осечку в тот момент, когда в Пылающих степях на нас навалятся гурьбой дворфы Черного железа… — Да там одного пепла, говорят, по колено! — ахнула Гвен. — Мы же задохнемся! — Я попросил Ами — Ами Девенпорт, ты с ней не встречалась? — сшить нам что-нибудь поплотнее твоих ситцевых платьев и моих льняных рубашек, — спокойно ответил Элиас. — Зайду к ней после того как заберу ружье у Генри. — Мне набрать воды побольше? Или мы будем пить кровь убитых черных драконов? — нервно хихикнув, спросила танцовщица. — О да, и питаться плотью огров. Я переговорил с парой ребят, что сопровождали караван в прошлый раз… — И что они сказали? — Что умирают в тех местах не от жажды. Впрочем, свои запасы сделать не помешает — только не слишком большие. Так, на пару дней. — Ты думаешь, мы пройдем обе пустоши за пару дней?! — Я думаю, что если караван не уложится в этот срок, то запасы нас все равно не спасут. Видишь, и никаких мурлоков. Бр-р, какая от воды идет прохлада… Он плюхнулся на песчаный берег, скинул сапоги, завернул брючины до колен и, встрепенувшись всем телом, сунул ноги в озерную воду. Гвен присела рядом и поболтала в воде руками. — Почему за столько лет не придумали какого-нибудь другого пути сообщения между нами и дворфами? — задумчиво протянула она. — Как не придумали? Воздушные пути сообщения же есть. — И почему ты ими не хочешь воспользоваться? Ровэн посмотрел на нее как на умалишенную: — Я?! Да ты что! Чтобы любой распорядитель полетов мог отследить меня и настучать за пару золотых в Штормград? — О, ты так уверен в том, что тебя ищут? Не то чтоб адмиральский сынок не был большой шишкой, но… ладно, я молчу, — заметив хмурость на его лице, ответила танцовщица. — Просто… мне ли не знать, что такое странствующие торговцы и навьюченные караваны? Если они осмеливаются на переход через Пылающие степи и Бесплодные земли, значит, выгода перевешивает риски, а ни одна законная торговля таких выгод не имеет. — Да. Я не удивлюсь, если они намеренно идут через дворфов. — Значит, завтра мы свяжемся с везущим контрабанду караваном? — без особого энтузиазма спросила Гвен. — Здорово, правда?.. О, брось, Гвендолен! — вздохнул юноша, когда артистка от него отвернулась. — Ваша труппа ни разу не платила налогов в королевскую казну, и тебя это совершенно не колышет! — Я как-то не задумывалась о налогах, когда голодала по целым неделям. — Не задумывайся о законности вовсе — и ни дня не пройдет, чтоб ты голодала, — уверил Ровэн. — Я обещаю. — Это обещание не сделает тебя преступником? — По мне так всё, что вытворяет сам король со своими подданными — одно большое преступление, — вспомнив бедность местных работяг и невежество запуганных грядущими войнами старух, ответил Элиас. — Если я намереваюсь сделать всё, чтоб не уподобиться ему с его сворой, значит, я далек от преступности так же, как ты далека от деревенских девок. — А они тебе чем-то не угодили? — прищурилась Гвен и вдруг встрепенулась, подергивая плечами. — Н-наверняка завтра весь молодняк Приозерья с-сбежится тебя провожать. В первый день ты так вскружил им головы… — Не то чтоб там было что кружить, — состроив недовольную гримасу, огрызнулся юноша. — Если я трезв, то в их компании меня в сон тянет, а если пьян — то годится любая компании, не обязательно девичья… Ты что, замерзла? Гвен действительно трясло от холода. — Д-да уж… П-пойдем лучше к Брианне… П-поздно уже и холодно… — кутаясь в накидку, ответила девушка. Она так устала, что махнула рукой на опасность предстоящего пути и больше не упоминала ни о каком законе.

***

Письмо первое «Ваше благородие, спешу сказать вам, что я узнала, куда направился балаган, с которым имел несчастие сбежать ваш сын. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы как можно скорее известить его о вашем негодовании и передать ваши требования. Амаранта»