Не запачкает грязь князей

Следующие месяцы были одной из лучших пор их нынешней жизни. Дни проводились в прогулках и пикниках — разгар лета, как-никак — а вечера посвящались шумным выступлениям, на которые Гвендолен не жалела ни фантазии, ни реквизита. Удача сопутствовала и полуэльфу, чьими пациентами стали разве что роженицы да глубоко занозившие руки ремесленники. Амаранта совсем освоилась в кабаке — ей было присуще везде, где бы она ни была, становиться центром хлопотливой хозяйственной жизни. Впрочем, не было ни дня, когда бы она задержалась на вторую смену — минута в минуту она покидала таверну и спешила к жильцам подвала, которые уже и не мыслили затеять ни одну забаву без ее участия. Это были дни, когда она неотрывно любовалась свежестью лиц друзей — особенно лицом Ровэн, когда он, молодцевато пускаясь в пляс вместе с танцовщицей, горланил пастушьи песни, заставляя свой раскатистый, обволакивающий слушателей голос отражаться от стен и эхом раздаваться по звенящему, как струна, воздуху, становившемуся густым от наполнявшей его сильной, неукротимой мелодии. Эл чувствовал себя свободным, как полевой ветер, и счастливым, как пёс, догнавший собственный хвост. Никогда еще его помыслы не были так наивны — однажды, засыпая в окружении друзей под сенью звездного небосвода, он подумал, что мог бы приголубить целый мир у своей груди, а то и не один! И, как это нередко случается, ему казалось, что так теперь будет всегда.

***

Дело было к осени, когда дозорные на воротах заметили небольшой отряд всадников с отличительными знаками Альянса, приколотыми к плащам. Тяжело вооруженные латники сопровождали человека с непокрытой головой (вероятно, он хотел, чтобы его лицо хорошо видели), в чьих ухватках угадывался эмиссар. В общем-то, «эмиссара» в нем угадал бы разве что Элиас, а стромгардцы окрестили его королевской шавкой, и только самые толерантные из них — посланником. Разумеется, Седрику сразу же доложили об этом. Как бы ему не хотелось отдать приказ гнать делегацию к чертовой матери, он собрал в кулак всю свою дипломатичность и, приказав отпереть ворота, выехал верхом навстречу эмиссару. — Мне нужно видеть Галена Троллебоя, — бросив на градоначальника небрежный взгляд, возвестил тот. У Седрика, полагавшего, что разговор должен начаться с приветствий и, что важнее, самим Седриком, задергался правый глаз, но он поборол вспышку гнева и постарался ответить как можно более ровно. — Сэр Гален погиб во время ордынской диверсии Свет весть сколько лет назад. С тех пор городской совет передал управление Стромгардом мне. — Вам? — легкая усмешка тронула губы эмиссара. — Тем лучше, можно обойтись без обмена любезностями. Не обращая внимания на пошедшее багровыми пятнами лицо градоначальника, посланец протянул ему вынутый из дорожной сумки свиток, скрепленный несколькими печатями. — Я не знаю этого герба, — прорычал Седрик сквозь стиснутые зубы, рассмотрев восковую печать, следовавшую сразу же за печатью Альянса. — Он принадлежит Лиге Аратора. — Что еще за «Лига»?! Эмиссар смерил градоначальника взглядом, каким господа смеряют невежественных простолюдинов, и пояснил. — Наше объединение состоит из ваших соотечественников, осознавших необходимость союза с королевством Штормград. — Соотечественников? — хмыкнул Седрик и презрительно гоготнул. — Все мои соотечественники живут в городе за моей спиной! Никаких отбившихся от стаи дезертиров, променявших верность своей родине на королевские подачки, я не знаю и знать не желаю! — Ваши желания не имеют никакой политической силы, — возразил эмиссар. — Его Величество не одобряет раздробленности, способствующей ослаблению позиций Альянса в развернувшемся межфракционном конфликте… Его речь прервал едкий плевок, пущенный под копыта его скакуна. — В гробу я видал твоих величеств с их замашками! — рявкнул Седрик, и его конь вздыбился. — Альянс оказался втянут в очередную войну — так мне на это плевать! — Война, — повысил голос эмиссар, — обратится против вас самих. — Если Стромгарду и суждено пасть, то он падет таким же, каким и возвысился — свободным! — провозгласил Седрик, бросил запечатанное послание в дорожную пыль и демонстративно развернул лошадь крупом к делегации, намереваясь вернуться в черту города и приказать запереть ворота, но представитель Лиги приехал не за тем, чтобы терпеть подобное своеволие. Эмиссар обернулся к сопровождающим его латникам, кивнул на градоначальника и усмехнулся: — Посмотрим, достоин ли Стромгард своей свободы. И в ту же секунду пять копий пробили парадную форму Седрика, выбив изуродованное тело из седла.

***

Слишком поздно до Элиаса дошли вести — он не успел. Не успел убедить городской совет встретить делегацию с подобающей учтивостью. Не успел отдать гарнизону приказ сложить оружие. Не успел уговорить ополченцев придержать коней и выслушать те условия, на которых Стромгард должен был перейти к Лиге Аратора. Не успел выступить на городской площади с призывом к спокойствию — у него хватило бы авторитета, он уверен. Не успел спасти Седрика и тех дозорных на стенах, что обратили пушки против конников. Не успел. И на следующий же день Стромгард пал, когда гвардейский полк Лиги взорвал ворота и оккупировал городские улицы. Трупы мужчин, напоившие мостовые своей кровью, панический ужас вопящих женщин и плач осиротевших детей — вот и всё, что осталось от Стромгарда только потому, что Элиас не успел. Но страшнее всего было то, что он не успел сбежать. Резня застала его оторванным от остальных — Эл покупал патроны для охоты на равнинных канюков, когда снаружи послышались крики, а мимо оружейной лавки пронесся смертоубийственным смерчем конник. Приникнув к стеклу, Ровэн, затаив дыхание, оглядел запруженную вражескими солдатами улицу и узнал то, что в академии называлось «кавалерийским набегом». Это был один из самых стремительных и безжалостных маневров, применяемых к гражданским. Хуже был только ордынский рейд, опустошавший всё на своем пути. К вечеру, когда на городской ратуше было водружено знамя Лиги Аратора, а вся верхушка власти — обезглавлена, солдаты ушли, оставив в гарнизоне небольшой пехотный батальон. О том, чтобы готовиться к освободительной войне, не могло быть и речи — для начала нужно помочь раненым и похоронить мертвых. Что касалось Элиаса, то он первым делом нашел остальных — полуэльф с Гвендолен уже вышли на улицы и, не без помощи вылезших из укрытий горожан, разгребали заваленные мертвецами переулки. Кухарка, переждавшая набег в подсобке, уговорила хозяина таверны вынести на расчищенную от тел городскую площадь столы и накормить тех, кому теперь не приходилось рассчитывать на домашний очаг и достойное пропитание. И без того небогатый город совсем обнищал, и скоро гарнизон Лиги, почувствовав себя полновластным хозяином Стромгарда, решил провести очередную чистку. Война считалась славным делом. К сожалению, слава эта затмевалась дороговизной военных действий — и любой город, вне зависимости от своего стратегического положения, должен был обеспечить войну как солдатами, так и провизией. Стромгард же, потеряв половину боеспособного населения — здоровых мужчин и женщин, которые могли не только держать оружие, но и кормить семьи, встал на грань голода. Основой его стали нищие, привыкшие перебиваться крохами и ржавыми медяками. Их и без того нелегкое положение усугубилось произволом опьяненных властью гарнизонных солдат. Все обитатели подвальчика — даже Эредрас, в спешке заканчивавший свой учебник — готовы были собрать рюкзаки и уйти, но что тогда будет с лежавшими под наскоро сколоченными навесами калеками? Как можно с чистой совестью пройти мимо ряда могил, в которые легло столько хороших друзей и приветливых знакомых? Не в их силах было вернуть мертвых, зато они могли позаботиться о живых. Ту вину, что неподъемным грузом легла на плечи Элиаса, было легче снести, когда он видел, как идет на поправку лишившийся во время набега руки горожанин и как наедается досыта сирота. Амаранта, как и прежде, каждый день навещала их, но теперь, если она засиживалась допоздна, ее не отпускали одну. Однажды, проводив кухарку до кабака (который, кстати сказать, стремительно разорялся), Эл, привыкший к тишине пустынных улиц, встрепенулся как от мороза, заслышав хриплый, скрипучий голос, кричавший от боли. Меньше всего сейчас хотелось ему нарываться на проблемы, но пройти мимо этого вопля было невозможно. Завернув за угол дома и пробежав несколько переулков, Элиас остановился как вкопанный — пьяный солдат, бранясь, бил ножнами наотмашь попрошайку. — Развелось отребья… — бормотал пехотинец, покачиваясь. — Ублюдки… Вырезать подчистую таких вшивых выродков как ты, чтоб не мешались под ногами честных людей — и… ик!.. скормить свиньям… Хоть будет что пожрать кроме баланды… — Ты в своем уме?! — окликнул его, наконец, Ровэн, переборов страх прогневить гарнизон и стать причиной очередной резни. — Он же живой человек, как ты и я! — Не мешай меня с этой грязью! — рявкнул пехотинец и, отпихнув попрошайку носком латного сапога, повернулся к юноше. — А, могильщик… — присмотревшись к лицу Элиаса, которое он часто видел на кладбище, ухмыльнулся солдат, нетвердой походкой прошествовав к нему. — Уноси ноги, могильщик — а не то придется рыть яму под свой… ик!.. собственн-н-ный гроб… — Пожалуйста, возвращайся в гарнизон, — шарахнувшись от перегара солдата, попросил Эл. — Ты пьян — тебе нужно проспаться. — Я?! — взревел пехотинец и икнул. — Пьян?! Д-да-а! Я пь-пьян! Но я не закончил с вон тем мешком дерь… — Перестань! — перебил Ровэн и оттолкнул солдата от закутанного в лохмотья нищего — тот не мог даже встать. — Он ничего тебе не сделал! — Ты что… — опешил солдат. — Дерешься?! Со мной?! ДЕ-РЕШЬ-СЬ-СЯ?! Меч выскользнул из ножен и лезвие, свистнув в воздухе, полоснуло неудачно увернувшегося — в таком-то сумраке — Элиаса по плечу. Юноша вскрикнул от боли и отпихнул солдата, который, проиграв неравный бой с алкоголем, не удержал равновесия и завалился на него. Последовавший за этим жалобный лязг стали и жуткий всхрип заставили Ровэн побелеть от ужаса — солдат налетел на свой собственный меч. Вот и всё, подумал Эл, оседая на землю. Оставшуюся половину города вырежут в назидание тем, кто посмел угробить верноподданного Альянса… — Покойник, — констатировал, держась за отбитые ребра, попрошайка и склонился над Элиасом — тот, теряя сознание, повалился в грязь, чему поспособствовала, наравне со страхом, стремительная кровопотеря. Нищий, прищурившись, увидел располосованное плечо юноши и охнул. Он не успеет привести помощь — ныне лежащий ничком солдат постарался надавать ему по почкам так, что пока несчастный доковыляет до медика, этот молодчик уже истечет насмерть. Впрочем, есть одно средство. Попрошайка взял в руки обагренный кровью меч и подполз к костру, разведенному под покровом ветхой крыши полуразваленного окраинного домишка — если бы не этот костер, гарнизонная сволочь и не заметила бы его. Теперь же тлеющие головешки, может, спасут парню жизнь. Зарыв лезвие в угли, нищий разорвал насквозь пропитавшуюся кровью рубашку Ровэн и оголил глубокую рану. — Надеюсь, ты ничего не почувствуешь, парень, — вздохнул он и, зажмурившись, приложил раскаленное лезвие клинка к ране. В ноздри ударил запах горелого мяса. Отшвырнув клинок, он попытался оттащить Элиаса от солдата, но пришлось бросить это гиблое дело — одному ему не сдюжить такую здоровенную тушу. Благо, почти весь город знал Ровэн в лицо, и нищий был не исключение. — Голубок-то твой беспамятный у дороги валяется, — прохрипел попрошайка танцовщице, отпершей ему подвальную дверцу, к которой он ковылял с добрый час. Гвендолен знала, что ему ни к чему было врать, но когда хирург пришел к месту происшествия, единственным, что подтверждало слова попрошайки, были несколько луж крови.

***

Голова была так тяжела, будто ее налили свинцом. Спина страшно затекла, но пошевелиться не было никакой возможности — тело, казалось, сковали цепями. Эл глухо заныл, когда его окатила кадка ледяной воды. — А ну отвечай, кусок дерьма! — донесся до него, как издалека, громкий голос. Оскорбление полоснуло сознание, но юноша слишком ужасно себя чувствовал, чтобы поднять голову и посмотреть на того, кто так любезно к нему обратился. Дыхание сперло — резкий удар под дых заставил Ровэн поперхнуться заглоченным воздухом. Он опешил и открыл глаза только для того, чтоб зажмуриться — в зрачки ударил яркий, неприятный свет. — Что, подвальная крыса, боишься света?! Еще один пинок — на этот раз по голени, привязанной к ножке стула. Эл завыл от боли, прострелившей всю ногу от ступни до колена. Что происходит? За что… — Аргх! — вскрикнул он, когда голову оттянули назад за волосы, а шейные позвонки врезались в жесткую спинку грубо сколоченного стула. — Ну как, очухался?! — продолжал свои бессмысленные расспросы отвратный визг. — Мне повторить вопрос?! — ДА! — заорал Эл, когда тяжеленный сапог с той же силой пнул и вторую ногу. Ему пришлось выплюнуть из себя это слово вместе с кровью — видимо, его смачно хлестали по лицу всё то время, пока он был без сознания. — ДА?! ПОВТОРИТЬ?! На этот раз болевой терапии подверглись скованные за спинкой стула руки — по пальцам хлестнули увесистой цепью. — Кто тебе помог?! — В… чем?.. — дурея от боли, выдавил из себя Элиас, не узнавая своего голоса. Живот скрутило, когда поставленный удар одетого в кольчужную перчатку кулака въехал по желудку, и Эла вырвало. — Ах ты поганый засранец, — отплевываясь, зашипел голос, — еще и под идиота косить вздумал?! Ни за что не поверю, чтобы рядового Ниалса сумел прикончить такой выблядок как ты в одиночку! Еще несколько хлестких замахов, и Ровэн застонал в голос. Воспоминания о прошедшей ночи предстали перед его мысленным взором во всех красках, и он, заранее зная, что ему никто не поверит, прохрипел: — Я не убивал его… — Ну конечно, сучий сын! Наверное, ночной патруль по ошибке принял тебя за ту подлую тварь, что валялась возле его трупа! Ничего, скоро мы найдем и твоего пособника, засранец! Избиение продолжалось до тех пор, пока из глаз совершенно ослабевшего юноши не брызнули слезы. Ветеран нескольких войн, достойнейший человек и верный боевой товарищ — вот кого он лишил жизни, по мнению омерзительного, визгливого голоса. «Ветеран?.. Достойнейший?.. Товарищ?..» — вспоминая ту пьянь, что безжалостно колотила ножнами беспомощного попрошайку, повторил про себя Эл. И расхохотался. Скрипучий, захлебывающийся льющей из носа кровью вперемешку с солеными, евшими глаза слезами бешеный хохот сотряс все его тело, и вспышки пронзительной боли напополам с яростными окликами не могли заставить смолкнуть лютое, глумливое гоготание. Эл чувствовал себя распятым на этом проклятом стуле. Он думал о том, что теперь ему точно что-нибудь отрежут в отместку за такую наглую насмешку, но ему стало так горько от неправды, в которую свято верил его мучитель, что юноша не мог остановиться. Затекавшая в сапоги рвота, что катилась по трясущимся от судорожного смеха ногам, и струившаяся за ворот рубашки горячая кровь выбили из пленника остатки здравомыслия — он казался себе настолько униженным и жалким, что было смешно до колик. Стул толкнули и Ровэн рухнул набок. Пробившая ушибленную голову боль принесла вожделенное забвение, и первый в его жизни допрос окончился ничем.

***

Дело поручили сержанту Макчист — женщине, известной своей исполнительностью и добросовестностью. Ее лицо не раз омрачалось при прочтении протокола допроса. Как и ожидалось, подозреваемый не признал вину, а это очень затрудняло дело. Анатомы, осмотревшие тело рядового Ниалса, предоставили сведения, которые бросали тень на репутацию всего пехотного батальона. Напоровшийся на собственный меч пьяница мог подорвать авторитет Лиги, но убитый в переулке в ходе неравной битвы солдат и повешенный за совершенное злодеяние раскаявшийся преступник — это подвело бы множество добровольцев под присягу королю. Что еще хуже, к сержанту, обосновавшейся в тюремном блоке Стромгарда, с самого утра заявилось с дюжину просителей, тычущих ей в нос ходатайствами и прошениями. Припугнуть бы их всех как следует, но сэр Максимус Адамс, возглавлявший Лигу с самого ее основания, приказал добиться перехода Стромгарда под власть Альянса как можно меньшей кровью — они учинили достаточно расправ при захвате крепости. — Элиас Ровэн, Элиас Ровэн… — перебирая одно ходатайство за другим, бормотала Макчист. Имя казалось ей знакомым — она знала одного Ровэн, но быстро отогнала от себя мысль о возможной с ним родственной связи найденного вчера патрульными парня. — Курт, ты знал, — обратилась она к проводившему допрос капралу, — что в нашу клетку попалась важная птица? — Никак нет, сержант! — гаркнул рябой капрал. — Как он выглядит? — Как редкостный плут и исключительный прохвост, сержант! — Интересно… — протянула женщина. — О нем отзываются как о примерном гражданине… — Стараются выгородить перед вашим праведным судом, сержант! — Может, и так, но если мы определим ему высшую меру наказания, это может спровоцировать ненужные волнения… Макчист отвернулась к окну и задумалась. Сослать на каторгу? Ближайший рудник находится за много миль отсюда, будет немало шансов устроить ему побег. Хороший конвой, конечно, пресечет любые попытки к бегству, но с нынешним армейским недобором каждый солдат на счету. Какую можно извлечь выгоду из сложившейся щекотливой ситуации? — Снабжение обходится нам недешево, — вслух произнесла Макчист. — Можно назначить залог в сотню золотых. — И отпустить подозреваемого, сержант? — удивился Курт, подаваясь вперед. — При условии, что он присягнет на верность Штормграду и поклянется содействовать распространению нашего влияния на своих соотечественников, — кивнула женщина и усмехнулась. — В холле должна была остаться одна из просительниц — она обещала дождаться моего ответа. Пойди и извести ее о сумме залога. Так и быть, я не буду устанавливать срок его внесения в казну — проявим милосердие к бедной девушке. — Что прикажете после этого, сержант? — Добейся от подозреваемого признания наших условий и неукоснительного им следования, — Макчист еще немного подумала и добавила. — Любыми средствами. Сообщи девушке, что, уплатив залог, она получит своего дружка живым и даже целым… а о невредимости умолчим. Курт растянул толстые рваные губы в усмешке. Выбивать признания было его любимым делом.

***

— Откуда мне взять такие деньги?! — воскликнула Гвен, услышав о величине залога. Капрал, оглядев ее с ног до головы, пожал плечами: — С такой-то смазливой мордой? Поверти задницей в казармах — отымеют пару раз и соберешь всю сотню в один заход, ха-ха! Танцовщица отшатнулась от него, ее сердце упало в пятки. О милосердный Свет!.. Она затравленно оглядела холл тюремного корпуса, бросила взгляд на жуткую усмешку солдата и пулей выскочила наружу. — Ему там плохо, — шептала она всю дорогу до подвала. — Ему там очень-очень плохо… Раз уж мне так плохо, то ему еще хуже… «Соберись, Гвен, соберись! Всё пропало, если ты не возьмешь себя в руки и не отыщешь где-нибудь сто золотых! Надо продать всё, что есть… да кто ж это купит?! Нынче только солдаты могут позволить себе сорить деньгами! Где ты найдешь сто золотых, Гвендолен?! Как ты столько заработаешь, Гвендолен?!» Когда она дошла до Эредраса, она уже ревела в голос. В груди как будто зияла огромная, ничем не заполнимая дыра — мысли о том, что предстоит пережить Ровэн, если она не выплатит залог, полностью опустошили ее. — Я хочу к нему! — вопила танцовщица, вцепившись в лацканы халата хирурга, пытавшегося привести ее в чувство. — Я хочу к нему, Эредрас! — Тогда успокойся! — воскликнул полуэльф и как следует встряхнул девушку за плечи. — Вытри слезы, выпей стакан воды, а затем позови всех, кого знаешь, сюда. Так мы вызволим его оттуда скорее, чем если ты будешь биться в истерике. На просьбы Гвендолен откликнулось не много стромгардцев. Те, кто сегодня осмелился походатайствовать, готовы были идти до конца, но десятки тех, кого она считала друзьями, захлопнули перед ней двери, струсив перед неприятностями, которые могли последовать за их содействие подозреваемому в убийстве королевского солдата. «Просто так человека не арестовывают» — отнекивались они, разбивая сердце Гвендолен вдребезги. Амаранта, услышав о залоге, пришла в похожее отчаяние. Она порывалась рассказать обо всем Виктору и попросить его помощи, но танцовщица категорически отказалась от этой затеи — Элиас не простил бы кухарке такого малодушия, да и, к тому же, неизвестно, чего потребует Виктор взамен. В конце концов хирург и девушки оказались не единственными, на чьи плечи легла эта забота. Мэйсон, Сэм, Том, несколько подмастерьев, даже уличные пройдохи решили тратить деньги лишь по самой крайней надобности и откладывать столько монет с любого своего дохода, сколько возможно. Не погибни Джаннос во время кавалерийского набега Лиги, он, несомненно, тоже помог бы чем смог. Стромгардцы не понаслышке знали о своих тюрьмах — будучи арестованным, невинный человек мог запросто сойти с ума, а виновный легко соглашался на виселицу. К сожалению, в руках умелых извергов первый быстро признавал себя вторым.

***

Эл вскоре узнал, что свиноподобное существо, составлявшее ему денно и нощно компанию, зовут Куртом. Как считал Курт, любой кретин, глубоко убежденный в невозможности присягнуть на верность недостойным людям, поменяет свое мнение на противоположное, стоит ему только подать на завтрак раздавленных тараканов и конское семя. Как считал Эл, эдакая экзотика лишь свидетельствовала в пользу первоначального мнения данного кретина. Тараканы были еще ничего — белок в чистом виде, так сказать — но вот с конским семенем явно вышел перебор. Что до тумаков и брани, то столько грязных приемчиков и не менее грязных слов, сколько Ровэн узнал за время своего пребывания здесь, он не слышал и в стенах академии. Единственным, что беспокоило его, была скука — та самая скука, что усыпляла его в карцере, теперь стала неусыпной. Приходилось горланить кабацкие куплеты, заменяя каждое бранное слово на «Курт» до тех пор, пока разъяренный капрал не отправлял его достаточно мощным ударом в забытье. Как бы ни жег его за это стыд впоследствии, но за время своего заключения Элиас ни разу не вспомнил ни о Гвен, ни об Амаранте, ни об Эредрасе. Ему доставлял нестерпимую боль сам процесс мышления, не говоря уж о процессе вспоминания чего-либо. Все свои силы приходилось направлять на то, чтобы не соглашаться на сулившую ему освобождение подлянку, кусать себе пальцы, тянувшиеся к проклятому договору, и ни за что, ни под какими угрозами, не кивать, когда задается ненавистный ему вопрос: — Готов ли ты присягнуть на верность Его Величеству? Он не для того сбежал из дома, не для того прошел бесплодные пустыни и болотистые топи, не для того похоронил столько друзей, чтобы кивать. Кивок означал стать причастным к преступлениям, совершенным под знаменами Альянса и уподоблявшим его Орде. И Элиас мотал головой. Сутки напролет сидел прикованным к стулу — и мотал головой. Чесался от заведшихся за шиворотом блох — и мотал головой. Рыдал, как маленький, когда крысы заползали в брючины — и мотал головой. Ему было страшно вспомнить о тех, кто остался снаружи, и подумать о том, как его упрямство сказывается на них. Единственной отдушиной было знать, что из всего тюремного корпуса занята лишь его камера — в противном случае, пока он орал во всё разодранное горло приходившие на ум песни, его бы пытался заткнуть не только Курт. Рано или поздно всё это закончится. Откажет печёнка или разобьется голова, отбитая сапогами — так или иначе, всё закончится. Он умрет с мыслью о том, что крыса и та подохла бы с большим достоинством, и всё закончится.

***

Дура. Она не должна была торопиться — вот что ей потом скажут. Она не должна была в одиночку отправляться к тюремному корпусу. Она не должна была забывать об осторожности и так громко звенеть деньгами. Но кто же знал, что все так обернется? Кто же мог предугадать, что она, исхудавшая и осовелая, испытает такой прилив сил, когда вытряхнет из мешка и пересчитает монеты? Кто же мог представить, что, запрыгав от радости, она сгребет золотые обратно в мешок и понесется, что есть духу, к нему? А на полпути споткнется о поставленную подножку и, крича от боли, когда ее хрупкие стройные ножки переломают тяжелые удары стального лома, схлопочет по лицу и выпустит из рук, вцепившихся в мешок, единственную надежду на освобождение любимого. Впрочем, тогда ей стало не до него — тогда, скуля, как побитый щенок, она, охая от боли, перевернулась на живот и, цепляясь побелевшими от напряжения пальцами за выступавшие булыжники мостовой, отползла с дороги под укрытие ближайшего покосившегося барака, мечтая лишь о том, чтобы избавиться от ног, которые беспомощным крошевом переломанных костей и разорванных жил волочились вслед за ее маленьким исхудалым тельцем. То блаженство, которое она испытала, когда нашедший ее полуэльф ввел обезболивающее, она не испытала бы и при встрече с Элиасом.

***

Письмо шестое «Ваше благородие, я заслуживаю того гнева, которым вы награждаете мою некомпетентность. Глупая кухарка — вы верно подметили. Прошу, позвольте мне загладить свою вину. Либо я вернусь в ваш дом вместе с вашим сыном, либо не вернусь вовсе. Амаранта»