Бета

— Хлоя! — альфа выкрикивает её имя, стоит только заметить тонкую фигурку в коридоре. От этого дёргается Чонгук. Он не знал, что альфа тоже в библиотеке. Сам он заскочил снова в свой любимый уголок, где его никто не видит, и можно спокойно таскать с полок книжки и не бояться, что его застукают или как омежку позовут к хозяйке. Хотя на этот раз слишком любопытно бете. Зачем же могла понадобиться в этом месте хозяйке та дрянная девчонка? Вот Чонгук и следит между книжек, тихо крадётся, чтобы не заметили. — Да, госпожа. — Садись, читай. Хозяйка даёт ей книгу в руки, и с места Чонгука прекрасно видно молодое лицо, которое захватывает недоумение. Хлоя держит небрежно книгу, хлопает глупо глазами и всё никак не может поверить в приказ. — Я могу сделать вам приятно, но читать… — У меня устали глаза от этого мелкого шрифта, читай! Альфа рычит в нетерпении. Она потирает виски и массирует шею, откидываясь в своем кресле. Её не волнует, что омеге некуда присесть. Та садится прямо на пол, у ног альфы и медленно, с запинками начинает читать почти по слогам. У Чонгука корёжит слух. Он сам не пробовал вот так вслух произносить слова, но разве можно так глупо выглядеть, читая книгу? Он уже хочет уйти в свое укромное место, как альфа с силой вырывает книгу из рук омеги. — Такая элементарная просьба, Хлоя! — Я не виновата, что ваш любимый Сокджин больше не может вам читать. Я плоха в этом, но намного лучше него в постели, — Хлоя говорит звонко, едко. Каждое её слово проходится пилой по самой корке мозга. Она елозит по нервам, растягивая их до самой натуги, словно готова к тому, что у всех должны лопнуть барабанные перепонки, но ломается кое-что другое. Терпение госпожи, которая размашисто даёт пощечину такой уничтожающей силы, что Чонгук невольно ахает из своего укрытия, прикрывает рот, но поздно, его заметили. Он не был воспитан правильной омегой, потому что не был ею по своей природе, но многое из его поведения было вычерпнуто из той среды, где он работал. Часто ему приходилось смотреть за скотиной чуть более богатых соседей, и потихоньку он приучался общаться с теми, кто выше его по статусу. Пусть соседи не были настолько богаты и высоки по сравнению с альфой, но Чонгук и без этого прекрасно знает, что нельзя таким тоном говорит с ней. Он не образец в плане общения, сам совершал много ошибок, его глупый язык предавал и не раз, приходится порой его прикусывать, но повышать голос на неё он не смел. — Чонгук, можешь выйти из своего укрытия, — на удивление тон альфы ровный. Девушка не позволила ни одному мускулу дрогнуть на своём лице, это поражает и пугает бету, потому что сейчас он тоже повинен за то, что стал свидетелем этой сцены. — Сядь мне на колени, Чонгук. Чонгук начинает булькать, что он тяжелый, но затыкается, глядя на взгляд альфы. Он чёрный, истинный гнев, он таким чистым ещё ни у кого во взгляде не был, и внешнее спокойствие только нагнетает её грозный тон, потому что только посмотрев в её глаза, можно понять, сколько власти там и силы, как она может свалить с ног лишь одним дуновением, стоит только гневу проявиться хотя бы в одном движении. Смотря в смоль её сильных эмоций, в зеркало души, Чонгук присаживается, чтобы не касаться её, сильно не опираться и желательно не дышать. Хлоя всё ещё держится за свою щёку, оскорблённо откинувшись на полу, она уводит взгляд и цепенеет от того, что разозлила госпожу. — Посмотри на меня, Чонгук, — она пальцами задевает подбородок беты и специально заставляет смотреть себе в глаза. — Ты боишься меня? «Не боюсь», — думается Чонгуку. Он видит в ней нечто иное, чем все остальные, прекрасно знает, что должен быть осторожен с каждым словом и даже действием. Только не боится, никогда. Не тогда, когда видел её в минуту слабости и считает, что не тот поступок самый хрупкий, когда она позволила ему вторгнуться в свое тело. Это она позволила ему молчаливо и неизменно властно, а тот момент, когда она позвала Хлою к себе в покои, чтобы доказать свою статусность. Никто не сомневается в её величии больше, чем она сама. Невозможность поверить в свои возможности поселил в ней ещё Хосок, а Чонгук своим незакрывающимся ртом подлил масла в огонь, а теперь он не может ей соврать, но правду тоже нельзя произносить. — Вас боится каждый в этом особняке. Вы моя госпожа, вы заплатили за мою жизнь, поэтому я должен говорить вам только правду. — Мне кажется, Хлоя собрала слишком много привилегий и теперь распоясалась. Как ты думаешь, её стоит наказать? — она снова поглаживает тело Чонгука, что тот ощущает себя так странно, потому что он не привык к настолько собственническим касаниям, которые ласкают его и в то же время говорят: «Моё». Его никогда не хотели присвоить, он и не знал, что когда-то испытает подобное чувство. Оно новое, но в то же время ему нравится. Это приободряет, хочется невольно получить ещё ласки, мурлыкать даже и подстраиваться под чужую руку, но пока у Чона только мурашки от её пальцев, что перебирают его волосы. Ему нравится, как она сжимает его талию, гладит его ноги все ближе и ближе к члену, что вылетает из головы, что ему вообще задавали вопрос. Чонгук смотрит вниз, как его сжимают выше колена, и выдаёт случайно слишком громкое «Гх» на выдохе, который пытался подавить в себе. — Наказать? — Чонгук пытается вспомнить значения всех слов на планете, но почему-то его сейчас так мажет в странном дурмане, и каждый звук кажется незнакомым в очередном слове. Хочется прикрыть глаза, но девушка снова поворачивает его голову и заставляет смотреть в глаза. Такие чёрные глаза. Чонгук понимает, что ещё не скоро сможет их увидеть, потому что считается верхом дерзости смотреть хозяйке прямо в лицо. Она играет с его ногами, царапает прямо у паха его штаны, сжимает член уже открыто, забавляется как мягкой игрушкой, тискает парня, что Чонгук успевает смутиться, чувствуя себя глупо под её взглядом. — Да, как мы её накажем, Чонгук? — Простите, — Чонгук боится сказать то, что у него в голове. «Отрезать ей сиськи!» — вопит его больной разум, и почему-то в этом восклицании бета слышит даже голос Джина. Он вспоминает его яркие диковатые глаза и уверен, что этот омега правда мог бы такое сказать. От этой мысли Чонгук улыбается скромно, что можно истолковать неправильно. Альфа склоняет голову в неподдельном интересе, смотрит на лоб Чонгука, будто сама пытается узнать, что творится у него в голове, а тот просто возвращает свой взгляд к её задумчивому лицу и решается даже наглее наклониться прямо к уху, опускает обе ладони ей над грудью, пальцами вцепляясь в ткань, чтобы робко прошептать. — Для неё нет большего наказания, чем лишить её вашего общества на неделю, другую. *** Он знает, что это всё равно не усмирит девчонку, но почему-то не хочет вредить. Чонгук не смог бы сказать, чтобы с ней были жестоки, потому что кажется, что подобное наказание могло опуститься и на него. В ответ госпожа улыбается. Сдержанно, больше выказывает внутреннее спокойствие, которое проявилось под ушедшим гневом. — Вон, — она говорит Хлое почти ласково. Смотря, как она покидает помещение с радостью, Чонгук сжимает губы и хмурится, желая сказать ей гадость в спину, но сдерживается. На это обращает внимание альфа, она пальцем разглаживает складку между его бровей. — Ты похож на воинственного тушканчика. Чонгук не знает, как выглядит это животное, это вводит его в ещё больший ступор, потому что кто такие эти тушканчики. Он знает много животных, только вот теперь хмурится ещё сильнее. Книга про это животное точно есть в этой библиотеке, а значит нужно просто встать и найти. Он делает пометку узнать о её словах побольше, а пока, выныривая из своих мыслей, он слышит смех. Простой девичий смех, и не сразу понимает, что хозяйка искренне смеётся. Она подносит кулак ко рту, чтобы его прикрыть, плечи трясутся, а вторая рука всё ещё почёсывает его затылок, от чего веки начинают наливаться сонливостью. — Ты можешь защищать меня сколько угодно, но ты тоже бываешь милым. — Потому что милым может быть кто угодно, вы снова ограничиваетесь только признаками пола, когда я не привязан ни к одному из стандартных рамок поведения, потому что не являюсь омегой или альфой. Вы тоже милая, когда улыбаетесь. С альфы словно тут же снимается дымка радости, уголки её губ опадают вмиг, все мышцы лица расслабляются, и она становится слишком серьёзной. Чонгук чувствует, что снова перешёл черту. Он постоянно не может просто молчать, быть покорным зайчонком, чтобы его уже отпустили и не трогали. Он продолжает вместо этого сидеть на чужих коленях, ему начинает это нравиться, хотя девушка под ним уже очевидно устала, когда начинает его пересаживать по-разному. — Я помню, что ты считаешь, бета. Дело не в моём воспитании, а в тебе. С самого начала ты не показывал своих эмоций передо мной. Всегда непроницаемый, зато знаешь про других слишком много. Чонгук, как часто ты думаешь о себе? Чон снова нахмурился. Он был собой только рядом с Джином и коровками, хотя даже омега не видела, что Чон переживает больше обычного. Возможно, он просто привык, что ему не с кем делиться эмоциями, и просто сохранял это внутри. Он живой, внутри у него происходят порой целые ураганы и цунами из противоречий. Он никогда не думал, что не позволял себе это выпускать, особенно перед хозяйкой. — Совсем недавно, когда вы выгнали меня утром из спальни, я ощутил себя одиноким в этом доме без Джина. До этого я даже не думал о своих чувствах, всё просто происходило и всё, этот дом был похож на загадку, которую было интересно разгадать. — Разгадал? — альфа похлопывает его по заднице, это Чонгуку не нравится, поэтому он молча встает, чтобы нежно посадить ее на свои колени. — Это всё перешло в трудную задачу, которую будто невозможно решить. Альфа начала вырываться из его рук, брыкаться, а Чонгук только держал, потому что руки крепкие, да и сопротивляется девушка не сильно, из побуждений сохранить свою гордость, не более. Он начинает её гладить осторожно, вспоминает, как ей нравилось в постели, каких именно мест он касался, и девушка правда притихает. Сидит, правда, с ровной спиной, воротит нос, не подаёт вида, что приятно, но не наказывает бету, из-за чего Чонгук позволяет себе довольно улыбаться. — Слишком много себе позволяешь, бета. Вот, читай мне. Она наклоняется к столу перед креслом, где так и осталась лежать книжка. Чонгук берет её в руки, с удивлением понимая, что это любовный роман, и с озорной ухмылкой смотрит наверх на девушку. — Одно лишнее слово, и я тебя запру в клетке со львами. — У вас есть львы? — Чонгук прикусывает губу. Дурак, не сдержался от восклицания, он никогда не видел настоящих львов. Говорят, они больше человека, такие огромные как быки, возможно, даже больше. Они опасные, грозные, а еще рычат так громко. Он пытается потушить восторг во взгляде и тут же принимается читать, чтобы скрыть свою оплошность. Госпожа делает вид, что не замечает, ровно так же не замечает, как постепенно расслабляется и почти ложится в руки Чонгука, крепко засыпая из-за своего короткого сна ночью. * * * — Где этот дрянной мальчишка? — альфа злится. Она вся в бешенстве влетает в сад, где Чонгук копается в сорняках. Там очень жарко, он снял свою рубаху, чтобы она не прилипала противно к телу от пота, так он чувствует себя на своем месте, в этой грязи, в жару и делая тяжелую работу. — Не делай вид, что ты меня не заметил, — она встает над ним, загораживая солнце, её запах такой резкий, что после вдоха Чонгук чувствует, как сдавливает легкие. Альфа злится. Возможно, он неправильно истолковал её запах, но свои ощущения не самые приятные, когда он смотрит наверх, на её сжатые губы, волосы немного растрепались из туго заплетённых кос, в глазах чернь снова едкая, густая, похожа на отражение её запаха, когда хочется вычистить лёгкие от каждого вдоха рядом с ней. — Я вам нужен? — Что ты здесь делаешь? Где садовник? Боже, если узнают, что одна моя омега трахается со всеми слугами подряд, а другая копается в грязи, меня совсем перестанут уважать как альфу, — она с разочарованием вздыхает, добавляя в это еще и рычания. Получается отчаянная попытка поднять свой хилый дух альфы, но на деле она сдувается как шарик. Она трёт переносицу, кажется, словно у неё невыносимо болит голова, от этого она жмурится, качает головой и стискивает челюсть. Чонгуку приходится встать, вытереть руки о штаны и немного притормозить. В глазах резко темнеет, давно он не занимался подобный трудом, совсем забыл и расслабился, из-за этого его всё чаще посещают мысли, что он слишком хорошо живёт для своего бедственного положения и должен слушаться альфу. — Прошу меня простить, госпожа, я думал, что пока я вам не нужен, смогу хотя бы где-то пригодиться. Садовник стар, ему тяжело работать с некоторыми подкормками для больших растений и обрабатывать сорняки. — Если он не годится, нужно увольнять обузу, а не помогать, за что я ему плачу? — Нет, прошу вас! Садовник Чонгуку показался милейшим человеком, он не переживёт, если по вине беты уволят того, кто добросовестно уже столько лет делает свою работу. — Сейчас ты как никогда похож на омегу, — у альфы расслабляются плечи, уголки её губ дёргаются, а веки лениво опускаются. Теперь она больше похожа на усталую альфу, видно как ей всё уже надоело, Чонгук видит, что у девушки с каждым днём дел всё больше, что она вообще не зовёт омег в свою спальню, сама туда не всегда приходит, засыпая в своём кабинете. Чонгук понимает, что пучит глаза, жалостливо заламывает брови и выпячивает нижнюю губу. Какой ужас, он уподобляется здешним глупостям, но ему приятно, что хотя бы это вызвало улыбку госпожи. Бета замечает её оценивающий взгляд на себе. Обычно он не привык стесняться открытого верха, но когда так липко смотря на него, хочется прикрыться, вот и он робко мнётся на месте. — Я вам был зачем-то нужен? — Да, ополоснись и приходи ко мне в спальню. *** У девушки были ещё омеги, но многие из них, как он понял, не нравятся альфе, поэтому она выделила им другое крыло, чтобы не пересекаться. Чонгук не понимал столь глупой растраты своих сбережений, если сейчас, когда Хлоя наказана, он остался единственным, кто теперь в любимчиках хозяйки. Это так необычно для него, потому что он делал всё противоположное тому, что ему приказывали, дерзил и говорил лишнее. Он не закончил свою жизнь на виселице, а его прямо на пороге встречает голая госпожа и прижимает жёстким поцелуем к стенке. — Как же я устала, — рычит она Чонгуку в губы. – Как же мне надоело. Решаешь проблемы поместья, проблемы омег, проблемы кузена, а взамен мои же омеги меня не слушаются, - она голодно рычит Чонгуку на ухо и тут же кусает мочку. Чонгук неожиданно теряет равновесие, хватается за плечи девушки из-за подогнувшихся коленей, хлопает поражённо глазами, потому что сбивает с толку такая мощная волна мурашек от самой макушки до самого члена. По нему будто расползается река возбуждения, она едким туманом забивается в каждый уголок его рецепторов, от большого количества чувств кружится голова, их так много, что он неосознанно трётся о девушку и целует уже сам. — Делай как тебе нравится, Чонгук, помоги мне расслабиться, малыш, — она улыбается, показывая зубы. Парню нравится её напускная дерзость, как она легко отпускает ситуацию, по-взрослому принимая то, что сейчас будет происходить. Бета от этого хочет отключиться, не переживёт он ещё раз переполнения разных мыслей в голове, но первым же делом меняет их местами и прижимает к стене. Он большим пальцем давит на место, где выскальзывает её член, всё такой же весь влажный и гладкий, чувствительный, а бета почти с силой грубой берёт его в руку так, что альфа встаёт на цыпочки и выдавливает скулёж, глядя жалобно в его глаза. Так нравится бете, он целует жадно, а сам не двигает рукой по чужому члену, ухватив основание, он выпускает свой член из штанов и трётся головкой о верх её гениталий, путает смазку, целует мокро, кусает её губы и проглатывает скулёж и дрожь. Чонгук дичает на глазах, подхватывая девушку под коленями, толкает в стену ещё сильнее, грубее ударяя, чтобы прижиматься плотно членами и потереться медленно и оттягивающе. На грохот заглядывает охрана, смотря как липко отрывает свой рот от девушки бета, а та не может говорить, пока её член трется о чужой, выгибается, как никогда не делала, лишь бы больше контакт был внизу. — Всё в порядке? — Вон! Она закатывает глаза и кончает. Чонгук не может поверить, что так быстро, он почти не касался её, так что несёт к кровати, растопырив пальцы, он аккуратно поглаживает её ноги, раздвигая в стороны. Гладит кожу сначала вниз, потом вверх и целует в головку её члена аккуратно, смотря наверх. Её живот в сперме, так странно видеть это на девушке, но у беты зубы чешутся покусать её тонкую кожу, поэтому он удивляет даже себя, вытаскивая язык и томно слизывает все её выделения с живота. Девушка стонет, выставляет живот, выгибаясь. Не рычит, но на периферии сознания почти мурчит, клокоча своим привычным «Гр» в глотке. Чонгук склоняет голову, преданным псом разглядывает это удивительное тело, гладит, пальцами вжимается и не хочет останавливаться. Он видит, что её член постепенно начинает заново наливаться, поэтому он берёт в рот, склоняется и поднимает ввысь её бедра. Девушка ахает, цепляется то за простынь, то за его плечи, сгребает его руки за запястья и переплетает пальцы. — Масло, я приготовила рядом с кроватью. В ней жар печи кузнеца, сталь её души сейчас точно также хотят переплавить на кривые узоры. Такая горячая, что можно обжечься, но Чонгуку не страшно работать под палящим солнцем, его не ослепляет слишком большая яркость, поэтому он не останавливается. Растягивать её приятно, он не думал, что будет так сладко чувствовать как плотно сжимается она вокруг его пальцев, подтверждая свою чувствительность. Его пальцам хорошо, возможно потому что нега идёт от самой ладони вниз, к паху, которому хочется глубже, между её ног уже толкнуться наконец. Приятно, что эта девушка сейчас ломает перед ним всю свою привычную жизнь, пробует новое и двоим нравится. Чонгук понимает, что Хосок тоже был альфой, но сейчас ему так сладко толкаться в чужую задницу, нет мыслей о том, что отверстие совсем не для этого, потому что им двоим хочется, а иначе никак. Стоны пугают альфу, что она сначала пытается прикрыть свой рот, но Чон мокрыми пальцами за запястья разводит её руки и целует взамен этого, лижет ее рот и просто муркает «Мне нравится». Его никогда не спрашивали, что ему хочется, он не думал об этом до этого момента, когда после его слов альфа перестает стесняться и откидывает на подушки, тяжело дыша. — Ты ещё долго будешь свой палец толкать? Чонгук приостанавливается, смотря вниз и девушка понимает, что сказала что-то не так. — В тебе уже четыре. От Чонгука это звучит так горячо, вкусно, приятно, но альфа рычит не поэтому. — Тогда чего ты ждешь? — она смотрит снизу с примесью злости, включая грозную хозяйку. Её нервы кажутся самой милой вещью, потому что Чонгук видит, как раздвинуты её ноги, как член уже давно истекает смазкой, а сама девушка рычит, хотя это не действует на бету. Хочется еще подразнить, но Чон сойдет с ума, если не кончит, он даже не знал, что может быть настолько возбужденным. Он словно вот-вот взорвётся. Каждый вдох будто сейчас выйдет пламенем на выдохе. Ему жарко, но недостаточно, пот с него так не лил даже во время самой жуткой жары, но девушке нравится проводить по его влажному торсу пальцами. Толкается, целует, скулит. Чонгук никогда не чувствовал себя так неправильно и вместе с тем на своём месте. Нет бабочек в животе, зато тело предательски дрожит, а руки немеют от наслаждения. Ему хочется упасть на неё, и настал черёд девушки гладить нежно его по спине, проводить от поясницы к плечам и обратно. Чонгук знает, что такой большой для неё, широкий, мышцы его спины выделяются и напряжены в этой позе. Прекрасно видит, как девушке нравится и хочется в этот момент сказать, что быть слабой не порок, но Чон ахает, сглатывает густую слюну и стонет снова и снова, кончая для себя слишком внезапно. Он дёргается несколько раз, изо рта всё равно капает на неё капля слюны, но оба такие мокрые, что даже не замечают этого. Сходит дымка, быстро реальность настилается на сделанное, когда Чон смотрит в глаза девушки, а там испуг. Ей понравилось. Парень ждёт, что его оттолкнут, но ничего не происходит. Она продолжает смотреть на него, словно лицо беты и есть ответ на всё. Тишина давит, и как-то слишком неловко парень вынимает из неё свой член, смотря, как она жмурится от неприятных ощущений. Всё ещё вцепившись в руки друг друга, Чонгуку кажется, что если он сейчас её отпустит, то потеряет. Во время секса ему было всё позволено, но что после? Чонгук просто опускается на её губы, приземляется нежно, сначала не двигаясь, потому что её пальцы сжимаются. Стоит только ему подготовиться к тому, что сейчас его выгонят, она раскрывает рот сама и отдаёт ему поцелуй уже более спокойный и нежный. Она приняла то, что сейчас произошло, обнимает парня, позволяя ему тоже окутать в свои объятия. Чонгука распирает нежность, и он трётся сам головой о грудь девушки, муркает и хлопает глазами. Ему плевать, что ведёт себя как омежка, он так рад, что не оттолкнули, что принимают его нежность и сейчас так же взаимно обнимают, только почему-то альфа странно смеётся, поглаживая его по голове. — Ты сейчас так похож на омегу. — А вы на сытого кота, — Чонгук смотрит в глаза альфы, она более спокойна после секса, чем он. Такая все медлительно ленивая, улыбается также сдержанно и щёлкает бету по носу. — Я думала, ты опять будешь занудить о том, что мои мысли слишком ограниченны. «И это тоже» — подумалось Чонгуку. Исправить этот мир ему хочется так отчаянно. Он желает, чтобы действия были навязаны желанием, а не правилами этого мира. Все просто трусы, которые боятся выйти за рамки своих ролей, когда он не боится быть сейчас, например, радостным. — Спасибо, госпожа. — За что? — она приподнимается и садится, опираясь на спинку своей кровати. Чонгук остается снизу и смотрит наверх своими большими глазами. — Я недавно подумал, какая ужасная судьба меня могла ждать, но я здесь, и мне хорошо. — Неужели ты влюбился в меня, Чонгук? — она говорит беззлобно, легко и с улыбкой, но у Чона застревает воздух прямо в глотке. Его будто начинает душить понимание, что она права. Он влюбился. Он стал как все глупые омеги в этом замке, ведомые одной альфой и от этого у него начинает так больно скрести на душе, что он забывает ответить на вопрос. Он вспоминает Джина, сейчас он бы спросил у него совета, ведь тот, возможно, тоже не сразу влюбился в хозяйку. Его чувства казались чем-то лишним, жалким, а теперь Чон сам попался в эту сеть. Чем он отличается от этих безмозглых омежек? — Я могу быть свободен, госпожа? — робко спрашивает он в желании поскорее покинуть постель, где всё пахнет маслами и альфой. — Иди, Чонгук, — она выпускает его из своих рук, и Чонгук будто бы видит грусть в её взгляде, или ему хочется это видеть. * * * Чон не любил. Возможно, сейчас он ошибочно принял свою эйфорию за любовь, а на деле это всё такие же животные инстинкты, которые окружили его со всех сторон. Он не понимает, что это за ощущения, потому что не тянет к хозяйке, но стоит ей появиться рядом, притронуться, и Чонгук признаёт, что ему приятно, когда она его ласкает, обращается с ним аккуратно или по-собственнически. Гук заложник. Хотел сбежать из этого места, как только будет возможность, но теперь не хочет, скучает по обитателям этого дома и даже мечтает вернуться в чужую спальню, чтобы просто лежать в кровати. Он уже обмылся, освежился и ходит кругами около своей кровати. Эта комната ему чужая. Он бы сейчас пошел к Джину, но там не осталось и запаха омеги, словно специально избавлялись от любого признака присутствия этого омеги в доме. Чонгук теперь думает о запахах, как привык к ним, начинает чувствовать эмоции через них, как скучает по запаху альфы на себе после того, как помылся. Он подходит к зеркалу, трогая почти заживший след от метки Хосока. Гладит пальцами и представляет, что если бы это была метка госпожи. Он бы имел её запах постоянно, как щит, как успокоение, они бы чувствовали друг друга. Это была бы печать принадлежности, и уже никто не смог бы её разорвать. — Нет, — он обрывает самого себя, вспоминая, что сказал Джину о том, что всегда нам кажется, что в чужом теле проще. — Нужно ценить то, что есть у меня. Он вспоминает свою независимость от чужого рычания, от приказов и запаха. Он чувствует, что даже если это и любовь к альфе, она не из-за природы, гормонов или чего-то ещё. Это осознанные, взрослые чувства, потому что она такая интересная, особенная для Чонгука. Так приятно думать, что в тоненьком теле есть стержень альфы, который она позволяет ломать только бете, доверяет ту хрупкую часть ему, которую никому больше не показывает. Чонгук бежит обратно к альфе в спальню, боясь, что она снова может позвать Хлою и как в прошлый раз доказывать себе снова, что она властная альфа, поэтому врывается без стука и до испуганного крика пугает девушку. — Тебя розгами избить мало! — Я люблю вас, — вырывается у Чонгука, который смотрит на альфу, обнимающую саму себя на кровати. Она плачет. Она крохотная. Эта альфа такая маленькая, что может поместиться на ладошке. Она плачет тихо, видно только слёзы и грустный взгляд, притянутые к груди колени и бесконечное одиночество в этой большой кровати. Чонгук не так давно здесь, но чувствует, что плакать для неё не свойственно, наверное, поэтому она не знает, что ей делать, как скрыть свои эмоции и куда деваться от всего. Бета не знает, что именно довело её до такого расстройства, он не хотел бы быть причиной чужих слёз, особенно после того, как выпалил самую странную фразу в своей жизни, от которой альфа ещё сильнее всхлипнула. Несмело он приближается, боится, что его могут выгнать в любой момент, наказать за свою наглость, потому что без приказа садится на кровать и сгребает девушку в свои объятия. Она и правда очень маленькая, утыкается носом в грудь Чонгука, вздыхает и лёгким воробушком вся распушается в его руках. Чонгук в таком положении впервые, он не знает, как обращаться с девушкой в такой ситуации, гладит по спине, хочет спросить, что её гложет, но знает, что это личное. Он не должен лезть. — Я плохая альфа, — горько говорит она, шмыгая носом. Чонгук поражается, как аккуратно она плачет, что слёзки выглядят чисто, нос краснеет симпатично, глаза сверкают, а ресницы кажутся ещё темнее. Он не думал, что девушка такая красивая, но теперь знает, что неосознанно понимал, что она ему нравится. — Почему вы так думаете? — Хлоя… — пауза даёт Чонгуку придержать разочарованный выдох. Совсем не это имя первым он хотел услышать, это она чувствует тоже, как напряглись его плечи, поэтому она кривится и качает головой, тут же закрываясь от него. — Иногда, чтобы стало легче, нужно пожаловаться, — Чонгук стискивает чужие плечи, он прижимает её к себе ещё крепче, гладит по голове, по спине, по талии. Ему нравится, как в его руках чужое тело правильно умещается, её холодные пятки греются об него, нос трётся о плечо, она как маленький плачущий кокон рычит. Чонгук смеётся, просто не может сдержать свой смех. – Я что-то не так сделал? — Это всего один раз я позволила себе быть слабой, слышишь? – она кусает его за плечо, руками вжимаясь в его бока. Чонгук вздрагивает, даже восклицает, когда острая боль быстро пронзает его, всё тело от самой шеи до ног, а после так странно распускается жар, тепло и её запах словно надламливают в тонком сосуде, чтобы он ярким облаком оставался вокруг Чонгука. – Сегодня я застала Хлою в коридоре, она принимала члены сразу двоих стражников, а ещё трое были на очереди. Она мстила мне, знала, что я буду проходить сегодня там, она так хотела доказать, что не боится меня, может отомстить, и знаешь что? Ей правда это удалось. Начиная с того приезда Хосока и заканчивая сегодняшним происшествием, я всё больше чувствую, что в этом доме меня не боятся, у меня словно нет власти. Это выводит. — Это не моё дело, вам советовать, но почему вы её тогда не накажете за это поистине строго? Не накажете стражников? Поэтому они и не боятся. Альфа в ответ Чонгуку рычит, и у него прокатывается волна мурашек. Это оказывается слишком щекотно и он смеётся беззвучно, сжимая плечи альфы. — Ещё Джин… Я скучаю. Он читал мне иногда в библиотеке, порой развлекал меня разговорами за обедом. Он был самым преданным омегой из всех, я не думала, что буду так сильно в нём нуждаться. А теперь ещё ты… Она прикусывает губу и утыкается снова в грудь беты для глубокого вдоха. Она цепляется за него отчаянно, приближается, ёрзает, а Чон терпеливо ждёт, хотя ему очень интересно, почему девушка винит его, хотя причин может набраться много. — Просто знаешь, сначала Хосок, отъезд Джина, потом Хлоя, сука, перестала слушаться, а теперь ещё и ты не хочешь остаться со мной в постели, почему? Знаешь, меня так злит то, что я не могу любить своих омег. Моё положение не позволяет мне любить своих рабов, потому что это почти как испачкаться в грязи, но я привязываюсь, как сейчас, я знаю, что приходится быть жёсткой, скрывать свои чувства, не позволять себе нежностей, но мне так этого хочется, что я вот рыдаю как дура у себя в постели. — Я попросил уйти, потому что испугался того, как сильно мне это нравится. Я не омега, думал, не поддамся под все эти замашки и гормоны. Вы мне нравитесь. Она отталкивает его не резко, но сильно, чтобы посмотреть хмуро прямо в глаза. Она склоняет голову и словно не может осознать, что Чонгук и правда это говорит. Как инородные слова он одними губами произносит и касается пальцами своего рта. Удивлена, но не расстроена, она просто не знает, что теперь с этим делать, как и Чон. — Сначала мне нравилось, как ты пахнешь мной, нравится твой запах, хоть он и не такой яркий как у омег. Мне нравится даже твоя наглость, бета. Ты никто, низший слой, но почему меня так расстраивает то, что ты можешь достаться кому-то ещё? Я даже не могу тебя присвоить! – она тыкает в укус, который поставила совсем недавно. Чонгук касается этой ранки, из неё всё ещё выходит немного крови. — Вы поставили мне метку? — Немного куснула, — она пожимает плечами, отодвигаясь ещё дальше от Чонгука. Она глубоко вздыхает, быстро вытирая слёзы, её осанка выпрямляется, альфа приходит в норму, восстанавливая свой боевой настрой. Чонгук готовится, что его снова окатят грубостью, но она лишь устало смотрит на него. — И что мне с тобой делать? — Меня нельзя присвоить, но разве это красиво? Насильно забирать чужую волю? — Чонгук, я купила тебя на рынке, о чём ты? Она закатывает глаза и встает с кровати. Чон ёкает и тоже вскакивает, он забылся, хотел сказать совсем не так, он не про тело, которое сам же продал. — Я про душу, Хосок насильно укусил Джина, но это самое ужасное, что могло с ним произойти, потому что Джин… Вы же знаете какой Джин. Если задавить его волю и характер, то это будет совсем не он. Присвоить человека нельзя, но можно его добиться, получить взаимные чувства и ценить их, потому что они стоят большего, чем простой укус. Это настоящие чувства, не поддельные и не вызванные инстинктом. Вы не можете оставить мне метку, заставить делать то, чего я бы никогда не сделал, и я горжусь тем, что меня сложно поменять. — Идем за мной, — альфа умывается из кувшина и машет рукой. – Будем наказывать.