Хрупкий рай

29 июня 1942 года, 12:00 по московскому времени       В штабной землянке собрался окружком. Причиной внепланового сбора послужила радиограмма из Москвы. Николай и Лиза сидели рядом, напротив сидел хмурый Иван и ещё трое человек, которые разделяли настроение Косого. Старший политрук отряда — Михаил Дороненко — внимательно перечитывал шифровку; она была короткой, но человек с богатым воображением вполне мог услышать явное недовольство начальства. «Центр-Шатуну, Приказываем выходить в эфир не чаще двух раз в две недели. Контроль за частотой выходов поручается Камышу. Планировать и совершать диверсии только на важные военные объекты. Диверсию в Ладымере разрешаем. Главная задача на текущий момент — установление прочных связей с жителями деревень, также агитация и разброс листовок. Центр» — Натворили мы дел, — спокойно подытожил прочитанное политрук, отдавая шифровку Шишкину. Тот кивнул, побарабанив пальцами по столу. — Надеюсь, вы понимаете, что нас практически отстранили от работы! — Косой едва сдерживался. Он был в ярости. Радистка только вздохнула. — Они никого не отстраняли, Ваня, а всего лишь остудили твой пыл. Вот ты и бесишься. — Лиза права. Частые выходы в эфир могут только разозлить немцев, да и зажатие в капкан нам не особо нужно, — спокойно сказал Николай. Девушка только покачала головой: даже на собрании окружкома Камыш и Косой умудрялись чуть ли не подраться. Раздор в рядах их отряда играет на руку немцам. Хотя в какой-то степени Лиза больше поддерживала идеи своего друга. Она старалась заглушить голос, жаждущий убить как можно больше оккупантов и приблизить победу, но ей иногда приходило в голову, что такими методами выиграть войну с минимальными потерями нельзя. — Хорошо. Давайте подумаем над второй частью задания: в какой деревне меньше всего коллаборационистов? — прервал намечающую дискуссию Шишкин. — Ладымер мы исключаем. Это теперь дело людей Косого. — Борцы? — Нет, туда нам путь заказан после диверсии на склад продовольствия. Веркалы, думаю, подойдут в самый раз. «Далековато получается», — мысленно прикинула Лиза. — А что ты предлагаешь? — встрял Ваня, нервно барабаня пальцами по столу. — Может, мы заявимся сразу в Антоново и поздороваемся с фрицами? — Ну-ну, постучимся в кабинет ихнего полковника и вежливо предложим сотрудничество, — скопировав тон Косого, добавил Николай. Комиссар покачал головой. — Ладно, пошутили и хватит. А теперь серьёзно: установление прочных связей — очень рискованно. Осторожностью одной не обойдёшься. Этим должен заниматься тот, кто вызовет меньше всего подозрений. Обычно меньше подозрений вызывают девушки. Лиза, ты ничем не примечательна и вполне сойдёшь за местную жительницу. С тобой в качестве подстраховки пойдут трое. Пока это только идеи. Сначала Ладымер. Диверсию планируем на третье июля. Нужно, чтобы шумиха немного улеглась. Дальше будем решать по ходу, — слова Михаила Дороненко сразу же заставили присутствовавших посерьёзнеть. — Ещё вопросы есть? Предложения? — подытожил Шишкин. Все помотали головой. — Хорошо. Свободны.

***

3 июля 1942, 6:46 по московскому времени       В деревне было тихо. Солнце только недавно взошло, утренний туман был надёжным прикрытием для четверых, как тени скользящих вдоль окраины деревни. Их целью было одиноко стоящее на самом отшибе здание. Оно было окружено колючей проволокой и хорошо охранялось. С промежутком в пять-десять минут появлялись двое караульных, вооружённых «шмайсерами». Они вели себя довольно спокойно, по-хозяйски. Косой тихо присвистнул, поудобней перехватив винтовку: — Ишь, ходят, как гусаки. Пора им повыдёргивать перья. Сеня, на нас с тобой заграждение и установка подарочка. Паша и Стёпа занимаются фрицами. Работаем быстро и без лишнего шума. В общем, всё как обычно. Ни пуха! — партизаны кивнули и начали выполнять боевые задачи.       Всё шло по плану. Караульных без лишнего шума, перерезав каждому горло, устранили. С проволокой пришлось повозиться дольше. Белобрысый Сеня встал на карауле, пока Косой подкладывал под здание небольшой кусок взрывчатки. Пламя опалило шнур фитиля и быстро побежало к основанию. — Уходим, — четверо устремились прочь от здания, которое через полминуты взлетело на воздух. Залаяли собаки. Послышались крики и стоны. Косой оглянулся посмотреть на результат своего труда, как практически рядом с ними появились трое солдат с автоматами на изготовку. — Halt! (Стой!) — прокричал один из них. Степан сплюнул. — Вот же немчура поганая! — дальше всё закрутилось в диком танце: треск автоматов, бег к спасительной чаще леса, стон раненого, крики на немецком. Только через час, когда возбуждение погасло, Косой приказал остановиться и отдышаться. — Все живы? — он оглядел своих товарищей. Павел перевязывал Арсения, у которого из ноги толчками била тёмно-малиновая кровь. — Будем живы, не помрём. Натворили мы дел, Ванька. Как бы лихом нам это не обернулось.

***

3 июля 1942 года, 9:30 по московскому времени       Вальтер, довольный и выспавшийся, в хорошем настроении шёл по центральной улице деревни. Было прохладно, воздух прозрачен и чист. Проходившие мимо патрульные приветствовали старшего по званию, гестаповец только кивал. Зайдя в комендатуру, он первым делом попросил сделать кофе. Всё-таки надо было немного позаботиться о коллеге, который ночами не спал.       Густав спал, положив голову на руки. Китель висел на спинке стула, фуражка лежала на подоконнике. Он практически полночи просидел за попытками найти систему в шифре, потом изучал в очередной раз отчёты. На столе в хаосе были разложены листки с шифровками, доклады офицеров и солдат, в которых подробно описывались действия партизан при диверсиях. Всё было достаточно однотипно и зацепиться было не за что. Вальтер улыбнулся, увидев довольно безмятежную картину. Он предусмотрительно поставил чашки с горячим напитком на свой стол и аккуратно потормошил разведчика за плечо. — А? Что? Где? — Густав вскинулся и, увидев гестаповца, сплюнул. — Вальтер, я попрошу вас не подкрадываться ко мне. — Доброе утро! — Как утро? — разведчик недоверчиво посмотрел на часы. — Чёрт, я опять уснул на рабочем месте. А вы, я смотрю, хорошо выглядите, — последние слова Вальтер пропустил мимо ушей и поставил перед Густавом чашку с кофе. Тот подозрительно уставился на чёрную жидкость. — Даже не думайте, что я вас решил отравить. Пока такого приказа не поступало, — гестаповец умышленно сделал акцент на слове «не». В его планы не входило усугубление неприязни между ним и разведчиком. — Успокоили, — Густав с большим удовольствием глотнул ароматного напитка, — знаете, меня немного настораживает молчание шишкинцев. — Густав, мне кажется, вы временами ищете подвох там, где его быть не может, — гестаповец раздвинул занавески, закрывавшие карту, и внимательно присмотрелся к красным линиям, которые обозначали примерную территорию пеленгации передатчика. Вальтер прищурился и попытался уловить какую-то закономерность, какой-нибудь силуэт, рисунок. — Подвох есть везде, — Густав хмыкнул, надел китель и застегнул все пуговицы, — я на карту смотрел около часа и ничего не нашёл. Может, просто я её уже видеть не могу. — Знаете, а в системе мест выходов шишкинцев есть закономерность, а точнее рисунок, — задумчиво проговорил гестаповец, взяв указку. — Если соединить все точки, то мы получим довольно плавную линию. Из этого можно сделать вывод: несмотря на различные места выхода, они всё равно действуют по системе. Лагерь находится довольно глубоко в лесу, но где-то вот в этом районе, — Вальтер обвёл довольно обширный участок на карте. Густав быстро что-то прикинул в уме. — Даже если вы намекаете на облаву, без бронетехники нам не обойтись. — Не нужно торопить события. К тому же командованию нужно будет обоснование для отвода танковой дивизии в тыл. У нас только догадки, которые ничем не подтверждены. — Вполне разумно. Хотя, если вдруг возникнет надобность, можно обратиться к Курту. — Вот как, — гестаповец удивлённо поднял бровь. — Он знаком с командованием? — Он был отмечен генералом Гудерианом, ещё во время Французской кампании. — Так он танкист? Я не знал, — Вальтер немного соврал, чтобы больше войти в доверие к подозрительному капитану абвера. Он читал личное дело Курта фон Кёстера и отлично знал обо всех деталях его службы во Франции. Отмеченный Железным Крестом, проявивший себя прекрасным руководителем и организатором, Кёстер был образцовым примером офицера, соблюдающего кодекс чести. — Да. Я вот только одного не понимаю, как он при своём росте умещался в танке. Машина ведь маленькая, — Густав хмыкнул. — Тут играет роль модель танка. Сейчас же разрабатываются новые, которые ещё больше и мощнее. — Возможно, но оберштурмбаннфюрер говорит, что важна не мощь машины, а умение экипажа. С ним трудно поспорить, — Густава прервало внезапное появление в дверях унтершарфюрера. Он быстро поприветствовал присутствующих партийным жестом. — Густав, скажите, у вас стучаться офицеры умеют? — со скепсисом поинтересовался гестаповец, наблюдая за вошедшим. — Все претензии к оберштурмбаннфюреру, моих людей не трогайте. Что у вас случилось с утра пораньше? — Диверсия. На склад с оружием. Телефонную связь тоже саботировали, поэтому произошла небольшая задержка с докладом, — торопливо объяснил унтершарфюрер, немного отдышавшись. — Ладымер. Я же вам говорил: жди от шишкинцев подвох. Вилли, где тот солдат, который доложил о диверсии? — В госпитале. У него несерьёзное ранение руки. — Хорошо. Вальтер, думаю нам нужно поговорить с нашим роковым вестником, — разведчик потёр переносицу. — Даже утром покоя не дают. Вот что за люди, а? — Варвары, — спокойно ответил гестаповец, направляясь к двери. Густав внутренне скривился от интонации, с которой было сказано последнее слово. Он считал, что русские отнюдь не варвары из геббельсовской пропаганды. Они достаточно серьёзные противники, с которым надо считаться. Абверовец тактично промолчал, потому что любое сказанное слово может обернуться против него самого. Сгнить в застенках гестапо не входило в его планы на ближайшее будущее, да и вряд ли войдёт.       Последующие полчаса прошли в допросе молодого солдата, который довольно сбивчиво рассказывал о нападении шишкинцев. Иногда встревал доктор Хоффман, довольно эффектный и запоминающийся мужчина лет пятидесяти. Он прошёл врачом Первую мировую и был опытным специалистом своего дела. Врач несколько раз тактично намекал разгорячившемуся гестаповцу, что его пациент находится в состоянии усталости и стресса, и ему нужен покой. Густав задумчиво сидел на соседней кровати, вертя в руках фуражку. Шишкинцы действовали однотипно, но очень эффективно: незаметно прокрались к складу, бесшумно убили часовых и подложили взрывчатку. Остальное за них сделал тротил. Правда, кое-что пошло не по плану: их заметили трое патрульных уже на отступлении к лесному массиву. Шишкинцам пришлось вступить в перестрелку: один из них тяжело ранен. — Рядовой, каковы потери? — неожиданно для Вальтера, разведчик задал самый простой и животрепещущий вопрос. Солдат стушевался и что-то прикинул в уме. — Говорили о семи убитых, но кто-то оказался под обломками. Меня сразу отправили сюда, чтобы доложить. Возможно, нашли других. Я не знаю… — Успокойтесь, вы всё сделали правильно, — Вальтер похлопал его по плечу и встал. — Отдыхайте. Здесь точно партизан нет. Густав, вы не против, если я съезжу и разберусь на месте происшествия?       Повисла пауза. Разведчик захотел было возразить. Ему было абсолютно невыгодно подпускать гестаповца к расследованию происшествий. Чутьё подсказывало, что он может натворить дел, которые долго придётся разгребать. Нет, это всё-таки работа гестапо, а не Абвера. Тут Густаву пришла поистине гениальная идея: — Да, хорошо. Только с вами отправится Гельмут. Там телефонная линия повреждена, а он мастер на все руки, что касается ремонта. — Хорошо, — Вальтер пожал плечами. — Моего водителя беспокоить не будем. Сам сяду за руль. «Отлично, — подумал Густав, — просто отлично. Меньше свидетелей, тем лучше. Сейчас главное найти и дать ценные указания Гельмуту. Надеюсь, он не подведёт. Нет, он точно не подведёт». — Я тогда пойду в гараж, а Вы идите и объясните ефрейтору, что от него требуется. Через пятнадцать минут я его жду около комендатуры, — гестаповец направился к выходу. Разведчик кивнул. Пока всё шло по плану. Ключевое слово: «пока». — Гельмут, слушай меня внимательно и не перебивай, — радист снял наушники и с интересом посмотрел на своего начальника, — сейчас ты вместе с гауптштурмфюрером Рихтером поедешь в Ладымер. Твоё первоочередное задание — восстановить телефонную связь, а также незаметно проследить за всеми действиями гауптштурмфюрера. Можешь считать, что это твоё первое задание, как офицера Абвера. Надеюсь, ты понимаешь, что если будет внештатная ситуация, ты должен по приезде сразу же доложить мне. Понял? — Так точно! — глаза радиста светились искренним щенячьим восторгом. Ему дали настоящее задание! Он не подведёт своего командира. Ни за что не подведёт. Густав заметил энтузиазм и похлопал молодого офицера по плечу. — Удачи. Ты справишься, не зря ты у меня служишь, — после слов начальника, радист быстро козырнул и практически бегом направился вниз.       Вальтер стоял, прислонившись к капоту блестящего «Опеля». В голове было на удивление пусто. Мысли не крутились и не донимали, как назойливые мухи. Возможно, это было связано с многолетней привычкой ездить на расследования диверсий. Гестаповец примерно понимал, что ему предстоит сделать. В то же время в душе нарастало недовольство от происходящего. Ему не особо нравилось присутствие радиста. Понимая, что гауптман Бауэр абсолютно не так прост, как кажется, возможность слежки нельзя было отрицать. Вальтера это злило. Он не особо любил сотрудников Абвера, а в данный момент совместная работа была просто необходима. Интуиция подсказывала, что в скором времени сотрудничество перерастёт в обыкновенные склоки и грызню между двумя конкурирующими организациями.       Из комендатуры по ступенькам слетел радист. На плече висела увесистая сумка. В глазах искрился азарт. Ефрейтор вытянулся по струнке и козырнул. Гестаповец кивнул, в голове пронеслась мысль: «Он же ещё ребёнок». — Я смотрю, Вы готовы хоть на край земли отправиться. Похвально. — Герр гауптштурмфюрер, разрешите сесть на переднее сиденье, — несмело попросил Гельмут, нервно одёргивая китель, который слегка был великоват. — Садитесь, если вам так будет удобнее. Дорогу знаете? — Так точно! — Тогда тем более садитесь, — через несколько минут «Опель» выехал по просёлочной дороге в Ладымер. 3 июля 1942, 13.50 по московскому времени       В деревне царила суматоха. Местные жители безвылазно сидели по своим домам, и только самые любопытные короткими перебежками наблюдали за штурмшарфюрером, который пытался скоординировать действия своих подчинённых. Его голова была перебинтована, и солдаты понимали, что злить штурмшарфюрера было опасно. Унтер-офицер был крайне удивлён, когда недалеко от дома, где располагался штаб, остановился чёрный «Опель». Сначала из автомобиля вышел знакомый вихрастый радист, а практически сразу за ним офицер в чёрном мундире. Ганс Дитрих внутренне отметил, что происходящее начало выходить из-под контроля. Он поприветствовал офицера партийным жестом. — Вальтер Рихтер, гестапо, — офицер показал удостоверение личности. Гельмут кивнул, мол, он самый. — Штурмшарфюрер Ганс Дитрих. Вы к нам по поводу нападения приехали? — Да. Ефрейтор займётся восстановлением связи. А нам с вами необходимо побеседовать, — одного взгляда гестаповца было достаточно, чтобы радист буквально растворился в воздухе. Местный комендант нервно сглотнул. — Как прикажете. Расскажу всё, что знаю. — Вы верный офицер Рейха. Я в вас не сомневаюсь, — Вальтер похлопал унтер-офицера по плечу. — Первый вопрос: каковы потери? — Восемь человек убито, двое тяжело ранены. — Я смотрю, Вы в их числе. — Ерунда. Царапина. Если сказать о нанесённом ущербе, то партизаны постарались на славу. Около семи часов утра раздался оглушительный взрыв и звуки стрельбы. При взрыве погибло шестеро, в большинстве своём часовые. Остальных убили и ранили в перестрелке. — Ясно. Есть ли потери у противника? — По нашим данным одного партизана ранили в ногу. Мы решили спустить по следу собак, но непроходимые дебри леса… — Вы поступили абсолютно правильно. Нельзя разбрасываться личным составом. Ладно, показывайте, где ваш склад.       Гельмут на удивление управился быстро. Дело оказалось несложным. Ещё помощь со стороны местного связиста ускорила процесс. Через пятнадцать минут радист спокойно шёл по главной улице, держа руки в карманах. Он с интересом смотрел по сторонам и, увидев шлейф чёрного дыма, поспешил к нему. По его мнению, там должен был быть злосчастный склад.       От здания остались только тлеющие остатки. Ганс откидывал камешки носком кованого сапога и как-то грустно вздыхал. Вальтер же, напротив, был сосредоточен и пытался запомнить все мелкие и незначительные детали. У него вполне сложилась картина произошедшего, и он даже знал, что ему необходимо предпринять. Решение будет тяжёлым, но метод признан действенным. Нужно настроить жителей деревни против шишкинцев. По своему опыту в Польше Рихтер знал, что только жестокие меры способны вызвать агрессию и ненависть. — Штурмшарфюрер, соберите всех жителей деревни, и мне нужно двадцать солдат. — Есть, герр гауптштурмфюрер! — подсознательно понимая, что может произойти, Дитрих ушёл выполнять приказание. Он не мог не подчиниться. Вальтер недолго смотрел ему вслед и, заметив Гельмута, приказал жестом подойти. Разговор решил начать издалека. — Ефрейтор, вы знакомы с оккупационными законами? — Да… — неуверенно протянул радист, не понимая куда клонит гестаповец. — Очень хорошо. Сейчас вы сможете ознакомиться, как они действуют, — офицер указал на разношёрстную толпу. Люди не понимали, зачем их собрали в кучу и поставили вооружённых солдат вокруг. Нарастал страх. Панический, животный страх. При виде офицеров люди расступились. Гельмут ошарашенно смотрел на происходящее, а Вальтер окинул взглядом местных жителей и достал из кобуры пистолет. Гельмут напрягся, нашарив в кармане своё оружие. Тут подошёл штурмшарфюрер. — Солдаты готовы. — Отлично, — после слов унтер-офицера Вальтер ещё раз пробежал взглядом по местным жителям. Гестаповец равнодушно начал указывать на абсолютно случайных людей. Солдаты начали их выбивать из толпы и отводить в сторону. Гельмут с широко раскрытыми глазами смотрел, как абсолютно безвольно идут старики, женщины и… — Не трогайте детей! — истошно закричала какая-то женщина. Радист не понимал ни слова, но он чувствовал её отчаянье. Она практически бросилась на равнодушного Вальтера, как раздался выстрел. Женщина охнула и упала. На груди расползалось алое пятно крови. Гельмут с трудом подавил рвотный позыв. Вскоре набралось двадцать человек, которых отвели в сторону. Вальтер улыбнулся и громко на русском объявил: — Согласно оккупационному порядку за гибель одного немецкого солдата будет казнено двое местных жителей. Я просто хочу предупредить оставшихся в живых: вот к чему приводит деятельность партизан. Они считают, что борются с нами, но это не так. Они делают хуже только вам. Напомню, что за укрывательство или пособничество партизанам ждёт немедленная казнь. Подумайте несколько раз, перед тем как прятать у себя преступников. У меня всё, — повисла тишина. Какой-то ребёнок из обречённых тихо шмыгнул носом. Ганс Дитрих прокашлялся, Гельмут вытащил пистолет. Это была необходимость, иначе он мог попасть на место расстреливаемых. — Огонь! — скомандовал унтер-офицер. Треск короткой автоматной очереди. Двадцать тел распростёрлись на земле. Гельмута чуть не вырвало, он зажмурился.

***

3 июля 1942, 13:49 по московскому времени       В комендатуре было тихо. Каждый занимался своим делом. Оберштурмбаннфюрер Курт фон Кёстер сидел в своём крохотном и уютном кабинете. Рука немного ныла, но было гораздо легче. Через несколько дней должны снять повязки. Текла вполне размеренная жизнь, только вот никто даже не знал, что творилось в душе на первый взгляд холодного и бездушного офицера. Курт скучал.       На столе в рамочке стояла затёртая фотография родителей. Да, хоть они были и строгими, воспитывали его в спартанских условиях, заставляли по два часа ходить с книгами на голове, они его родители. Всё равно он скучал. Курт уже не виделся с ними год. В последний раз — перед самой отправкой на Восточный фронт. Сердце снова заныло, но по другой причине. Взгляд офицера упал на кольцо, которое блестело на безымянном пальце правой руки.       Курт достал из нагрудного кармана небольшую фотокарточку. На ней улыбалась девушка в лёгком белом платье. Он помнил, что у неё рыжие волосы, тёплые карие глаза, очаровательная улыбка. Всегда чуть тёплые руки. Она никогда не расставалась с красным шерстяным платком, который ей связала мама. Это была её единственная память о своей матери. Та умерла от туберкулёза.       Курт помнил, с какой нежностью Жанна рассказывала о ней. Он любил слушать её рассказы о ней. Он влюбился в очаровательную художницу после самой первой и очень абсурдной встречи: Жанна рассыпала баночки с красками; Курт ей помог. Он сожалел, что медлил с предложением. Они не успели обвенчаться — Курта отправили на Восточный фронт. То памятное утро выдалось промозглым и туманным. На перроне было многолюдно: все спешили по своим делам. Поезд должен отправиться через пятнадцать минут. — Не забывай надевать шарф, когда холодно. У тебя горло слабое, — тонкие изящные руки в сотый раз поправляли воротник шинели. Курт закатил глаза. — Жанна, я уже давно не маленький ребёнок. — Знаю я тебя. Помнишь, в январе ты в холодный ветер нараспашку гулял? — Ты мне это постоянно вспоминать будешь? — офицер поправил красный шерстяной платок на хрупких плечах своей спутницы. — Сегодня прохладно, а ты в простом платье. Надо было заставить тебя надеть хотя бы плащик. — Мне не холодно, — внезапно девушка прижалась к Курту. Он был выше её на добрые две головы. Острые плечи начали подрагивать. — Эй, ну не надо, — офицер провёл ладонью по рыжей макушке, словно пытаясь запомнить ощущение близости, и крепко прижал девушку к себе. — Не хочу, чтобы ты уезжал. Зачем тебя отправляют в Россию? Там холодно и плохо. — Таков приказ. Ты думаешь, я хочу тебя оставить здесь одну? Я и сам не рад повышению и назначению на Восточный фронт. — Ты можешь погибнуть… — Вряд ли. Меня не отправят на передовую. Как сказал тот подводник, я тыловая крыса. У меня талант к организации, а не к тактике. Буду сидеть в каком-нибудь захудалом городишке и даже не услышу звук стрельбы. — Всё равно, я боюсь за тебя. Тебе же можно будет писать? — Думаю с августа будет можно, только как с почтой будут обстоять дела — неясно. Я постараюсь наладить по возможности, — Жанна подняла карие глаза и внимательно посмотрела в серо-зелёные глаза Курта. — Ты обещаешь вернуться? — Как только война закончится. Мы быстро покончим с русскими. Постараюсь в ближайшую увольнительную приехать, если до победы выдастся возможность. — Наполеон тоже так говорил… — Что за пораженческие настроения?! Жанна, любимая, я вернусь. Даю слово офицера. — Слово офицера, — девушка хмыкнула. — Ты очень похож на Д’Артаньяна. Благородный, порывистый, бредишь о чести и достоинстве. — Меня таким воспитали, дорогая моя. Ты тоже будь осторожна: не влезай во всякие неприятности и ни в коем случае не связывайся с подпольщиками и иными противниками режима. Гестапо не дремлет, — внезапно засвистел паровоз. Офицер вздохнул и заправил своей возлюбленной выбившуюся прядку за ухо. — Мне пора. Прости, любимая, — Курт поцеловал девушку в лоб. — Я вернусь, рано или поздно.       Из окна отходящего поезда Курт фон Кёстер видел, как на краю перрона стоит одинокая фигурка в белом платье и с красным платком на плечах. Он долго будет помнить это мгновение. Он очень скучает. Внезапно в дверь кабинета постучали — всё сентиментальное настроение исчезло. — Войдите! — в кабинет зашёл вполне себе счастливый и довольный начальник местного абвера. Вполне счастливый, если бы не залегшие под глазами тени. — Разрешите? — Проходи, — Курт встал и выглянул в окно. Разведчик удовлетворённо развалился на потёртом диване. — Как рука? — Уже легче. Ты чего такой довольный? — эсэсовец опустился рядом и с наслаждением вытянул ноги. Он слишком хорошо и давно знал абверовца, поэтому в неформальной обстановке любил пообщаться со своим коллегой как с другом. Именно рядом с Густавом он мог расслабиться. — Слышал про диверсию в Ладымере? — Да. А ты почему не поехал разбираться? — Я отправил туда нашего минского гостя. Конечно, мне кажется, он может натворить дел, но всё-таки это в компетенции гестапо, а не абвера. С ним я отправил Гельмута, заодно связь починит. — А сам решил отдохнуть? Похвально, — Курт встал и подошёл к шкафчику. — Коньяку? — Разведчику нужна светлая голова и ясные мысли, но в моём случае ни того, ни другого не имеется. Поэтому наливай, — отмахнулся Густав, наблюдая, как помощник коменданта наливает в бокалы прозрачную жидкость, по цвету напоминающую яблочный сок. — Держи, — Курт протянул другу бокал. — Тебе же нельзя. Как ты можешь нарушать указания врача? — наигранно удивился разведчик, наблюдая, как эсэсовец залпом выпил алкоголь. — От одной рюмки плохо не будет, поверь. Рана затянулась, просто ноет и болит. — Ну-ну. Кстати, тут Вальтер выдвинул идею о местонахождении лагеря шишкинцев. Если она подтвердится, то можешь помочь с бронетехникой? — Скоро намечается наступление на Сталинград. Туда перебрасываются резервы. Если вы положите полковнику на стол чёткий план действий до конца июля — я могу попробовать использовать свои связи. Только не надейтесь, что отведут целую танковую дивизию. Максимум пять рот. О большем думать не стоит. — Ясно. Ты поможешь в планировании? Ты же танкист и разбираешься в тонкостях. — Ладно. Только сначала придумайте основной план действий, а затем зовите меня. Хотя какой из меня стратег? — Организатор великолепный, — после слов Густава Курт глубоко задумался. Да, возможно, он не из талантливых стратегов, но его способность к организации иногда вполне перекрывает недостаток. Он уже год сидел в качестве «адъютанта-подполковника». Только вот никого не смущало, что Курт всего лишь на одно звание ниже Кенига. Офицеру хотелось самому расположиться в кабинете коменданта. Ему не особо нравилось, как Кениг настроил быт. По мнению эсэсовца, комендатура и иные учреждения должны находиться в городе. Марьина Горка вполне подходила, но никто не слушал «адъютанта-подполковника». Ему надоело ковыряться в бесконечных бумажках. Предложение Густава об облаве на шишкинцев при своём успехе вполне могло сыграть на руку Курту. Проявив себя как профессионал, можно рассчитывать на повышение, благодарность от командования и заветный пост коменданта района. В голове у фон Кёстера начал формироваться план.

***

3 июля 1942 года, 14:12 по московскому времени       За окном проносились однообразные деревья. От них начинало рябить в глазах. Ещё постоянные неровности на дороге не добавляли комфорта. Гельмут сглотнул и зажмурился. В желудке начинались неприятные спазмы. «Не смей, Гельмут Мунк, не вздумай!» — твердил он себе, пытаясь подавить отвратительное чувство, как желчь подступает к горлу. Во рту появился до боли знакомый горьковато-кислый вкус. В горле стояли комки, которые с трудом проглатывались. Вскоре начались судорожные движения где-то на уровне грудной клетки. Гельмут попытался глубоко вздохнуть и запрокинул голову. — Ефрейтор, вы в порядке? — Вальтер посмотрел на радиста и притормозил машину. — Всё нормально. Сейчас пройдёт, — просипел Гельмут, подавляя очередной спазм. — Давайте остановимся и немного подышим воздухом, — как только машина остановилась, радист, судорожно расстегнув первую пуговицу кителя, пошатываясь вышел из автомобиля. Он успел дойти только до ближайшего дерева. Там его вывернуло.       Ощущения отвратительные, но рвотные позывы продолжались до тех пор, пока желудок не опустел. Гельмут думал, как он выглядит в глазах сотрудника гестапо. Наверное глупо. Хотя он не виноват в том, что его укачивает в машинах! Радист не совсем понимал, почему его укачало именно сейчас.       Во рту горчило. Вроде позывы прекратились — Гельмут выпрямился и отдышался. Он посмотрел в сторону автомобиля. Гауптштурмфюрер спокойно стоял, но рука лежала на кобуре. «Боится», — подумал радист, направляясь к машине. — Всё хорошо? — поинтересовался гестаповец, когда Гельмут подошёл. Он кивнул. — Да, герр гауптштурмфюрер. Всё нормально. — Вам нужно показаться к врачу. Вы очень бледный. — Пустяки. Мне надо поспать, тогда и следа не останется. — Хорошо. Садитесь. Когда приедем, вы сразу же пойдёте отдыхать. Капитану Бауэру я скажу. — Вас понял.       Оставшуюся часть пути Гельмут провёл в размышлениях. Пустой желудок вполне способствовал умственной работе. Что он скажет капитану? То, что гестаповец отдал приказ расстрелять двадцать мирных жителей? Надо было ещё понять, как незаметно доложить начальнику о произошедшем. Юношеский задор взял своё, поэтому решено было после доклада уходить «огородами». Гельмут как-то раз слышал это выражение от одного переводчика.       В Антоново было, как всегда, спокойно. Каждый занимался своим делом. Гельмут вылез из машины и сделал вид, что отправился к дому, в котором он был расквартирован с одним из санитаров. Как только Вальтер начал парковать автомобиль, радист через чёрный ход зашёл в здание и, крадучись, заглянул в кабинет Бауэра. Тот оказался закрыт на ключ, значит, командир был у помощника коменданта. Гельмут, стараясь не попасться на глаза офицерам, быстро поднялся на второй этаж и уже через несколько секунд стучался в дверь. Практически сразу же раздалось разрешение войти. — Что новенького? — поинтересовался начальник Абвера, скептично осмотрев своего подчинённого. — Тебя, судя по всему, укачало по дороге. — Капитан, герр гауптштурмфюрер приказал расстрелять двадцать человек. Двое за каждого убитого нашего солдата, — сбивчиво доложил Гельмут. Повисло неприятное молчание. Курт брезгливо скривился, Густав обречённо вздохнул. — Хорошо. Иди отдыхай. Остальное — не твоя забота. Ты отлично справился с заданием, — после слов начальника Гельмут козырнул и быстро направился к пожарной лестнице, чтобы не столкнуться с сотрудником гестапо. Оказавшись на улице, радист понял, что сильно устал. Его начало потряхивать.       Он не помнил, как добрался до дома. Гельмуту хватило сил только чтобы кое-как стянуть с себя сапоги и скинуть китель. Он без сил упал на кровать. В голове снова и снова звучал крик той женщины и последовавший за ним выстрел. Гельмут чувствовал себя по крайней мере ужасно. Ему было стыдно и обидно. Он не понимал зачем. Люди ни в чём не виноваты, зачем вот так просто обрывать их жизни? В душе Гельмут внезапно ужаснулся самому себе — неужели он, солдат Вермахта, может жалеть представителей низшей нации? Ведь они тоже люди? Нет, так нельзя. Он солдат и не должен чувствовать жалости. Это был позор для него!       Гельмут зажмурился и захотел накрыться с головой. Раньше это помогало избавиться от страхов и подкроватных монстров, сейчас он не был в этом уверен. Внезапно на кровать запрыгнула небольшая кошка серого цвета и улеглась рядом с юношей. Тот погладил её за ухом. Гельмут помнил, как ещё в начале оккупации он нашёл под домом маленького забитого котёнка. Будучи любителем животных, он не мог пройти мимо и приютил её. Кошка потёрлась головой о руку, требуя ласки. Когда капитан Бауэр узнал об внезапном пополнении в своём ведомстве, был немного удивлён, но записал кошку Мари в штат абвера в качестве охотника на мелких грызунов. Она была серой с белой грудкой и передними лапками и с пушистым хвостом.       В носу предательски защипало. Животные тоже живые. Также чувствуют боль, страдают. Словно почувствовав состояние Гельмута, кошка прижалась к его груди и начала громко урчать. Он погладил её и вскоре провалился в беспокойный сон.

***

3 июля 1942 года, 20:03 по московскому времени       Густав Бауэр чувствовал себя по крайней мере отвратительно. После того, как ушёл Гельмут, ему и Курту пришлось выслушивать самозабвенные пространственные разглагольствования Вальтера о пользе методики устрашения. В тот момент разведчик думал о Гельмуте: парнишка даже к фронту не приближался, а тут такое. В тылу!       Офицер решил проведать своего радиста. Густав обычно заботился о благополучии своих подчинённых. В доме, где квартировал Гельмут, было тихо. Его сосед не вернулся с дежурства. У врачей свой особенный график, в подробности которого вдаваться не хотелось. Картина, представшая перед разведчиком, невольно заставила его умилиться: Гельмут спал, закутавшись в одеяло, а рядом с ним, свернувшись в клубок, лежала Мари. Густав неосознанно потрогал лоб радиста, испугавшись бледности, и подоткнул одеяло. Выходя, абверовец отметил про себя, что на щеках у Гельмута остались невысохшие дорожки. «Бедняга», — подумал разведчик.       Во дворе собственного дома играли дети. Густав улыбнулся, потрепав их по голове, но вдруг невольно вспомнил, что троих их ровесников сегодня казнили. От этого становилось ещё хуже.       Хозяйка не появлялась. Вальтер уже со спокойной совестью и осознанием выполненного долга спал сном праведника, хотя любого другого бы мучали кошмары. Густав сел за столом в горнице и достал из кармана потрёпанный и повидавший виды блокнот в кожаном переплёте. Из нагрудного кармана на стол лёг карандаш. Офицер открыл блокнот и начал просматривать записи. Они начинались с первого дня службы в армии. Он тогда мечтал, что когда-нибудь эти заметки станут мемуарами. Он даже название придумал: «Заметки разведчика». Глупо, восторженно. Сейчас этот блокнот был единственной возможностью выговориться и остаться наедине с собой. Густав открыл его на чистой странице и начал неторопливо писать.

«Вот уж не думал, что снова сяду за ведение дневника. Последняя запись датируется началом наступления на Советский союз. Сейчас уже третье июля сорок второго года. Забавно, уже год я здесь. Всё относительно стабильно, впрочем, я не рапорт начальству пишу.

Интересно, что чувствует человек, когда убивает другого на поле битвы? Страх, азарт, чувство пьянящего восторга. На войне солдат убивает солдата. Разве могут быть солдатами маленькие дети или немощные старики? Многие из них даже оружия толком никогда не видели. Что чувствует человек, когда отдаёт приказ о расстреле невиновных? Ужас от осознания своего чудовищного поступка. Это, видимо, не относится к людям, которым промыли мозги геббельсовской пропагандой. Как можно улыбаться, стреляя в обезумевшую женщину? В ребёнка?!

Чувствую себя ужасно. Жалко бедолагу Гельмута. Он стал свидетелем страшного события. Я знаком с фон Кёстером довольно давно, сегодня был первый раз, когда я увидел его скривившееся от отвращения лицо. Он дворянин, возможно, он переносит это хуже меня.

Любой здравомыслящий человек будет видеть в Вальтере Рихтере чудовище, неспособное на чувство».

      Густав отбросил карандаш. Ему стало немного легче. Стрелка часов потихоньку двигалась к девяти. Офицер решил пойти выспаться. Ему нужна ясная голова и крепкие нервы. Без этого ему не справиться.