Хрупкий рай

8 июля 1942 года, 10:11 по московскому времени — Итак, вы уже две с лишним недели совместно работаете над делом шишкинцев, но я до сих пор не вижу приемлемого для меня результата, — полковник откинулся в кресло, закурив. Из-за неплотно закрытых штор пробивались лучи солнца. Густав отметил про себя, что день будет довольно жаркий, да и в кабинете было душно. Он с трудом перебарывал желание расстегнуть по крайней мере две пуговицы кителя, потому что воротник неимоверно сдавливал шею. Разведчик втайне завидовал Вальтеру — воротник хлопковой рубашки лучше шерстяного воротника кителя. — Герр полковник, — негромко начал Вальтер, — дело довольно сложное, к нему стоит относиться с осторожностью. Мы совместно с капитаном Бауэром разрабатываем план облавы на отряд Шишкина. — Я вижу. И как же входит в разработку вашего плана казнь двадцати гражданских четыре дня назад? — в тоне Кенига скользили плохо скрываемые нотки бешенства. Густав спиной почувствовал, как ухмыляется Курт. Тот вообще хорошо устроился — присел на подоконник и с наслаждением выкуривал очередную сигарету. Кениг очень многое позволял своему адъютанту-помощнику-заместителю, даже некоторое нарушение субординации. — Я могу объяснить. Это была профилактическая мера, направленная на усиление ненависти к партизанам со стороны местного населения. Также я поступил в соответствии с законом, — Вальтер говорил тихо, спокойно. Густав поразился выдержке гестаповца, потому что сам был изрядно напряжён. Полковник редко давал ему выволочку, а сегодня он просто разошёлся. Ещё и душно. — Профилактическая мера, закон. Мне надоели ваши сухие определения, Вальтер. Мне нужны факты, доказательства, идеи. А вы, Густав, что молчите? — Господин полковник, мы работаем. Дело отнюдь не лёгкое, спешить нельзя. — Я смотрю, Абвер вообще никуда не спешит. Вы возитесь с шифром уже больше двух месяцев. — Шифр сложный. Мои люди и так работают на износ, — Густав попытался возразить. Он не понимал причину нападок со стороны коменданта. Он ведь знает, что на Абвер свалилась вся работа, связанная с делом шишкинцев. Хотя Кениг был военным, которого заслали в белорусскую глушь. Он ничего не смыслил в тонком искусстве разведки и работе в тылу. — Вижу я, как вы работаете! — комендант нахмурил брови и перевёл взгляд на невозмутимо стоящего Вальтера. — А что же наше хвалёное гестапо? Я смотрю, вы тоже совсем мышей не ловите, как говорят русские. — Разрешите сказать? — внезапно подал голос Курт. Ему изрядно надоело слушать несправедливые нападки своего начальника на своих коллег. — Говорите уже, — кивнул Кениг, в принципе понимая, что хочет сказать его адъютант. — Я считаю, что гауптман Бауэр и гауптштурмфюрер Рихтер делают всё возможное. Несправедливо их осуждать за медленное выполнение поставленной задачи. Ловить партизан, которые великолепно скрываются в лесном массиве — дело не одного дня. — Курт, я вас услышал. Господа, — Кениг обратился к остальным офицерам, — у вас ровно одна неделя на то, чтобы предоставить мне хоть какое-нибудь продвижение по делу шишкинцев. Я жду отчёт пятнадцатого июля ровно в тринадцать ноль-ноль. Вам всё ясно? — Так точно! Хайль Гитлер! — офицеры вытянули руки в партийном жесте, а после быстро удалились. Курт остался, чтобы обсудить хозяйственные и организационные моменты.       Вальтер облегчённо выдохнул, когда дверь в кабинет Кенига закрылась. В лёгкие проник относительно чистый и прохладный воздух. В виски словно тыкали тысячами мелких иголок — сильно болела голова, из-за этого гестаповец скривился и снял фуражку, которая давила на лоб. Густав заметил это движение и только грустно вздохнул, расстегнув верхнюю пуговицу кителя. — Может, выпьете аспирина? Станет легче. — Нет. Я лучше постою на воздухе. Поможет лучше. Ненавижу сигаретный дым, — Вальтер вяло отмахнулся и направился к лестнице. — Вы со мной? — С огромным удовольствием!       Спустились они молча. Им нужно было немного прийти в себя: духота, довольно едкий сигаретный дым сделали своё дело. Вальтер знал, что головная боль проходит небыстро. Он это усвоил ещё с первой ликвидации эшелона заключённых в газовой камере. Это происходило ночью, «Циклон-Б» по своей природе очень едкое вещество, и крики со стонами вперемешку не добавляли спокойствия. Тогда у Вальтера голова болела практически полдня. Последующие разы головная боль присутствовала, но не настолько сильная. На десятой казни даже намёка не появилось. Ко всему привыкаешь и перестаёшь обращать внимание на такие мелочи, как едкий запах «Циклона-Б», но гестаповец не ожидал, что сигаретный дым спровоцирует сильную мигрень.       Несмотря на раннее время, было довольно жарко. Офицеры, спустившись на несколько ступенек, прислонились к перилам. Густав закурил, а Вальтер блаженно сощурился, подставив бледное лицо летним лучам. Головная боль потихоньку начала утихать. — Хотите загореть? — прервал затянувшееся молчание разведчик. Гестаповец мотнул головой. — Нет. Тепло помогает в борьбе с мигренью. — Я вот только одного понять не могу, — Густав потянулся за второй сигаретой, — чего полковник так разорался с утра пораньше? Вроде всегда был спокойным, никогда меня не торопил, а тут как с цепи сорвался. — Возможно, он нервничает. Насколько мне известно, он боевой офицер, не привыкший сидеть в глубоком тылу. — Только вот зачем он поставил перед нами ультиматум: «умри, но сделай»? Он ведь понимает, что мы и так на пределе работаем. — Паника. Через месяц, по слухам, планируется масштабное наступление на Волге, вот он и хочет на передовую. — Или же он трясётся за своё место. — Что вы имеете в виду? — удивился Вальтер. Сейчас его удивление было искренним. Ему показалось, будто что-то было упущено из его внимания. Это было некритично, но ощутимо ударило по самолюбию Вальтера. — Это связано с Куртом. Тот во Франции в Париже в каком-то хозяйственном управлении сидел. Он себя показал прекрасным организатором, которому полковник в равные не годится. Фон Кёстер недоволен тем, что комендатура не в Марьиной Горке, а здесь, — договорить Густав не успел. Из дверей вылетел практически искрящийся от злости адъютант-подполковник. — Курт, что-то случилось? — Густав подошёл к офицеру, который нервно сжимал в руках толстую папку с золотым орлом. — Как я устал! Я устал мотаться в Марьину Горку, Минск и обратно. Никогда не понимал странное желание Кенига устроить комендатуру на свежем воздухе, — фон Кёстер вздохнул. — Я еду с докладом к гауляйтеру. Буду просить о снятии Кенига с должности коменданта нашего района. За несоответствие. Ведь нормально работать невозможно! — Курт, вы не могли бы сделать мне одолжение? — Вальтер, достав из нагрудного кармана блокнот и карандаш, написал пару строк, вырвал листок и протянул его начальнику штаба. — Не затруднит ли вас заехать в минское отделение гестапо? Передайте вахтенному этот листок и скажите, что от меня, я буду премного вам благодарен. — Как говорят русские, бешеной собаке семь вёрст не крюк. Всё равно по дороге, — Курт тяжело вздохнул и взял протянутый листок, — удачи в ваших поисках.       Офицеры козырнули; Курт, поправив фуражку, пошёл к подъехавшему чёрному «Хорьху». Через минуту Вальтер и Густав смотрели вслед автомобилю. Разведчик достал уже третью сигарету. Он немного напрягся, когда Вальтер попросил Курта заехать в гестапо. Что ему понадобилось? Сам же гестаповец спокойно стоял, погружённый в свои тёмные мысли. Он внимательно думал над произошедшим. Ситуация была по крайней мере странной: Курт фон Кёстер — офицер с идеальной репутацией, а тут хочет занять место. Конечно, карьера была вполне себе весомым аргументом. Фигура Кенига была помехой. Полковник не одобрял методов, которыми по обыкновению пользовались сотрудники Германской Тайной Политической Полиции. Из-за этого Вальтер не чувствовал себя в полной мере свободным. Надо каким-нибудь методом убрать полковника с дороги. Только как? — Остаётся один вопрос: что нам делать? — внезапно даже для себя, Вальтер задал вопрос. Густав пожал плечами. — Кенигу нужны подвижки в деле шишкинцев. Эх, если бы нам удалось схватить хотя бы двух участников отряда. — У нас есть ровно одна неделя. Надо что-то придумать, иначе отправкой на фронт мы не отделаемся…

***

«…В Баренцевом море одна из наших подводных лодок атаковала новейший немецкий линкор «Тирпиц», попала в него двумя торпедами и нанесла линкору серьёзные повреждения…»

Отрывок из оперативной сводки СОВИНФОРМБЮРО за 8 июля 1942 года

***

8 июля 1942 года, 20:03 по московскому времени       В землянке никого не было. Лиза сидела около радиоприёмника и настраивалась на частоту московского радио. Каждый вечер и утро кто-то из радистов, к слову сказать, их было трое в отряде, сидел около аппарата и записывал сводку СОВИНФОРМБЮРО за прошедший день. Шишкин надеялся начать печатать листовки, а там информация могла пригодиться. К сожалению, трудность состояла в том, что типография находилась в Марьиной Горке и хорошо охранялась. Да и из леса далековато идти. Можно нарваться на патрули. Этого не хотел никто.       Внезапно голос Левитана, который зачитывал успехи и неудачи Красной Армии, сказал, что одна из подлодок успешно подбила «Тирпиц». Лиза знала о нём только по рассказам своего дяди, который служил на эсминце. Он часто рассказывал о размерах и огневой мощи линкора. Её сестра — «Бисмарк» — сумела потопить половину английского флота, в том числе его красу и гордость — линейный крейсер «Худ».* И какой же урон могли принести две торпеды?       Девушка торопливо записала остаток сводки и направилась в штабную землянку. Там по обыкновению сидели командир отряда, политрук и бессменный Ваня. Этого хлебом не корми, дай посидеть с командованием. Самомнение у Косого было очень раздутым. Он считал себя самым умным в отряде и бесился с того, что многие его идеи отклоняют. — Товарищи! Наша подлодка подбила «Тирпиц»! Это маленькая, но победа! — радостно объявила Лиза, положив листок перед Шишкиным. — Нам это никак не поможет, — фыркнул Иван, закинув ногу на ногу. Михаил на него строго посмотрел. — Это профилактика поднятия боевого духа. Многие в отряде не отошли от новости, что сдали Севастополь. Ваня, ты сиди и занимайся диверсиями. Оставь политработу мне и Николаю. Лиза, ты помнишь, что завтра на рассвете ты и ещё трое отправитесь в Веркалы? — Помню, — девушка кивнула. Внутри неё нарастало волнение. Или это всё-таки был обыкновенный страх? Она не могла себе признаться в этом, потому что считала страх проявлением трусости. А сейчас она осознавала, что может погибнуть. Никто не был застрахован от роковой ошибки.       Михаил Дороненко понимал, что чувствует его дочь. Он очень сильно любит её и не хочет отпускать в столь опасную авантюру. Он часто проклинает тот день, когда, поддавшись уговорам Лизы, разрешил ей отправиться сюда, стать частью партизанского отряда. Детская наивность, умение воздействовать на слабость — вот что помогло Лизе уговорить его. Отцовское сердце подсказывало, что что-то случится. Что-то страшное, но он не мог ничего сделать — группа уже создана, и составлен план. Отступать некуда. Да и Лиза будет долго обижаться, если её отстранят.       Андрей Шишкин представлял тяжесть прощания отца и дочери. У него самого трое детей. Где они сейчас? Иван сидел молча и внимательно смотрел на свою подругу детства, словно стараясь запомнить каждую деталь её внешности. Он боялся за неё и временами думал, что зря он её потащил за собой в эту опасную глушь. — Так, хватит играть в молчанку. Елизавета, иди отдыхай. Тебе завтра агитировать местное население. Остальным я тоже порекомендовал бы отдохнуть.       Отец и дочь вышли из землянки вместе. Иван остался, чтобы прояснить несколько спорных моментов. Повисло неловкое молчание. Лизе было неудобно и немного стыдно за свой порыв. — Я думаю, что проблем возникнуть не должно, — совладав с собой, начал политрук. — Особо радикально настроенных по данным осведомителей нет. — Где эти осведомители? Болтаются на виселице уже давно, — как-то печально отметила девушка. — Немцы отнюдь не дураки и мышей вполне себе умеют ловить. — Лиза… — мужчина не нашёлся что ответить. Она была права. — Пап… — девушка крепко обняла отца. Тот обнял в ответ и погладил её по голове. — Знаю, знаю. Будь осторожна. Не влезай ни во что, кроме намеченного плана. Ладно?       Объятия казались настолько родными и тёплыми, что Лиза захотела остаться в них настолько долго, насколько получится. Лучше всего — навсегда. К сожалению, многие вещи скоротечны. У девушки предательски защипало в носу, к горлу подкатил ком. Ничего, дело достаточно простое. Она справится. — Хорошо. Я постараюсь быть осторожней. Честное-пречестное, — Лиза посмотрела на отца своими тёплыми карими глазами практически по-щенячьи. Ей всегда удавалось наводить умиротворение одним взглядом. Мужчина потрепал её по голове. — Иди отдохни. Тебе завтра тяжёлый денёк предстоит. — Конечно. Люблю тебя. — Я тоже.

***

8 июля 1942 года, 21: 45 по московскому времени       За окном проносился тёмный массив леса. В вечерних сумерках лес казался зловещим пристанищем чудовищ. Солнце практически скрылось за горизонтом. Его алые отблески зловещими кровавыми пятнами падали на стволы многолетних деревьев. Простого взгляда было достаточно, чтобы понять, насколько это величественно. Возможно, Гёте и вдохновлялся подобными лесами на своей родине. Курт невольно поймал себя на том, что на протяжении всей поездки в Минск он то и дело вспоминал родной Кёнигсберг. Да и вообще, работать было практически невозможно.       В «Хорьхе» можно было устроиться с удобством. Курт прислонился головой к стеклу и с безучастным видом наблюдал за пейзажем, который проносился за окном. На затылок неприятно давило. Интересно, почему все высокопоставленные лица сидят в душных кабинетах, где смешались запахи одеколона и сигаретного дыма? Тошнотворная смесь.       Курт помнил, что он зашёл в приёмную гауляйтера Белоруссии ровно в четыре часа дня. Чёртова бюрократия знатно над ним поиздевалась — он прождал около трёх часов, прежде чем Кубе его принял. Поехал бы Кениг — всё было бы гораздо быстрее. Он давний знакомый гауляйтера, поэтому была бы задушевная беседа за бокалом коньяка. А вот его, боевого офицера, который прошёл Францию, отмечен наградами и поощрениями военачальников, которому Железный крест был вручён самим Гудерианом, заставили ждать три с лишним часа! А в итоге ему ещё час пришлось выслушивать пространственные высказывания Кубе о том, что Кениг всё делает правильно. После чего Курт с пеной у рта доказывал, что комендатура и все административные здания должны находится в городе по соображениям рациональности и безопасности.       А что Кубе? Он известен в правящей верхушке Рейха, как неуравновешенный интриган, который только по протекции фюрера получил должность Генерального комиссара Белоруссии. Он политик, а в организационных моментах ничего не смыслит. Его противно бегающие глазки, слащавые высказывания, которые могли пустить пыль в глаза любому. Любому, кроме Курта. Он знал все хитрости и уловки — его этому научил бывший начальник. Хозяйственное управление Парижского округа славилось своими служащими.       Курт поморщился: головная боль усилилась. Он достал из кармана брюк фляжку с изящной гравировкой его инициалов и сделал большой глоток. Коньяк обжёг горло, немного полегчало. Фуражка лежала на чёрной папке с золотым орлом. Курт ухмыльнулся: несмотря на все возражения, Кубе дал ему полномочия на проведение зачистки в лесном массиве. Это была своеобразная проверка: если Курт её не завалит — ему дадут заветное место коменданта Пуховичского района.       Если бы родители узнали, о какой должности мечтает их сын — ему бы не поздоровилось. Отец хотел видеть его талантливым полководцем, а мать — достойным семьянином. Курт помнил, как его познакомили с одной девушкой: заботливая, красивая, хозяйственная — мечта любого мужчины. Ему она не понравилась — в ней не было какой-то искры, доли безумия. Она говорила заученными фразами, которые обычно кричал Геббельс с берлинской трибуны. Внезапно больно резануло сердце. До Жанны даже письма с трудом доходят, а Курт писал немало, практически каждый день. Вот если ему дадут заветное место коменданта — он наладит и почту, и связь. Дайте ему только возможность.       Начало клонить в сон. Всё равно в голове крутилась назойливая мысль: что задумал Вальтер? Курт помнил удивление дежурного, когда он протянул листок и сказал, что гауптштурмфюрер Рихтер просил передать эту записку. Конечно же, оберштурмбаннфюрер СС только и занимается тем, что разносит записки. Бред!       Курт посмотрел на часы — время близилось к десяти вечера. Ехать ещё как минимум час, а то и больше. Он не боялся партизан, потому что два мотоцикла с автоматчиками, которых полковник ему дал в качестве охраны, хоть что-то, но могли сделать. Есть время немного подремать. Офицер закрыл глаза, мерный шум мотора погрузил его в поверхностный сон.

***

9 июля 1942 года, 16:57 по московскому времени       Веркалы всегда считались спокойной деревней. С самой окраины леса был виден одиноко стоящий дом. Он был довольно большим. В нём жил Валерий Костячёв — преданный член партии, коммунист. Через него обычно и держали связь с городским подпольем. — Лиз, видно что-нибудь? — поинтересовался рыжий парень, передавая старенький бинокль радистке. Та мотнула головой, осмотрев округу. Очень многое было скрыто туманом, но надо было найти поднятые вилы. Это был условный знак, что всё в порядке.       Сегодня должен был состояться серьёзный разговор. Надо было точно выяснить настроения местных жителей и после этого составить план действий о том, как больше доставить хлопот оккупантам. Многие жители были подавлены — власть делала всё возможное для полной изоляции населения. Некоторые, проникнувшись уважением, из-за ненависти к советской власти или из-за простого страха шли работать на немцев. Полицаи временами были опасней обычных солдат: их отличала практически звериная жестокость, ненависть к коммунистам. По слухам, даже некоторые немецкие офицеры недолюбливали предателей, мол это было выше их чести. Хотя какая у них может быть честь?..       Внезапно девушка увидела, как пожилая женщина поставила вилы зубцами вверх. Лиза посмотрела на товарищей: — Условный знак подан. Пока действуем быстро и бесшумно. Если нас заметят, то нам несдобровать.       До дома добрались незамеченными. У задней калитки их ждала Зинаида, мать Валерия. Она не была замечена в пособничестве оккупантам, хотя кто знает. Женщина молча провела партизан в дом и усадила в горнице. Сева, тот самый рыжий парень, немного насторожился. Всё слишком тихо. Старшим группы назначили не Лизу, а Степана. Это было сделано в качестве меры предосторожности, да и Веркалы были для него родной деревней. — Баб Зин, нам бы с Валерой потолковать кое о чём надобно, — Степан поставил винтовку так, чтобы можно было дотянуться в случае чего. Остальные двое даже расслабились. Женщина как-то рассеянно кивнула. — Да, он во дворе. Сейчас позову, — она быстро вышла на улицу. Лиза переглянулась со Степаном. Ей начинало не нравиться происходящее. Их должен был встретить сам Валерий, а не его мать. Слишком поздно в голову пришла мысль о засаде, потому что в горницу вломились пятеро с винтовками наизготовку. У каждого на рукаве красовалась белая повязка. Это означало только одно — провал всей операции.       Лиза судорожно сглотнула, схватив со стола небольшой нож, который Зинаида по случайности оставила на виду. Стук сердца бешено раздавался в висках. Ей стало страшно. Степан замер, практически дотянувшись до оружия. Всеволод вытащил из кармана пистолет и приставил к своему виску. — Парень, не глупи, — сказал один из полицаев. Сказано было это очень глумливым тоном, — вот расскажешь всё господам офицерам, тогда и можешь стреляться, если представится случай. — Увольте, лучше сейчас, — через секунду раздался выстрел. Безвольное тело упало на пол. Женщина охнула и схватилась за сердце. Лиза сумела совладать с собой. Ей стало невыносимо страшно. Первая потеря. Внезапно в дом зашли четверо немцев — трое солдат и офицер. По петлицам девушка сообразила, что это был унтер-офицер. Наверняка он был командиром роты, которая располагалась в деревне. Немец презрительно обвёл взглядом обстановку и со смешком сказал: — Этим кретинам ничего доверить нельзя! — солдаты кивнули. Полицаи, которые не понимали по-немецки, глупо заулыбались. Они подумали, что речь идёт о похвале. Оставшиеся в живых партизаны были готовы к последней схватке. Унтер-офицер в упор посмотрел на Лизу. Та внутренне съёжилась, вытянув вперёд нож. Немец издевательски улыбнулся и в два шага преодолел расстояние между ними. Лиза в тот момент прокляла свою нерасторопность, ведь простым движением, не прикладывая особых усилий, офицер выбил из её рук нож и приставил к голове пистолет. Девушка зажмурилась. Вот и конец. — Если вы сдадитесь, то, возможно, она не пострадает, — Степан, который прекрасно понимал по-немецки, начал лихорадочно искать выход из сложившейся ситуации. Он помнил, что Лиза нужна была Центру. Даже если она попадёт в плен, через источники ей будет поручено какое-нибудь задание. Лишать Москву такого ценного кадра он был не намерен. Операция была провалена. — Мы сдаёмся! — Степан поднял руки, показывая ладони. Немец улыбнулся, убрал пистолет в кобуру и крепко перехватил Лизу за руку. У него был приказ, в котором говорилось, что любых девушек, которые каким-нибудь образом относились к партизанам, следовало отдать в руки гестапо. Он не знал зачем, да его это особо не интересовало.       Лиза не понимала, какой был смысл в признании поражения и добровольной сдачи в плен. Там их ничего хорошего не ждёт. Также она не понимала, зачем преданная делу партии женщина их выдала. У самого порога девушка остановилась и с укором спросила у матери Валерия: — Почему? — Вы вредители. Из-за вас Валеру четыре дня назад убили. Ни за что! Двое людей за каждого солдата. Я не хочу, чтобы и меня убили. Всё из-за вас! — после слов женщины полицаи заржали, но смолкли после гневного взгляда унтер-офицера. — Рядовой Мюллер, сообщите в Антоново о нашей находке. Вы, Гаусс, подготовите грузовую машину. Выполнять! — солдаты отправились выполнять приказание. Немец пропустил Лизу вперёд. Девушка призналась сама себе, что уже не осознаёт, что происходит. Всё покрылось сплошным туманом. Почему? Почему всё произошло именно так? Роковая случайность?

***

9 июля 1942 года, 17:07 по московскому времени       Густав вальяжно развалился на стуле, лениво просматривая последние отчёты из разведшколы, которую устроили под Марьиной Горкой. Он совсем забыл про неё, когда закрутилось дело с партизанами. Это было непростительное упущение. Начальство больше интересовала подготовка агентуры, а не ловля кучки местных жителей с оружием и радиопередатчиком. Хотя он и пытался им объяснять, что есть связь с Москвой, но это пропускали мимо ушей. Раньше он бы свалил это на лейтенанта Шварца, который сидел в городе, а сам бы занимался шишкинцами, но теперь часть обязанностей добросовестно выполнял Вальтер, поэтому появилось свободное время.       Разведчик потянулся за сигаретой, но вдруг одёрнул себя — это была восьмая за день. Он ещё не собирался гробить лёгкие в довесок к расшатанной нервной системе. Густав и так боялся лишний раз попасться на глаза доктору Хофману — тот сразу заставит пройти полный медосмотр, а дальше скорее всего ему грозит как минимум две недели больничного. А за это время Вальтер тут всю комендатуру разнесёт к чертям.       Внезапно в кабинет зашёл довольный, как мартовский кот, сотрудник гестапо. Густав на него вопросительно посмотрел: — Что случилось? — Из Веркал доложили о поимке четырёх партизан. Одна из них оказалась девушкой, — радостно сообщил Вальтер. — Наконец-то работа для моих людей. Да и я сам не прочь поразвлечься на допросе. — Ваших людей? — с заминкой спросил Густав. Записка, которую Вальтер передал Курту. Точно! Как он мог упустить её из виду. Растяпа! — Да. Они рано утром приехали. Мастера своего дела, — энтузиазм в голосе гестаповца очень не понравился Густаву. Костоломы, чёрт! — Ясно, — разведчик кивнул, совладав с собой. Всё окончательно вышло из-под контроля. Дальше будет только хуже. Густава это очень сильно взбесило: он ненавидел неконтролируемую ситуацию. — Я попросил их в подвале организовать подобие комнаты для допросов. Конечно, с минскими не сравнится, но до переезда в город хватит. — Угу. Надеюсь, девушку мы трогать не будем? — Смотря в каком смысле. Допрос оставьте мне. У гестапо есть различные методики. К остальным будет применена третья степень устрашения. К ней — первая. Если, конечно, она радистка. — А если нет? — Завтра в двенадцать часов состоится казнь. Их всех повесят, — повисла тишина. Густав медленно переваривал сказанное. Вальтер понял, что, возможно, слегка переборщил, вот так выкладывая свои планы. — Мне интуиция подсказывает, что девушка будет той самой пианисткой. Тогда я её потрясу по другой методике. — Знаете, я работал с гестапо в сороковом году. Такого энтузиазма как у вас я ещё не видел. — Я просто люблю свою работу. А допросы — мой профиль, Густав. Я не особо люблю кровь, разбрызганную по стенам. Мне больше по душе разговоры, которые способны сломать человека лучше, чем любая изощрённая пытка. Самое главное — найти слабость, — Вальтер взял со своего стола яблоко и с хрустом откусил. Оно было кислым, но гестаповца это особо не волновало. Он предвкушал, что ночью будет развлечение. 9 июля 1942 года, 19:51 по московскому времени       Грузовик подпрыгивал на неровностях. Это жутко утомляло. Руки, связанные за спиной толстой верёвкой, натиравшей запястья, затекли. Лиза забилась в самый дальний угол, подальше от похотливых взглядов двоих полицаев. Остальные партизаны сидели, погружённые в свои мысли. Каждый из них готовился к своему личному аду. Степан не сомневался в том, что поступил правильно. Елизавета важна для Центра, и если на Лубянке сидят не идиоты, то найдут ей применение. — Чего притихла-то? — один из полицаев глумливо поинтересовался, подмигнув Лизе. Та ещё больше съёжилась. — Вот расскажешь всё господам офицерам, а дальше немного развеешься в нашей компании. — Не слишком обольщайся, Серый. Сдаётся мне, что с ней захочет поразвлечься какой-нибудь офицер. А мы по сравнению с ним — букашки. Так что, рот не разевай на чужой каравай, — не менее глумливым тоном ему ответил его товарищ. Лизе от этого стало тошно. Как она не сообразила раньше? Лучше умереть сразу…       Внезапно машина остановилась. Лизу и остальных выволокли и потащили в здание. Девушка сообразила, что это была та самая комендатура. Краем глаза она увидела, как к полицаям подошёл офицер в чёрном мундире. Они немного поговорили, раздались два выстрела. Два тела глухо упали на землю. Больше Лиза ничего не увидела.       Их приволокли в подвал, в котором пахло сыростью, и бесцеремонно кинули в маленькую комнатку без окон. Как только дверь закрылась, Лиза позволила себе перевести дух и наконец задать животрепещущий вопрос: — Степан, зачем? — Ты можешь принести пользу и здесь. — Какую? Меня повесят так же, как и вас, — девушка не видела глаз своего товарища, но ей показалось, что он улыбнулся. — Немцы отнюдь не дураки. Ты должна показать, что важнее, чем мы все вместе взятые. — Зачем? — Какая ты недогадливая. Избежишь смерти и принесёшь пользу Родине, — Степан хотел было ещё что-то сказать, но открылась несмазанная дверь. Один из солдат в упор посмотрел на Лизу: — Выходи! — девушка подчинилась. Она плохо понимала по-немецки, но сейчас и без перевода было понятно, что надо делать.       Вальтер подошёл к грузовику практически сразу. Он быстро взглянул на пленных; увиденное его абсолютно не удивило. Бывало, и с людьми в худшем состоянии приходилось работать. После из кузова выпрыгнули двое полицаев. Они, испугавшись такого внимания со стороны высокопоставленного офицера, сбивчиво рассказали о произошедшем. Вальтер не без удовлетворения отметил, что его жёсткие меры принесли плоды. После слов о том, что один из партизан застрелился, он широко улыбнулся, незаметно отстегнув крышку кобуры. Подошедший Густав не успел поинтересоваться о произошедшем — Вальтер застрелил обоих полицаев. — Зачем вы это сделали? — Из-за нерасторопности этих идиотов один из партизан покончил с собой. Кстати, вы попросили Гельмута принести ключ в камеру для допросов? — Да. Он сейчас там. — Хорошо. Сначала разберёмся с девушкой. Если она действительно пианистка, а Гельмут наверняка определит, то её отведут в отдельную камеру. После казни разберёмся, что с ней делать и куда пристроить. Я разберусь. — Ваше право, Вальтер, — разведчик пожал плечами. — После опознания Гельмута отправим отдыхать. На допросе ему нечего делать. — Он может подежурить… — Вашего хвалёного радиста тошнит от одного вида крови, а её будет много. Я не хочу окончательно напугать Гельмута. Он слишком впечатлительный. — Да? Что ж, я учту это на будущее, — это высказывание задело Густава за живое. Это была подначка в сторону всего абвера. Только вот, к сожалению, пока делом шишкинцев занимается он, и он ещё покажет этому выскочке, что значит работа разведки. Дайте только время.       Подвал Густаву не понравился сразу. Сыро, мрачно, холодно и вода раздражающе капает. Вальтер же напротив очутился в своей среде: быстро сказал что-то караульному — тот бегом отправился выполнять приказание. Разведчик достал платок и прижал к носу — запах стоял невыносимый. Одно пребывание здесь уже можно было приравнять к одному из кругов ада.       Комната для допросов была небольшой. В ней не было ничего кроме железного стола, двух стульев и деревянной скамьи у противоположной стены. На потолке виднелся здоровый металлический крюк. Старая лампа прерывисто мигала. Густав поёжился: обстановка пугала больше, чем что-либо. На столе уже лежал старый ключ. У Гельмута постоянно можно было найти любую запасную деталь к любой немецкой рации, а временами и в количестве двух-трёх штук. Сам радист нервно ходил из угла в угол, стараясь скрыть дрожь в руках. Когда вошли двое старших офицеров, он козырнул.       Вскоре привели и пленницу. Вальтер даже при слабом свете уловил, что она довольно красива: светлые короткие волосы, утончённые черты лица, хрупкая фигура. Жестом гестаповец приказал конвоиру выйти и хищно улыбнулся. Густаву внезапно пришло в голову сравнение с голодной пантерой: она так же будет ходить вокруг добычи. Вальтер подошёл к девушке и развязал руки. В глазах пленницы сверкнули гнев и ненависть, она начала растирать затёкшие запястья, на которых виднелись красные дорожки. Её взгляд упал на Густава. Тот сидел, внимательно наблюдая за происходящим. — Садитесь, — властно приказал Вальтер, указав на стул. Лиза удивилась: немец, а говорит по-русски. Она немного опешила, когда увидела не менее напуганного вихрастого паренька, у которого пилотка съехала набекрень, как вдруг холодные тонкие пальцы с силой сжали запястье. — Я не ясно выразился? Или мой русский настолько отвратителен? — голос был тихим, мягким, но проскальзывали железные нотки. Девушка неосознанно попыталась отпрянуть, уйти от соприкосновения с ледяными пальцами. За это и поплатилась — немец чуть ли не вывернул ей запястье. Она вскрикнула. — Вы ей руку сломаете! — воскликнул Густав. Он ужаснулся взгляду гестаповца — в нём плескалось холодное безумие. Улыбка была похожа на оскал. — Не беспокойтесь, — Вальтер хищно посмотрел на Лизу. Той захотелось исчезнуть. Немец внимательно посмотрел на её руки: тонкие, изящные с длинными пальцами. Красивые… Он провёл пальцами свободной руки по белому запястью, любуясь, как тусклый свет отражается на нём. — Может, мне выйти? — Густаву надоело смотреть на безмолвную сцену, которая казалась в какой-то степени развратной. Гельмут залился краской. Вальтер отвлёкся и только кивнул. — Не стоит, — гестаповец вдруг резко заставил девушку сесть на стул и рявкнул на тихо стоящего Гельмута. — Ефрейтор, а вы что стоите? — тот быстро подлетел к столу и внимательно начал наблюдать за рукой девушки. По крайней мере, она могла быть радисткой. Она притворилась, что видит ключ впервые в жизни. Да, возможно, это было в какой-то степени и верным решением, но не сейчас. — Положите руку на ключ, — приказал Вальтер. Лиза подчинилась — она не хотела снова ощутить прикосновение холодных пальцев. Густав внимательно начал наблюдать, как девушка ставит запястье. Где-то на задворках сознания возникло непреодолимое желание, чтобы она оказалась пианисткой. Хотя бы гибели избежит, а дальше её можно уговорить работать на абвер. Цепкий взгляд Гельмута уловил малозаметное движение, присущее только радистам. Он незамедлительно сообщил об этом старшим по званию. — Господин гауптштурмфюрер, она радистка, — Густав внутренне ликовал: прекрасно, отлично, великолепно! Дальше он начнёт свою игру с Вальтером. Тот же сдержанно кивнул. — Отлично. Гельмут, вы свободны. Позовите охранника, — после слов офицера, Гельмут отсалютовал и практически пулей вылетел из комнаты. После зашёл солдат, который отдал честь. Вальтер указал на неподвижную, как древнегреческая статуя, девушку. — Увести её, — Лиза покорно встала и в сопровождении солдата вышла. Офицеры остались одни. Повисло молчание. — Мои поздравления, Густав. Будет что показать полковнику, — Вальтер улыбнулся, безмятежно сел на край стола и начал болтать ногами. Абверовец напрягся — он не понимал, как можно из практически звериного состояния перейти в откровенно беззаботное. Профессиональное чутьё ему подсказывало, что дальше всё будет только хуже. — Не думаю, что одна пианистка нам много даст. Вот если бы она знала шифр, то дело бы упростилось в разы. Мечты. — Почему такой обречённый настрой? Это можно узнать. Приказать привести её снова? — Не стоит. Она от нас никуда не сбежит. — Это верно. Знаете, а ведь мы можем использовать её в качестве «канарейки». — Понимаю. В качестве приманки, верно? — Именно, Густав. Я же говорил, что мы с вами сработаемся. Продолжим? — широко улыбнулся гестаповец. Разведчик сглотнул. Он всерьёз начал сомневаться в душевном здоровье своего коллеги. В то же время Вальтер приказал часовому привести одного из партизан. Густав позволил себе закурить, потому что он сильно нервничал.       Пленного усадили на железный стул. Им оказался Степан. Полицаи указали на него, как на старшего группы, значит, с него и должны спросить максимум. В комнату зашли двое грузных мужчин. Разведчику не стоило и труда догадаться, что они — те самые костоломы. Вальтер широко улыбнулся, подойдя к Степану: — Поверьте, я абсолютно не горю желанием причинять вам какой-либо вред. Я не большой поклонник третьей степени. Поэтому я не стану вас пытать, если вы мне расскажете о местонахождении лагеря, шифре и о том, имеется ли у вас связь с Москвой, — в голосе немца сквозили издевательские нотки, словно он насмехался над ситуацией и знал, чем всё кончится. Степан гневно сверкнул глазами и плюнул под ноги офицеру. — Сдохни, тварь! — он прорычал сквозь зубы, за что получил сильную пощёчину. Вальтер демонстративно поморщился и вздохнул, уже обращаясь к Густаву, у которого начинала болеть голова. — Вы посмотрите, эти варвары не понимают вежливости! — разведчик кивнул на реплику Вальтера и начал массировать виски. Голова наливалась свинцом. В то же время гестаповец указал своим подчинённым на пленника. Они без слов поняли приказ и приступили к выполнению со всей старательностью.       В последующие два с лишним часа Густав плохо соображал, что происходит. Он отчётливо слышал крики, стоны, свист плети и холодный голос Вальтера, который повторял один и тот же вопрос: — Какие координаты лагеря? Кто знает шифр?       Пленный героически молчал и из-за этого страдал ещё больше. Когда он терял сознание от боли, его приводили в чувство, выливая ведро холодной воды. Круг замыкался и повторялся снова и снова. Когда на часах стрелки приближались к двенадцати, Густав тактично кашлянул. — Может, передохнём? — гестаповец повернулся. Он выглядел взбешённым, в глазах плясали черти. Его раздражало, когда отвлекают от работы, но разведчик был прав: надо выдохнуть и продолжить с новыми силами. — Пожалуй, вы правы, — Вальтер направился к двери. За ним последовал Густав. Практически выйдя из комнаты, гестаповец повернулся и сказал подчинённым: — Занимайтесь остальными. Вопросов не задавать. Сломайте их.       Ночь выдалась прохладной и чистой. Густав облегчённо выдохнул. Вальтер хмыкнул, наблюдая за разведчиком, который пытался отдышаться. Повисла очередная неловкая пауза. Густав немного обдумал формулировку давно интересующего его вопроса и решился его задать: — Скажите, а зачем вы хотите узнать местонахождение лагеря? Треугольники ошибок могут дать более точную информацию. Вы сами об этом говорили несколько дней назад. Для моего ведомства важен шифр. Устроить зачистку проще, чем радиоигру с Москвой. — Хочется разобраться с двумя делами сразу. — Русские говорят, что, если погонишься за двумя зайцами — ни одного не поймаешь. — Возможно, в этом есть доля истины, — Вальтер пожал плечами. Ему неприятно было слышать критику в свой профессиональный адрес. — А что будет, если радистка не знает шифра? Что с ней будет? — Будем разбираться по ходу. Нельзя отметать вариант, если она захочет работать на нас. В этом случае будет всё гораздо проще. — Ясно, — наступила тишина. Густав закурил, головная боль потихоньку отступила. Ему не хотелось возвращаться в затхлый подвал, вновь слушать крики и смотреть на кровь на полу. Это было противно, но, к сожалению, это надо терпеть.       Допрос двоих молодых партизан ничего не дал. Они стойко молчали, поэтому Вальтер приказал снова привести старшего группы. Он считал, что временами пытка долгой болью страшнее для психики, чем любые побои. В глазах Степана пылала ненависть и желание вцепиться в горло гестаповца. Тот только хмыкнул: — Так я и не получил ответа на свой вопрос. Кто знает шифр? — в ответ он получил молчание, прерываемое рваным хриплым дыханием. Вальтер наигранно вздохнул и посмотрел на свои руки, словно его не интересовало ничего, кроме чистоты своих ногтей. — Густав, вы случаем не знаете, какая награда у русских считается самой почётной? — Насколько мне известно, Звезда Героя Советского Союза, — после некоторой заминки ответил разведчик. Его ответ удовлетворил Вальтера, тот скомандовал палачам с насмешкой в голосе: — Пусть он получит свою Звезду.       От дальнейшего зрелища Густава чуть не вырвало. Он не считал себя слабонервным, но спокойно наблюдать, как человеку на спине вырезают пятиконечную звезду, было выше его выдержки. Разведчик зажал нос платком. В довершение картины один из палачей начал сдирать кусок кожи в форме звезды. Пленный закричал. У Густава заныло в висках. Он отвёл взгляд, когда палач поднял вверх окровавленный кусок плоти. — Политрук знает шифр… — теряя сознание, прошептал Степан. Вальтер кивнул и зловеще рассмеялся. — Вот видите, Густав, правильный подход — залог успеха. 10 июля 1942 года, 11: 32 по московскому времени       Лиза не помнила, сколько прошло времени с допроса. Она не знала, что делают с остальными — её заперли в отдельной, крохотной комнатушке, в которой даже окна не было. Девушка обхватила колени руками и попыталась согреться — было сыро и холодно. Запястья болели и кровили.       Хотелось спать, но боязнь проснуться и осознать, что происходящее реально было бы больнее и обидней. Она боялась не смерти, а взгляда холодных светло-голубых глаз того немца. Она боялась прикосновения его холодных пальцев. Одновременно со страхом в ней проснулось чувство всепоглощающей ненависти. Как могла слабая беззащитная девушка навредить вооружённому мужчине, который в разы её сильнее? Правильно, никак.       Она вспоминала взгляд другого офицера, который не носил две молнии на правой петлице. Он показался ей уставшим и вполне способным на чувство, в отличие от того гестаповца. Лиза знала, что допросами таких, как она, занимается именно Политическая Полиция. Больше всего Лизе запомнился испуганный паренёк, который, похоже, простой радист. Что он делает здесь?       Внезапно заскрипел засов и в камеру зашёл тот самый армейский офицер. Он выглядел не лучше неё самой: бледный, осунувшийся, с огромными синяками под глазами. Девушка встала, опираясь на стену. У неё дрожали руки и подгибались колени. Она ничего не ела уже практически сутки. Немец грустно вздохнул. — Не стоит устраивать сцен, — голос был тихим и уставшим, — это не поможет уже никому, даже вам. Вытяните руки.       Девушка подчинилась. Густав почувствовал жалость при виде красных полос на запястьях и аккуратно зафиксировал наручники чуть дальше кистей. Лиза отметила, что руки немца были тёплыми. В серых глазах сквозило сожаление. Офицер пропустил её вперёд, а сам вышел следом.       На улице уже собрались местные жители. При выходе из здания, Лиза столкнулась со своими товарищами. У неё спёрло дыхание, когда она увидела, что их тела превратились в окровавленные куски мяса. Звезда на степановой спине вызвала у девушки приступ тошноты, но тут на плечо легла тяжёлая рука офицера. — Не смотрите. Дальше всё будет только хуже. Сожалею.       Что происходило дальше Лиза помнила с трудом: шёпот толпы, яркое солнце, наспех сколоченный помост. На перекладине болтались три верёвки. Значит, её не казнят? Нет, только не это. В голове снова и снова звучал голос конвоира, который сказал, что устраивать сцену — лишнее. Девушка сумела лучше рассмотреть немца, который ночью её допрашивал: светловолосый, голубоглазый, статный, высокий — он словно сошёл с пропагандистских листовок. Идеальный, истинный ариец. Он даже не посмотрел в её сторону. Он начал что-то говорить о том, что казнь ждёт любого, кто посмеет пойти против Великой Германии. Потом произошло самое страшное — три тела конвульсивно дёргались несколько мгновений, а потом наступила тишина. Гробовая тишина. Лиза не могла отвести от них взгляда. Время в её сознании остановилось и был слышен только тихий звон. Вот и всё…