Хрупкий рай

«Не надо вопросов, не надо пустых забот.

Оставьте. Пустите. Ведь я — это просто я.

Я прочь убегу от Вас вперед.

Я только лишь своя!»

— «Я принадлежу только лишь себе» мюзикл «Элизабет»

10 июля 1942 года, 12:04 по московскому времени       После казни жители деревни быстро разошлись, изредка перешёптываясь. Многие были напуганы произошедшим: в одних зародилась жалость, в других — ненависть. Только вот к кому? В небе прокаркала ворона, словно ругаясь на произошедшее. Три тела покачивались на верёвках — снимать их Вальтер не собирался: пускай повисят в качестве поучительного примера. Гестаповец был доволен результатом. Оставалась лёгкая часть работы — разговоры и попытки докопаться до правды.       У Густава сильно болела голова. Ему хотелось спать, а крутилась мысль, что надо писать отчёт и докладывать своему начальству. Нет, не полковнику Кенигу, а подполковнику Кребитцу, который сидел себе в Минске, то и дело требуя отчётов. Какие отчёты, когда тут такое творится? Бессонная ночь давала о себе знать, даже пленница с сочувствием смотрела на него. Этого ещё не хватало! Доблестный офицер Рейха, а выглядит хуже повешенных партизан. Интересно, об этом вещает доктор Геббельс с трибун Берлина?       Подошедший было Вальтер лишь сочувственно похлопал по плечу, даже не обратив внимания на девушку. В данный момент она ему была не интересна. Для неё это показалось практически спасением. — Рядовой, отведите её в дом Кузнецовых, — распорядился Вальтер подошедшему солдату. Тот козырнул и подтолкнул Лизу автоматом. Девушка подчинилась. Не успели они отойти, как Густав окликнул солдата и кинул ему маленький ключ, который был ловко пойман. — Вот ключ от наручников. Снимите, как приведёте, — офицеры проводили их взглядом. Густав широко зевнул и потёр глаза. — Какие планы? — Писать отчёт. С меня ж начальство не слезет. Ему же абсолютно всё равно, что я хронически не высыпаюсь и хожу как кролик с красными глазами. Вы бы знали, как я хочу куда-нибудь в горы, подальше от всех. Хотя бы на несколько дней. — Понимаю. Иногда надо брать передышку, идите отдохните. Выспитесь, вы заслужили, — внезапно Вальтер увидел идущего к ним начальника гарнизона. Курт заложил руки за спину и слегка ссутулился. Он посмотрел на повешенных с равнодушием, а внутренне скривился от отвращения и подумал — хорошо, что он умыл руки. Марать свой мундир доблестного офицера не входило в его планы. — Доброе утро, коллеги, — он смотрел на разведчика и гестаповца немного свысока. Конечно, когда ты под два метра, даже на начальство смотришь сверху. Густав кивнул и, зажмурившись, ещё раз зевнул. — Сложно понять, доброе оно или нет, когда не спал всю ночь, — незлобно пробурчал разведчик. Курт перевёл взгляд на спокойного и вполне бодрого Вальтера. Тот только пожал плечами, мол, что поделать? — Густав, как старший по званию, я приказываю вам идти отдыхать. Именно отдыхать, а не сидеть над отчётами. Успеете ещё, — у разведчика не было сил возразить, да и не особо хотелось. — Вальтер, вы со мной? — Нет. Я хочу съездить в Веркалы. Поговорить с той женщиной, которая выдала нам партизан. Интересны мотивы. А потом начну обрабатывать нашу канарейку, — после слов гестаповца, Курт воззрился на него с недоумением. — Кого-кого? — Курт, это кодовое прозвище русской пианистки. Мы хотели с Вальтером её потрясти, может она знает шифр. — Я вас понял. Куда вы её поселили? — Курт строго посмотрел на офицеров. Такими вопросами должен заниматься по крайней мере не сотрудник гестапо. Начальника штаба это очень задело. — К Кузнецовым. Надёжные сторонники нового порядка, — ответил Вальтер, сделав вид, что не заметил недовольство Курта. — Хорошо. Я распоряжусь поставить охрану около дома, — офицер посмотрел на часы. — Через часа два я к ней загляну, дам необходимые инструкции своим людям и чете Кузнецовых. Густав, а вы идёте отсыпаться. Мне нужен бодрый начальник абвера, вы поняли? — Так точно, — разведчик козырнул и поплёлся к заветной цели — к мягкой подушке. Только сейчас он понял, насколько себя ужасно чувствует. Густав понял, что если бы заботливый помощник коменданта не отправил его отдыхать, то он свалился бы без сил в ближайшие два часа.       Курт и Вальтер немного постояли молча. Гестаповец с удовлетворением наблюдал за покачивающимися телами, начальник штаба неспешно выкуривал сигарету. Раньше он пытался курить трубку — такая мода была в танковой дивизии, в составе которой он дошёл до Парижа. Он помнил, как во главе своей роты проехал перед трибунами, на которых собралась вся верхушка Рейха. Это был его триумф, тогда он чувствовал себя нужным. Он с любовью вспоминал чёрную форму с черепами в розовой окантовке. Даже неудобный берет не мог запятнать счастливых воспоминаний. Именно тогда он получил свой Железный Крест. И что в итоге? Ровным счётом ничего. Он просиживает лучшие годы своей карьеры в глуши, до которой вести с передовой доходят с опозданием. Ему приходится зарабатывать славу не на поле боя, а подсиживая своего начальника! Нет, Курт никогда не считал себя гениальным стратегом, но с одной танковой ротой он вполне мог управиться. Лучше бы он и остался бы гауптманом-танкистом, а не вот это всё. Проще быть солдатом и убивать таких же солдат, а не уничтожать мирное население. Это не достойно военного. Страшно смотреть в глаза детей, которых обрекаешь на гибель. Страшно и стыдно.       К офицерам подбежал молодой русый водитель Вальтера. Тот что-то кивнул, козырнул Курту и направился к своей машине. Начальник штаба ещё несколько минут постоял, докуривая сигарету, после чего со вздохом пошёл в свой пыльный маленький кабинет, разгребать очередные докладные записки.       Было неприятно ощущать, как тебя подталкивают стволом автомата. Хорошо ещё, что как скотину не погоняют с понуканиями. Лиза покорно шла, изредка ловя на себе взгляды местных жителей. Её это начало раздражать. Кто же виноват в том, что случилось? Она сама. Надо было быть внимательней, сразу заметить недоброе. Всё было подозрительным, а она, увлёкшись, поставила под угрозу существование всего отряда. Это её вина.       Лиза примерно понимала, что её поселят к сторонникам оккупационного режима. Большой дом названного старосты только подтверждал это. По сведениям, здесь обосновалась семья Степана Кузнецова — командира полицаев на несколько деревень. Самого Степана в доме не оказалось. Это было и к лучшему — не так страшно, хотя всё равно тошно и тоскливо. Лиза с горечью наблюдала как противный уродливый горбун заискивает перед немцем, что-то лопоча на немецком с ужасным акцентом. Солдат еле сдерживался, чтобы не ударить его за издевательство над своим родным языком. Даже Лизе, которая вообще не знала немецкого, было противно слушать кваканье вперемешку с хриплым дыханием. В то же время, ей было в какой-то степени жалко падшего человека. Хотя это было его решением.       Конвоир тактично кашлянул и взглядом указал на наручники. Девушка протянула руки и через мгновения уже растирала затёкшие запястья. Сделав своё дело, он щёлкнул каблуками и удалился. Лиза осталась лицом к лицу с горбуном, в котором она увидела воплощение своих страхов. — Ну шо застыла? Вон комната твоя, — скрипучим, как ржавые петли, и недовольным голосом спросил горбун. Девушка судорожно сглотнула, в груди ухнуло сердце. На негнущихся от страха ногах она проследовала за ковыляющим калекой.       Комната была маленькой, но достаточно светлой. В ней не было ничего, кроме довольно широкой кровати, которая явно предназначалась для двоих, тумбочки, маленького столика и одного стула. Окно выходило на центральную улицу. Для Лизы это было вполне неплохо, ведь можно будет наблюдать за происходящим. — Всё выдадим только после распоряжения пана офицера, — сказал горбун. Девушке почему-то подумалось, что он либо поляк, либо украинец. Она рассеянно кивнула. — Немая, шоль? Вот придёт пан офицер, ты у него быстренько запоёшь, — от смеха, который больше был похож на бульканье вместе с вороньим карканьем, по спине Лизы побежали мурашки. Её передёрнуло, но она совладала с собой и ровно ответила. — Благодарю, — после её слов горбун сплюнул и вышел из комнаты. Послышался звук поворачивающегося ключа. Её заперли, как птицу в клетке.       Белая занавеска сиротливо покачивалась. Лиза без сил села на кровать. Она осталась одна, наедине с собой. Очень хотелось есть, но попросить еды было бы проявлением слабости. Это было не к лицу девушке, которая готова была умереть несколько часов назад. Лиза скинула с ног старые потрёпанные башмаки и обхватила колени руками, постаравшись сжаться в комок. Ей жутко хотелось спрятаться. Она хотела, чтобы это оказалось дурным сном, будто ничего не произошло, а она спокойно спит в Москве, в своей постели. В носу и глазах защипало. Девушка закусила губу и почувствовала солоноватый привкус. Нельзя! Нельзя показывать слабость, но у неё не было сил держаться. Для неё наступил конец, который ознаменовался началом её личного кошмара.       Она поняла, насколько сильно скучает по своему брату. Что с ним? Может его убили или, ещё хуже, заслали во вражеский тыл? Она попыталась вспомнить его лицо: у брата всегда были аккуратно уложены светло-русые волосы; голубые глаза, как у мамы, всегда искрились задором. Брат всегда улыбался и шутил. Он мог разрядить напряжённую атмосферу каким-нибудь едким словцом или умело рассказанным анекдотом. Часто играл в «умного старшего брата» и учил её жизни. Лиза внезапно вспомнила один разговор.       Это было в начале сентября. День выдался по-летнему тёплый. Они гуляли на Чистых прудах. Брат постоянно брал небольшую шахматную доску и пытался научить Лизу этой сложной игре. В этот раз обстановка на доске сложилась не в пользу девушки. Это была постоянная картина — Лиза всегда проигрывала своему брату, но не теряла надежды отыграться. — Не понимаю я твои шахматы, Вася! Кто их вообще придумал! — всплеснула руками девушка. Брат поправил фуражку с малиновым околышем и васильковым верхом. Он всегда любил и гордился тем что служит в НКВД. — Шахматы придумали полторы тысячи лет назад, бельчонок. Это хорошая игра: она развивает логику и умение просчитывать на несколько ходов вперёд. — Наверняка это важно каким-нибудь шпионам, которых ты ловишь. — А про меня ты не подумала? Или про других чекистов? Без логики и умения предположить верный расчёт в нашем деле пропадёшь, — внезапно парень обнял свою сестру и взял с доски белую пешку. Лиза с удивлением посмотрела на фигуру. — Зачем ты её взял? Я же хожу белыми! — Представь, что весь мир — огромная шахматная доска, а мы всего лишь маленькие пешки. Мы вынуждены играть в бесконечную партию, только в отличие от обычной игры, здесь пешка сама решает, станет ли она королевой или выйдет из игры. — И что это значит? — очень редко от брата можно было услышать философские размышления. Он улыбнулся и потрепал Лизу по голове. — Ты принадлежишь только себе — только тебе решать, куда ходить и стать ли важной фигурой.       Голос брата отчётливо прозвучал в ушах Лизы. Она встрепенулась, увидела тонкий луч надежды. Это было осознание того, что она отнюдь не беспомощная. Ей вспомнились последние слова Степана, что она может принести пользу, даже находясь здесь.       Девушка посмотрела в окно: на улице не было никого. Хорошо, есть время подумать, что делать. Лиза в задумчивости прикусила губу. Сначала надо понять, какова вероятность встречи или хотя бы заочного знакомства с разведчиком? Да, с человеком, который имеет связь с Центром. Очень часто разведчиками оказывались незаметные люди, например водители или радисты. Они не привлекали всеобщего внимания. Допустим, что здесь есть такой человек. Что делать дальше?       Дальше было сложнее: надо провести убедительную линию поведения. Сложность состояла в том, что иногда можно переборщить и ложь легко вскроется. Лиза вспоминала, как она вела себя всё время после поимки: тихая, запуганная девушка, которая не знает шифра. Нет, надо стоять на том, что она простая радистка и шифра не знает. Лиза не знала, сказали ли что-нибудь её погибшие товарищи на допросе, сломались ли они под пытками? Хорошо, она должна показать слабую истощённую напуганную девушку, которой жить не особо хочется. Лиза была истинной комсомолкой, тут идеология могла устроить медвежью услугу. Или нет?       Взгляд девушки упал на бутылку из зелёного стекла, которая одиноко стояла на столике. Появилась шальная идея. Нет, нельзя! Лизе приходилось бороться со своими сомнениями и страхами: а если она абсолютно одна? Нет никакого разведчика? Её всё равно убьют…       Лиза приказала себе перестать паниковать, насколько было возможно. Она металась, как раненый хищник в клетке. Если предположить, что всё-таки кто-нибудь свой есть, то ему нужно будет время связаться с Центром, а потом с ней… Надо протянуть время…       В глазах потемнело — голод брал своё. Взгляд опять упал на бутылку. В голове созрел план. Рука неосознанно потянулась к горлышку — осколки со звоном рассыпались по полу. Наверняка все подумают, что она разбила бутылку из-за паники или злости. Лиза подошла к окну: по направлению к дому шёл долговязый офицер, заложив руки за спину. За ним шли четверо солдат, наверняка охрана. Девушка подняла острый осколок с пола и посмотрела на свои запястья. Вспомнила, то, что рассказывали в институте и в школе. На фоне бледной кожи хорошо проступали вены. Надо резать вдоль, тогда меньше шанс повредить сухожилия… Чуткий слух уловил, что офицер зашёл в дом и общается с горбуном. Сейчас или никогда!       Девушка закусила губу, когда холодное стекло начало проникать сквозь кожу. Выступила кровь. Может не поздно остановиться? Приближающиеся шаги заставили Лизу резко разрезать кожу и на второй руке. Закружилась голова, стало трудно удерживать равновесие, подкосились ноги. Последнее, что Лиза запомнила, было то, как тот самый офицер подхватил её. Дальше наступила успокаивающая темнота.       Когда Курт шёл к дому Кузнецовых, он просто хотел объяснить, как обращаться с пленницей, и задать той несколько простых вопросов. Горбун на него произвёл неприятнейшее впечатление, заставив содрогнуться. Да, Курт был довольно брезгливым и поймал себя на мысли, что возможно, этнические чистки были в какой-то степени правильным решением. Меньше бы было таких уродов. Ему также не понравилось заискивание калеки, которое чуть не превратилось в целование сапог. Солдатам начальник штаба приказал охранять по периметру, а сам решил зайти и хоть поглядеть на причину счастья своих коллег.       Реакция у Курта была хорошей и не подвела его и в этот раз. Он не отрицал, что немного опешил, увидев, как бледная светловолосая девушка теряет сознание. Потом, заметив в её руке окровавленный осколок и порезанные запястья, он быстро рванулся вперёд, успев подхватив пленницу. На шум в комнату заглянул один из солдат и остолбенел. — Рядовой, что вы стоите? Врача быстро сюда. Скажите горбуну, чтобы какие-нибудь тряпки принёс и воду! — рявкнул Курт, положив девушку на пол и достав из кармана платок. Солдат пулей помчался выполнять приказ. Начальник штаба не особо разбирался, как оказывать помощь при попытке перерезать вены, но, разорвав платок, сильно прижал куски к запястьям девушки, пытаясь хотя бы приостановить кровотечение.       У него было время рассмотреть пленницу: она была действительно красивой, утончённой. Таких красавиц даже в Кёнигсберге редко встретишь. Курт внутренне жалел девушку — слишком страшные мучения ей предстояли. Ему уже рассказали о методах Рихтера, и Курт кривился от отвращения. Так марать мундир и честь офицера? — А, Курт, что у вас случилось? — из пространных размышлений начальника штаба вырвал голос доктора Хоффмана. — Вы как раз вовремя, герр Хоффман, — офицер кивнул на окровавленные куски платка на запястьях девушки. Врач покачал головой, пропустив нерасторопного горбуна, который поставил на столик глубокую миску с водой. Он оказался глуховат на оба уха. — Положите её на кровать. Бедная девочка.       Положив пленницу на кровать, Курт встал около двери, наблюдая за манипуляциями Хоффмана. Он достал из своего саквояжа пузырёк со слабым раствором спирта и начал аккуратно промывать края порезов. Девушка в сознание не приходила. — Герр Хоффман, вы можете предположить причины её поступка? — Я не знаю, что творится в голове у девочки, на глазах которой повесили её товарищей. Она пережила очень сильное потрясение, — врач начал перевязывать запястья, качая головой. Он говорил тихо и с сожалением. Для него она была простой пациенткой. — Мне нужна хоть какая-нибудь разумная причина! К тому же нам обоим предстоит объясняться перед гауптштурмфюрером! — воскликнул Курт. Врач, поджав губы, кивнул. — Хорошо. Наибольшая вероятность — это обычный психоз и истерия на фоне нервного срыва. Думаю, что идеологические порывы тут не причём. К счастью для неё, — Хоффман закончил перевязку и, собрав медицинские принадлежности в свой саквояж, подошёл к офицеру. Тот вежливо кивнул. — Спасибо. Я останусь с ней пока она не придёт в сознание. Всё-таки задам пару вопросов. — Хорошо. И скажите, чтобы ей принесли поесть. Она истощена. — Я распоряжусь. Не волнуйтесь.       В голове шумело. Лиза медленно открыла глаза. «Сработала уловка или нет?» — вот была её первая мысль. Запястья болели, что неудивительно, и были туго перебинтованы. Девушка повернула голову и увидела того самого долговязого офицера, который сидел на стуле, подперев подбородок кулаком. Он заметил движение и сухо улыбнулся. — Считайте, что вам повезло, — Лиза отметила, что он говорил практически без акцента. — Кто вы? — девушка удивилась своему голосу: хриплому и слабому. А чего она хочет — не ела целые сутки, да ещё и крови потеряла. Немец вздохнул и нахмурился. — Вы не в том положении, чтобы задавать вопросы. Нет, я не следователь и не сотрудник гестапо, можете не волноваться. Мне это незачем. Ваше имя и фамилия? — Елизавета Дороненко. — Дата рождения? — немец начал что-то записывать в потрёпанную записную книжку. Он планировал потом занести в картотеку, мало ли что. — Тридцатое апреля тысяча девятьсот двадцатого, — Лиза понимала, что отпираться бесполезно и играть в молчанку не стоит. Это же всего лишь имя. Офицер кивнул. — Благодарю. Больше не смею занимать ваше время. Поправляйтесь, — Курт встал, поправил китель, козырнул и вышел, оставив девушку наедине с собой. Она удовлетворённо отметила, что её нехитрый план сработал на ура. Как же мало надо сделать, чтобы ей поверили! 10 июля 1942 года, 15:53 по московскому времени       Поездка в Веркалы сильно разочаровала Вальтера. Ничего интересного узнать не удалось, а общение с полицаями дало только причину для головной боли. Несмотря на небольшое количество свободного времени, он решил поехать в Минск и доложить об этом штандартенфюреру Егеру. К тому же надо было сдать хотя бы устные предварительные характеристики фон Кёстера и Бауэра.       Вальтер любил своего шофёра. Он был молчаливым, услужливым. Возможно, в скором времени его можно будет представить к повышению и сделать своим адъютантом. На этой мысли следователь улыбнулся: сначала ему самому не мешало бы получить витой погон. Стать начальником гестапо района звучало очень заманчиво, ведь нынешний явно не справлялся с возложенными на него обязанностями.       В приёмной Егера никого не было, кроме адъютанта, который улыбнулся вошедшему Вальтеру: — С возвращением! — Куда там, мне буквально на десять минут, просто переговорить, — прервав ответ Вальтера, из кабинета вышел штандартенфюрер. Следователь и адъютант поприветствовали его партийным жестом. Офицер нахмурил брови и сказал: — Гауптштурмфюрер, вы очень вовремя, — Вальтер отметил, что начальник выглядел уставшим и недовольным. Следователь прошёл в кабинет и сел на то же место, как и в прошлый раз. Командир айнзатцгруппы А сел в глубокое и большое кожаное кресло и в упор посмотрел на офицера. — Какие новости? — Пока особо порадовать нечем, но я и гауптман Бауэр на половине пути к раскрытию и ликвидации шишкинцев. — Молодцы. Что думаете о своём коллеге? Он же из Абвернебенштелле «Минск», верно? — Так точно. Служит под командованием подполковника Кребитца. Он действительно профессионал, который заслуживает большего. После слов следователя Егер удивлённо поднял бровь. — Услышать от вас такую восторженную положительную характеристику немного неожиданно. Я учту это. В Шестой отдел нужны специалисты. — Вряд ли он согласится добровольно перевестись. Он довольно упрям. — Я понял вас. Если что — увеличим жалование, но это так, на будущее. Теперь, собственно, к делу. Знаю, что вы следователь, Вальтер, но я решил вас назначить шефом гестапо Пуховичского района. — Прошу прощения? — Вальтер от удивления даже переспросил. Вот так просто? Что-то тут неладно. — Вы не ослышались. Вы должны за месяц разделаться с подпольем. Не больше! И с этими вашими партизанами тоже! — Вас понял, только возникает одна проблема… — Какая?! — Вальтер пожалел, что затронул эту тему. Было видно, что Егер и без этого на взводе. — Мне неудобно координировать действия в городе из деревни… Оберштурмбаннфюрер фон Кёстер уже неоднократно намекал генеральному комиссару, что решение полковника Кенига нецелесообразно… — Я намекну группенфюреру при встрече. Приступите к выполнению своих обязанностей с завтрашнего дня. Сегодня уж отдохните и позанимайтесь чем-нибудь несерьёзным. — Так точно, герр штандартенфюрер!       По возвращении в Антоново, Вальтер был неприятно удивлён, когда начальник штаба сообщил, что русская попыталась покончить с собой. Около пяти минут следователь не мог подобрать слова, чтобы хоть как-то ответить на эту новость. Густава было решено не будить несмотря на то, что русские вышли в эфир. Они никуда не денутся, их прижали к стенке. После, его вызвал полковник и поздравил с назначением на пост шефа гестапо. Вальтер признался себе честно: такой реакции он со стороны пианистки не ожидал. Обычно ему приходилось сталкиваться с истериками, а тут… Нет, от русских всегда следует ждать подвоха.       Следователь решил наведаться к своей подопечной, всё равно Егер приказал позаниматься лёгкой работой — десять минут разговора вполне себе легкое занятие. Вальтер решил серьёзно взяться за девушку с завтрашнего дня, если новые обязанности не отвлекут.       В доме было тихо, горбун, издалека заметив офицера, поклонился, что-то пролопотал на немецком и пропустил следователя в комнату. Лиза приподнялась на локтях, в упор посмотрев на немца. Тот ухмыльнулся и окинул её презрительно-оценивающим взглядом. Это девушке совсем не понравилось. — И зачем вы это сделали? Ради принципа или упрямства? Или захотели стать второй Таней? — Вальтер сел на стул и закинул ногу на ногу. Его привлёк взгляд тёплых карих глаз. Он родил в сознании офицера смутный давно забытый образ. — Я думала, что вам всё известно, — тихо ответила Лиза, натягивая одеяло, стараясь скрыть свои плечи от взгляда немца. Тот заметил её движение и ухмыльнулся. — Да, мне сообщили, что у вас произошёл нервный срыв. Я этому не верю. Очень часто подобное происходит из-за вашей знаменитой идеологии. Немецкая армия всё равно превосходит вас в численности и военной мощи. Рано или поздно вы проиграете, поэтому есть ли смысл сопротивляться? Полторы недели назад наши войска взяли Севастополь. — Вот вы говорите, что германская армия непобедима, так почему четыре дня назад наша советская подводная лодка подбила ваш самый мощный корабль «Тирпиц»? — Лиза решила пойти с козырей. На это Вальтер не нашёлся, что ответить. Он не был в курсе произошедшего, потому что командование Кригсмарине не ставит в известность сотрудников гестапо в Беларуси. — Ваше имя Елизавета, верно? — С утра сегодня было моим именем, — девушка не сдержалась и повторила в тон следователю. Тот сделал вид, что не заметил. — Для упрощения общения с другими офицерами, если вдруг вы согласитесь на меня работать, вас теперь зовут Элизабет. — А с чего вы решили, что я буду на вас работать? Шифра я не знаю, а что вам ещё от меня надо? — С этим будем уже разбираться завтра. Я не хочу, чтобы на меня ворчал доктор Хоффман. Хорошего вечера, Элизабет, — как только закрылась дверь, Лиза хихикнула. Вальтер уже на подходе к дому понял, что повёл себя крайне глупо. Ладно, успеет ещё.       Лиза долго думала над последним словом, а точнее над именем, которое ей дали. Из уроков истории она помнила, что так звали императрицу Австрии, которая решилась пойти против воли общества и бороться за свою судьбу. Что ж, возможно у неё самой получится взять собственную жизнь в свои руки.

***

10 июля 1942 года, 17:40 по московскому времени       Отчёты, докладные, протоколы — нескончаемое море бумаг, которые требовалось прочитать, подписать, одобрить или отклонить. Бумажная работа была самой невыносимой частью службы. В глазах уже начинало рябить от машинного текста. Несмотря на работу в ЦШПД, Василию приходилось заниматься своими непосредственными обязанностями. Он служил в Особом Отделе. Контрразведка, радиоигры… В начале захватывает дух, а потом приходится разгребать завал отчётов.       Внезапно затрезвонил телефон. Чекист взял трубку, в которой раздался немного грустный голос Саши Синичкина, адъютанта майора Крюкова. Наверняка тоже достали отчётами и беготнёй по этажам. Ему как раз не позавидуешь: отнеси, принеси, передай, отдай, позови. Всё равно смутно засосало под ложечкой. Интуиция у него была довольно хорошо развита.       В кабинете Крюкова, кроме самого майора, никого не было. Начальник Белорусского направления сидел за столом, вертя в руках какую-то бумажку. Василий козырнул. — Вась, подойди. Это для тебя шифровка, — печально сказал майор. Чекист недоверчиво взял желтоватый лист бумаги и быстро пробежал глазами. Очень редко Крюков называл его по имени: «Шатун-Центру, В результате неудачной операции по встрече с, как оказалось, погибшим Коршуном, отправленная группа была выдана гестапо. Всеволод Звягин покончил с собой. Степан Михейченко, Владимир и Алексей Прошины казнены. Елизавета Дороненко по неизвестным причинам оставлена в живых. Ей занимается новый шеф гестапо Пуховичского района. Ждём дальнейших указаний. Шатун»       У Василия потемнело в глазах, в голове тихо зазвенело. Он присел на стол, тупо уставившись в машинный текст. Он не мог поверить в произошедшее: его сестра, его любимая маленькая сестрёнка оказалась в лапах немецких гадов. Внутри стало пусто. А ведь он же говорил, что добром затея с партизанами для неё не кончится! Крюков присел рядом и похлопал по плечу: — Понимаю. На фронт не пущу, предупреждаю сразу. Да и Елизавета довольно умна, сообразит, что делать на первых порах. Дальше мы уж придумаем что-нибудь. Про личное дело не беспокойся. Устроим так, что никто не подкопается, — после слов начальника чекист грустно хмыкнул. — Знаю. Я нужен здесь не меньше. Меня беспокоит, что они вышли в эфир днём. Они тем самым ещё больше себя подставили под удар. В деревни теперь не сунешься, с городом связь слабая. Гестапо прижало подполье в угол. Ещё несколько дней и им кранты. Товарищ майор, нам надо что-то срочно предпринять! — Знаю-знаю. Завтра совещание в девять. Там будут и из твоего отдела люди. Устроим мозговой штурм, а пока иди отдыхай. — Товарищ майор! — вполне серьёзно возмутился Василий. То, что у него потрясение, не означает неспособность работать! — Это приказ, Василий. Лучше завтра утром вы блеснёте какой-нибудь идеей. Это не обсуждается! — Слушаюсь, товарищ майор! — Василий козырнул и подчинился приказу.       Москва всегда оставалась прекрасным городом, даже в войну. Многие здания пострадали от бомбёжек, но это нисколько не убавило величия столицы. Жизнь текла привычным чередом, люди жили и работали, стараясь приблизить долгожданную победу. Профессиональное чутьё подсказывало Василию, что этот миг наступит ещё очень нескоро. Да, с большим трудом немцев откинули от Москвы, но недавно пал Севастополь, готовилась масштабная операция на Волге и на Кавказе. Ещё хлопот доставляли диверсионные группы, которые абвер закидывал в тыл просто огромными партиями. Особый отдел носом землю роет, чтобы вычислить и обезвредить.       Василий с трудом понимал, как ему удалось сохранить способность размышлять, когда в голове вертелась одна единственная мысль — страх за самого дорогого ему человека. Он не сомневался, что сестрёнка что-нибудь придумает, что, зря он ей рассказывал некоторые тонкости работы в тылу противника? Чекисту не давал покоя факт, что её делом занимается районный шеф гестапо. Не слишком ли много чести?       Чекист свернул за угол и вышел на площадь с монументально красивым бежевым зданием и памятником Дзержинскому. Родная Лубянка. Около ступенек стоял черноволосый усатый парень с двумя кубарями в петлицах и задумчиво курил папиросу. Василий в нём сразу узнал своего сослуживца, Сергея, и решил подойти. — Здорово, Серёж, — чекист кивнул. — Привет. Давно ты не появлялся на исторической родине, — Сергей был с Кубани и обладал каким-то особенным южным обаянием. Василий отмахнулся. — Работой завалили по самую макушку. Ещё за линией фронта проблем не оберёшься. — Совсем худо? — Операция на грани провала у нас, Серёжа. Мне твоя помощь нужна. — Я так и понял. Что именно тебя интересует? — Мне нужен список старших офицеров комендатуры Пуховичского района. У тебя же там вроде есть человек? — Ладно. Информации не особо много, но помогу чем смогу, — что-то прикинув в уме, ответил Сергей и начал подниматься по ступенькам. Василий последовал за ним. Он не мог прямо сказать, что его интересуют сотрудники гестапо. Возникнут подозрения, а делиться произошедшим ему не особо хотелось. Если что, об этом станет известно завтра на совещании у Крюкова.       Чекисты быстро миновали несколько лестничных пролётов. В коридоре было полутемно, несмотря на дневной свет. В своё время Василий наслушался от соседей страшных баек про лубянские подвалы. Конечно, иногда приходилось применять жестокие методы, но ради безопасности советских граждан. Многие считали, что НКВД только и умеет расстреливать и пытать, но лишь единицы понимали, что благодаря самоотверженной работе чекистов были обезврежены множество преступников, а с начала войны — вражеские агенты.       Кабинет был маленьким, но уютным. На столе стояла зелёная лампа, которая вечерами светила мягким, не режущим глаза светом. Пахло табаком, что было неудивительно. Василий был одним из немногих, кто не курил. — Вот, смотри, — Сергей достал из ящика стола довольно увесистую связку папок. Василий скептично присвистнул, просматривая листы с мелким машинным шрифтом. — И это ты называешь «немного информации»? — Ну как сказать… Комендант у них полковник Фриц Кениг. Был командиром мотопехотной дивизии. В начале войны повздорил с вышестоящим руководством и вынужден сидеть в глубоком тылу. Начальник тамошнего штаба — оберштурмбаннфюрер СС Курт фон Кёстер. — Фон? Дворянин, что ли? — Ага. Из кёнигсбергских пруссаков. Известно, что он ходит в любимчиках генерала Гудериана с французской кампании. В сороковом перевели в хозяйственное управление, после — отправили сюда. — Считают, значит, его хорошим организатором. Есть фотографии? — Нет, о нём известно очень мало. Это ещё сведения парижской агентуры, — Сергей начал быстро перебирать документацию, достал целую папку и протянул своему товарищу. — Вот кого надо опасаться. Капитан абвера Густав Бауэр. Хитрый лис, под руководством которого работает разведшкола под Марьиной Горкой. Хоть он официально относится к Абвернебенштелле «Минск», чёрт бы побрал эти названия, но занимается всем понемногу. Раньше служил в Югославии, тоже работал с агентурой. Он умён, профессионален и не допускал промашек. — Действительно достойный противник, — согласился Василий. Нельзя недооценивать противника, которого можно каким-нибудь образом завербовать. Надо только найти нужную причину и рычаг воздействия. Лучше иметь в лице такого офицера друга, а не врага. — Тебя хозяйственное управление интересует? — Нет. — Ладно,— с каким-то разочарованием ответил Сергей, — про тамошнее гестапо не могу сказать ничего конкретного. Вроде от моего человека поступило сообщение, что у них смена руководства произошла. Подполье, как ты знаешь, в плачевном состоянии, но держится. К тому же в помощь в поимке как раз ваших партизан, в комендатуру отправили некоего гауптштурмфюрера Вальтера Рихтера. От его прошлого волосы дыбом встают. Скорее всего его и назначили начальником гестапо района. А что-то случилось? — Случилось, Серёжа, случилось. Завтра тебя майор Крюков ждёт на совещании. — Это я уже слышал. Судя по всему, произошло что-то из ряда вон выходящее. Тогда до завтра? — Да, пожалуй. Спасибо, ты меня выручил, — Василий пожал руку своему коллеге. Сергей улыбнулся. — Обращайся!       Все полчаса до дома Василий потратил на лихорадочные размышления. Его не особо удовлетворила нехватка информации о этом Рихтере. Подполье прижато к стенке, отряд Шишкина на грани обнаружения. Сестра в плену… Надо что-то предпринять, возможно ли создание агентурной сети под самым носом у немцев? Если представить, что Лиза начнёт работать на гестапо, удастся перевербовать одного из старших офицеров, то не почует ли это Бауэр? А как передавать информацию? Через кого? Этот человек должен быть также приближен к Рихтеру…       Свернув под арку, Василий оказался в родном дворе. Их дом чудом не пострадал во время налётов. Около подъезда сидели две старушки, которое даже царское время повидали. Офицер козырнул и поздоровался. — Доброго денёчка! — Васенька, как же тебе идёт форма, — начала восхищаться Зинаида Ивановна. Её собеседница, Марина Васильевна, только поддержала. — А чего ты так рано сегодня? Иногда приходишь после объявления комендантского часа, а сейчас и семи-то нет. — Пораньше отпустили. Завтра серьёзное совещание, сказали отдохнуть. — А-а-а… — хором протянули бабульки. Василий улыбнулся и постарался как можно быстрее скрыться в подъезде. Вот всегда возникает проблема, когда некоторые старики знают тебя чуть ли не с рождения, любят поболтать и вспомнить старые добрые времена.       В квартире было тихо. Василий не мог к этому привыкнуть уже год. Ему казалось, что вот-вот из комнаты выйдет сестра и бросится ему на шею. А сейчас он остался практически один, да что уж говорить, остался абсолютно один. С матерью, после ухода отца и сестры, отношения ухудшились. Она всегда была противницей многих решений советской власти, считала, что из-за неё Россия обеднела на талантливейших писателей. Масла в огонь подлило его вступление в ряды НКВД. Мать всегда считала, что он примкнул к палачам и извергам, которые мучают невинных людей. А теперь ему предстояло сказать, что Лиза оказалась в плену. Это было страшнее любой пытки. — Ты сегодня как-то рано, — с кухни вышла мать. Она была худенькой, светловолосой, голубоглазой. Сухонькие руки держали серую шаль. Василий вздохнул. — Меня отпустили пораньше. Завтра очень важное совещание. — Сына, я же вижу, что на тебе лица нет. Что случилось? Сердце у меня весь день не на месте. — Мам… — Давай за чаем расскажешь. Ты же, наверное, голодный, — с матерью всегда было бесполезно спорить. Василий повесил фуражку на крючок и прошёл на кухню. Екатерина Николаевна поставила чашки, разлила светлую жидкость желтоватого цвета. Василий вздохнул. — Я не вправе тебе рассказать всё, что произошло. Признаюсь честно, я бы очень сильно хотел, но это государственная тайна! Я не могу нарушить данное мной слово! — Я понимаю. Просто скажи, что-то с папой? — женщина сложила руки на коленях и внимательно посмотрела в глаза своему сыну. — С папой всё хорошо. Он пока жив и здоров. Лизу схватили вчера вечером. Её не казнили, а держат в каких-то неизвестных нам целях. Ей занимается гестапо. Большего сказать не могу, — Василий опустил голову на руки. Это он виновен в случившемся! Он должен был настоять, чтобы Лиза отправилась в госпиталь работать по специальности! — Господи… Васенька, сынок, ты не должен мучать себя несуществующей виной! Ты ни в чём не виноват. Этому суждено было случиться, — женщина встала и обняла сына за плечи. Он только слабо хмыкнул. — Я не должен был разрешать ей… Я её не уберёг, понимаешь! Это моя вина… — Лиза давно не маленький ребёнок, она найдёт выход из положения. Она сама захотела приключений, так пускай теперь расхлёбывает. — Мама, неужели ты не понимаешь?! — Василий резко встал и подошёл к окну. — Ей занимается гестапо. — Ей занимаются такие же как ты, да? Способные только пытать и расстреливать, — в голосе женщины сквозили слёзы. Чекист помотал головой. — Да нет же, я служу в другом отделе, как ты не понимаешь! Моя задача ловить шпионов и диверсантов, а не заниматься наведением порядка. С этим милиция вполне успешно справляется! — у Василия сдали нервы. Мать и тут найдёт повод, чтобы вставить шпильку. — Я слышала твои оправдания уже много раз, Вася. Всё одно — жестокость порождает жестокость, хотя неизвестно, может там есть и хорошие немцы, такие же люди… — Вряд ли. Мам, прости, я погорячился, — повисла очень неловкая тишина. Екатерина Николаевна обняла своего сына, который был на добрую голову выше неё. — Да всё я понимаю, самой страшно, — Василий обнял её в ответ. — Прорвёмся, никуда не денемся. 11 июля 1942 года, 9:00 по московскому времени       В кабинете майора Крюкова было довольно многолюдно. За длинным дубовым столом с зелёным сукном сидели десять человек. Кто-то с малиновыми петлицами, кто-то с красными. У кого-то на рукавах виднелись нашивки со щитом и мечом. Все сидели очень серьёзные, Сергей просматривал какие-то документы в папке. Василий сидел и лихорадочно соображал, хотя было уже поздно. Вошёл начальник белорусского направления; офицеры встали. — Доброе утро, садитесь, — майор занял своё место, — что нового? — Пока ничего, — ответил Василий, — держимся в состоянии кошки Шрёдингера. — Информативно, а теперь к делу, товарищи офицеры. Весь наш план висит на волоске: подполье прижало гестапо, отряд практически загнал себя в капкан. Этому и наша вина, и вина обстоятельств. Что делать будем? — Ну, для начала надо поинтересоваться у разведки, — начал рыжий младший лейтенант с красными петличками. Сергей фыркнул. — В том районе у нас есть человек. Второй год служит водителем у нового шефа гестапо района гауптштурмфюрера Рихтера. У него есть связь с подпольем, — Василий внутренне хмыкнул: даже своему сослуживцу Сергей не рассказывал всего. Это и правильно, меньше знаешь — крепче спишь, как говорится. — Хорошо, — майор кивнул, — теперь хотелось бы затронуть тему отряда Шишкина. Долго они не протянут. Ваши предложения? — Товарищ майор, разрешите? — у Василия за ночь возник вполне неплохой план. — Конечно, лейтенант. Выкладывайте. Василий встал и подошёл к карте Беларуси. Он прокашлялся и начал: — Как известно, в соседних с Пуховичским районом действуют другие отряды. Отряд Шишкина в силу обстоятельств практически загнал себя в угол. Их штаб находится вот в этом квадранте. До отряда Борисова, который находится западнее, всего лишь двадцать километров по лесам. Есть, конечно, трудность, открытое и хорошо простреливаемое пространство. Там немцы вполне могут поставить засаду. Примерно такая же ситуация и с восточным направлением. Как бы этого мы не хотели, им придётся пробиваться с боем. — А им придётся, — перебил Сергей, поправляя усы. — Данным особой веры нет, но, если судить по ним, в операцию по зачистке лесного массива хотят привлечь моторизованные пехотные батальоны, а возможно и несколько танковых рот. — Вы ещё скажите, что ещё авиацию подключат, — фыркнул тот самый рыжий лейтенант. Крюков на него строго посмотрел. — Продолжайте, товарищ Дороненко. — Наверняка вам известно, что моя родная сестра в силу тех самых проклятых обстоятельств оказалась в непосредственной близости от старших офицеров комендатуры. Я предлагаю обдурить немцев. — Это как? — тут уже скептично поинтересовался Сергей, пометив что-то в блокноте. — Очень просто. Через вашего человека мы передаём ей приказ, чтобы она ещё немного поупрямилась и потом согласилась работать на Рихтера. Она войдёт к нему в доверие и расскажет о местонахождении лагеря. В это же время подполье будет скорее всего уничтожено, а в Марьиной Горке зенитная школа, поэтому всё руководство отряда Шишкина переправим в город. Рядовых участников раскидаем по другим соединениям бригады. Потери неизбежны, но у немцев будет полная уверенность в том, что с отрядом Шишкина покончено. — Очень рискованный план. Он потребует невероятное количество усилий, но в случае успеха это того стоит, — задумчиво проговорил Крюков. — Каковы гарантии? — Если чисто сработаем, то шансы неплохие есть. Главное сработать быстрее немцев. — А если нет? Что тогда? И что делать с вашей сестрой? — Спонтанный прирост в агентуре сыграет нам на руку, — подал голос Сергей. — Думаю, что после завершения операции она останется и будет выполнять роль информатора. Главное устроить ей встречу с нашим человеком, которому мы передадим инструкции, — повисла тишина. Все присутствующие задумались. Не каждый был готов пойти на такой риск. Майор Крюков внимательно посмотрел на Василия, тот стоял практически по стойке смирно. — Что ж, иных разумных предложений нет? Если нет, то принимаем и начинаем работать по плану, предложенному товарищем Дороненко. Отправьте шифровку Шишкину, этому водителю. Жду отчётов по проделанной работе завтра к четырём часам дня. Времени у нас очень мало. Немцы могут нас опередить. Все свободны.       На выходе из кабинета Василия перехватил Сергей. Южанин покачал головой и отвёл своего коллегу в сторону в достаточно тёмный угол и торопливо прошептал на ухо: — Васька, ты слишком сильно рискуешь. Провалится твоя затея — нас всех под трибунал отдадут. — Ты думаешь, я не знаю? — Очень на это надеюсь. Ни пуха! — К чёрту, — Василий проводил своего друга взглядом, а сам пошёл в комнату радиосвязи: составлять шифровку для Шишкина. Намечалась большая игра.