Хрупкий рай

«— Нет важней любви! — Но всё ж дороже власть! — Сердце ей открой! — Чтобы вместе с ней пропасть! — Будешь ты любим! — Всё это западня! Я хочу быть один! Все оставьте меня!» — фэнтези-мюзикл «Последнее Испытание»

11 июля 1942 года, 04:38 по московскому времени — Ку-ка-ре-ку! — на улице истошно заорали несколько петухов. Вальтер нехотя разлепил глаза и, тихо обречённо застонав, накрыл голову подушкой. Проклятые птицы заорали второй раз. Внезапно возникло острое желание взять у часового автомат и перестрелять этих пернатых будильников. После третьей побудки Вальтер понял, что дальше уснуть не получится — надо вставать и хоть что-нибудь делать. Нет, надо всё-таки переносить комендатуру в город. Проще по обычному будильнику просыпаться, чем под петушиный ор.       Следователь медленно сел и свесил ноги, не решаясь коснуться холодного пола. Сосед по комнате даже не прореагировал на побудку, только повернулся на другой бок и засопел. Вальтер помассировал виски и протёр глаза, пытаясь проснуться и заставить мозг работать. Дел сегодня планировалось множество.       Во-первых, надо начать трясти русскую, правда, придётся советоваться с Густавом. Он заинтересован в раскрытии шишкинцев не меньше. Во-вторых, нужно съездить в город, познакомиться со своими сотрудниками и провести смотр местных полицаев. Они могут помочь в поимке подполья, а то, в свою очередь, выведет его на партизан. Почему-то Вальтера не покидала уверенность, что шишкинцы связаны с подпольем. После получения сведений нужно будет думать над планом операции.       Что для себя Вальтер вынес из всего времени нахождения в Антоново: допросы лучше проводить в Марьиной Горке. Удобней и выбор методик в разы больше. Третья степень устрашения хороша тем, что можно совмещать несколько методов. Идея вырезать звезду у того русского была спонтанной и вызвана отсутствием разнообразия. Вальтер запустил пальцы в волосы и подумал, что Густава можно разбудить и попозже.       Вставать не хотелось абсолютно. Следователь пересилил себя и встал на холодный деревянный пол. Он быстро натянул брюки и сапоги. Сегодня Вальтер решил изменить себе и надеть практически новый серо-зелёный китель. Он иногда признавался себе, что в полевых условиях лучше особо не выделяться среди других офицеров. Застегнув верхнюю пуговицу, следователь немного оттянул шерстяной узкий воротник, который слегка удушал. Ничего, надо привыкать.       В горнице никого не было. Наверняка все ещё спали, поэтому Вальтер тихо сел за стол и открыл свой любимый потрёпанный блокнот. Он хотел записать примерный план действий на сегодня. Память была у него великолепной, но иногда нужно иметь «запасной аэродром». Так обычно говорил первый командир Вальтера, унтерштурмфюрер Фишер. Скорее всего он уже полковник или генерал, хотя кто его знает. Могли и к стенке давно поставить. Дело было известным и вполне привычным.       Несмотря на решимость, Вальтер не мог выдавить из себя даже строчки. Он рассеянно водил карандашом по бумаге. Значит, ещё не до конца проснулся. Нет, этих пернатых гадов определённо стоит перестрелять. Уже даже больше из вредности.       В попытках хоть что-то написать, следователь провёл около полутора часов. Его пустые размышления, которые больше были похожи на воспоминания, прервал скрип двери. Из крохотной комнатки выглянула та самая белёсая девочка. Она испуганно сжалась, когда Вальтер на неё пристально посмотрел. У него возникла отличная идея, как можно с пользой занять время до семи, до момента попытки разбудить Густава. — Стой на месте и не двигайся, — тихо сказал следователь. Девочка застыла на месте. Вальтер усмехнулся и начал делать набросок резкими и короткими линиями. Ему понадобилось всего лишь полчаса, чтобы быстренько набросать портрет девочки, после чего он её отпустил. Когда она вырастет, то её ждёт работа на благо Рейха. Вальтер посмотрел на часы — скоро наступит час икс.       Густав спал крепко, накрывшись с головой одеялом. Когда Вальтер аккуратно потормошил его за плечо, разведчик не прореагировал. Следователь покачал головой и хитро ухмыльнулся: в голове возник план: — Подъём, Густав, подъём! Партизаны в деревне! — достаточно громко проорал Вальтер над ухом своего соседа. Тот резко дёрнулся и, ссутулившись, сел. С трудом разлепив глаза, Густав посмотрел на ехидно улыбающегося следователя. Взгляд серых глаз был мутным и сонным. Вальтер отметил, что разбуженный разведчик был похож на взъерошенную и ошалевшую сову. Так же крутит головой и пытается сообразить, что происходит. — Знаете, Вальтер, я начинаю понимать своих младших братьев. Когда я приходил их будить, то всегда непременно был закидан подушками. — Так что вам мешает запустить подушку в меня? — следователь раскинул руки. Разведчик фыркнул, зевая и протирая глаза. — Вот запущу я в вас подушку, а потом пойду под трибунал за нападение на сотрудника СД. Нет, как-нибудь потерплю. — Я никому не скажу, — в голосе Вальтера сквозило веселье. Густав немного подумал, взял подушку, значимо её взвесил и запустил прямо в грудь своему соседу. Тот притворился, что удар сбил его с ног и плюхнулся на свою кровать. Прошло мгновение тишины; офицеры громко засмеялись. — Ладно, забудем. Который час? — отсмеявшись, спросил Густав, решив вылезти из тёплой и уютной кровати навстречу сквознякам. Вальтер посмотрел на часы. — Четверть восьмого утра. Вы проспали практически целые сутки. — И всё равно не выспался. Будь моя воля, проспал бы целую неделю. Какие новости и много ли я пропустил? — Да не особо и много. Во-первых, меня назначили шефом гестапо района, во-вторых, наша канарейка пыталась покончить с собой. Всё нормально, она жива и вполне готова к допросам, — после последней фразы Густав встрепенулся и подумал, что зря он вообще проснулся. Избежал бы «интересных» новостей. Новость о назначении Вальтера слегка порадовала разведчика, ведь прошлого шефа гестапо Густав видел всего пару раз. Может порядок наведёт, жестокими методами, но всё же… — Ладно. У меня ещё вчера возникла идея, что пока она не согласилась на нас работать, пускай попробует приобщиться к общему делу. — Что вы имеете в виду? — У меня нехватка радистов, — ответил Густав, застёгивая манжеты рубашки, — и поэтому я бы хотел определить её к Гельмуту. Она ведь по-немецки вообще не говорит, заодно ещё и язык подучит. Я не собираюсь всё время болтать на русском. Он слишком грубый и звучит как звериное рычание. Она будет всегда под присмотром. Шульц вполне может выставить охрану около комнаты. — Вполне разумно, — Вальтер кивнул. Ему понравилась идея разведчика. У него отпадёт одна проблема. Гельмут хороший солдат, хоть и слабонервный. Следователь хмыкнул: как будто он сам не был слабонервным на первом расстреле. Он помнил, как ему после этого было плохо, но это всего лишь дело привычки. Он привык. Для солдата это самое важное.       Когда офицеры вышли из дома, Густав подошёл к бочке и, зачерпнув руками воду, умылся. Холод бодрил и заставлял голову наконец-то начать работать. Разведчик мысленно прикидывал, что ему бы тоже неплохо бы в город смотаться. Лейтенант Шварц звонил и докладывал об очередном суициде среди курсантов. Или можно это оставить на завтра? Ганс был вполне сообразительным и сам разберётся — постоянное присутствие старшего по званию расхолаживает. Офицеру Абвера необходимо всегда думать, а вот проявлять инициативу лучше доверить своему начальству.       Воздух был свежим, чистым и прозрачным. Густав глубоко вздохнул, пытаясь уловить необычный запах утра. Он помнил, как дома тоже летом всегда было солнечно и пахло свежескошенной травой. Как бы он хотел вернуться, хотя бы на пару деньков. Обнял бы мать и отца. Мама бы ласково поругала, что пришёл слишком поздно. Папа бы скептично хмыкнул и наверняка бы гордился своим сыном, который достиг прочного положения в Абвере и отмечен заслугами перед Рейхом. Как Густаву хотелось потрепать по голове свою сестру и самого младшего брата, который бы потребовал дать померить фуражку.       Вальтер молчал на всём пути до комендатуры. Ему было над чем поразмыслить: какую линию поведения лучше выбрать при общении с русской? Как её проще сломать? Какие у неё есть слабости? Если надавить на неё с помощью рассказов, что её родственники останутся живы, когда произойдёт захват Москвы? Нет, слишком притянуто. Вермахт откинули от Москвы ещё зимой, это болезненно ударило по самолюбию не только Генералитета, а и обычных солдат с офицерами. Можно, конечно, нагло врать, если она выдаст своих — их не тронут. Она отнюдь не глупа, поэтому может почувствовать ложь. Что же делать?       На ступеньках офицеры столкнулись с бодрым Куртом, который с папкой в руках направлялся к своему «Хорьху». Начальник штаба выглядел довольным и счастливым. Он козырнул своим подчинённым. — Доброе утро! Наша спящая красавица соизволила проснуться? — Курт не сдержался, когда увидел до конца не проснувшегося разведчика. — Курт, скажите, вы вообще спали сегодня? — осторожно поинтересовался Густав, пропустив колкость мимо ушей. — Два часа поспал над отчётами, а меня в Минск вызывают. Как раз скажу по поводу вашей идеи об облаве. Вы только мне план предоставьте к завтрашнему утру. Просто завтра через Марьину Горку будет идти эшелон с танками. Думаю, ничего страшного не случится, если мы их выдернем на неделю, — начальник штаба посмотрел на часы. — Вы уж извините, но мне пора. Кстати, у нас будет возможность посмотреть на самые новейшие танки. Удачи!              После того как офицеры остались одни, они в недоумении переглянулись. Их в очередной раз поразил деятельный начальник штаба. — Я вот только одного не понимаю, как он всё успевает? — задумчиво спросил Густав, собираясь повернуть в своё крыло комендатуры. Вальтер пожал плечами. — Не знаю. Я думаю, что вы сейчас объясните Гельмуту, что от него требуется, как ему вести себя с русской. Я возьму папку и пойду пока её допрошу. После допроса — она в вашем распоряжении, гауптман, — последнее слово Вальтер произнёс с нажимом. Он не понимал, почему он заострил внимание именно на звании своего коллеги. Густав сделал вид, что не заметил уточнения. — Хорошо. Через час, думаю, мы освободимся, — разведчик козырнул и отправился в глубины своей территории.       Гельмут спал, положив голову на руки. На аппаратуре нагло разлеглась Мари, которая повторяла действие своего хозяина. Густав покачал головой: у радиста была неуёмная жажда деятельности, режим давно полетел к чертям. А ведь он сам обещал родителям Гельмута, кстати, очень приятным людям, следить за их сыном. Разведчик аккуратно потормошил радиста за плечо. Он сразу встрепенулся, но спросонья выглядел очень милым. — Гауптман? Прошу прощения… — быстро затараторил Гельмут. Кошка приоткрыла один глаз, зевнула и громко мяукнула, выражая своё недовольство. — Доброе утро! Не мельтеши. Через час к тебе приведут русскую радистку. Ты её помнишь. Прояви себя истинным солдатом Рейха, понял? Охрана будет стоять за дверью, сам держи оружие в боевой готовности. После её выходки нужно ожидать от неё всего, что угодно. Тебе всё понятно? — Да, — несмело ответил Гельмут, сопроводив ответ кивком головы. Густав улыбнулся и похлопал его по плечу. — Вот и отлично. Помни ещё, что ей занимается гестапо. Не лезь куда не просят, лишних вопросов не задавай. Никакой инициативы не проявлять, ясно? Возникнут вопросы — сразу идёшь ко мне. Старайся не пересекаться с гауптштурмфюрером. Выйдет дешевле всем. — А кошку ей погладить можно будет? — Можно, но не более, — разведчик вздохнул. Гельмут порой даже его обескураживал своей поистине детской наивностью. У них тут серьёзная операция намечается, а он о своей питомице думает. Густав улыбнулся ещё шире и, взъерошив непослушные волосы паренька, пошёл на охоту за живительным напитком. Имя ему было кофе.       Лиза сидела на кровати, пытаясь справиться с головной болью. За вчерашний день она практически ничего не съела — только кусок хлеба и кружку противной жидкости, которую в насмешку называли чаем. Болели запястья, слегка кружилась голова. Девушка знала, что вот-вот начнётся самое страшное испытание в жизни — не струсить и продолжить играть свою линию, несмотря на давление со стороны врага. Она сможет сама решить свою судьбу. Она обещает.       Послышался звук отпираемой двери — в комнату зашёл тот самый следователь. Лиза удивилась, что в серо-зелёном мундире он выглядел не таким страшным и демоническим. Один взгляд голубых глаз заставлял сжаться в комок. Немец сел на стул, который всё ещё стоял рядом с кроватью, и открыл чёрную кожаную папку. — Доброе утро. Смотрю, вы хорошо себя чувствуете. — Нормально. Было и хуже, — Лиза с трудом удержалась, чтобы не ляпнуть: «Не дождёшься, фашист проклятый». Следователь улыбнулся, оскалившись. — Прекрасно. Я задам вам тот же вопрос: какой шифр? — Я вам уже отвечала на него: не знаю. Я радистка, а нас не посвящают в детали. — Не верю, дорогая Элизабет. Вы знаете шифр, по глазам видно. Не понимаю, зачем сопротивляться? Бесполезное ведь занятие. — Для кого как, гауптштурмфюрер, — Лиза решила сделать акцент на звании немца. Тот только тихо и зловеще рассмеялся. Вальтеру нравилось происходящее. Его сильно заводило сопротивление русской. Хоть горбун был туповат, но ради допроса он откопал платье с глубоким вырезом. Тёмно-сиреневая ткань была довольно лёгкой — такую мелочь легко определить на глаз. — Вы меня ненавидите, верно? — Вы даже представить себе не можете, как я хочу вас убить. О ненависти тут даже и говорить нечего, — медленно проговорила девушка. Немец издевательски ухмыльнулся, положив папку на столик и расстегнув кобуру. — Поверьте, я даже понимаю ваше желание. Я предоставлю вам эту возможность, — он положил пистолет на столик, а сам встал около стены, скрестив руки на груди. Лиза не поверила своим глазам: он специально или издевается? Она схватила оружие и направила прямо в грудь офицера. Тот хищно и насмешливо улыбнулся, обнажив идеально ровные белые зубы.       В этот момент Лиза растерялась: она вполне могла нажать на курок и покончить с ненавистным следователем, в то же время её план бы пошёл коту под хвост. Её бы убили и дело с концом. Нет, надо продолжать играть слабую и напуганную девушку. Очень сильно болели запястья. Лиза медленно, дрожащими руками опустила пистолет. Послышался тихий смех, Вальтер в одно мгновение преодолел расстояние между ними и ловко вывернул руку девушки, возвращая себе пистолет. Лиза затаила дыхание — он оказался слишком близко к ней. Офицер шумно вздохнул и, воспользовавшись мгновением, прижал девушку к стене. — Я дал вам шанс, вы не воспользовались. Больше его не будет, — он тихо прошептал, обжигая горячим дыханием её шею. От него пахло одеколоном. У Лизы бешено забилось сердце. Она задержала дыхание. Ей стало страшно, когда немец практически навис над ней. Она почувствовала, как его холодная рука начала водить по тонкой ткани платья, а после властно, по-собственнически он прижал её, не давая возможности вырваться. — Что вы делаете? Пустите! Вам же запрещено! — на её попытку сопротивления Вальтер только ухмыльнулся. Лиза почувствовала, как рука скользнула под подол платья. Девушка дёрнулась, когда следователь ледяной ладонью коснулся внутренней поверхности бедра. За это получила звонкую пощёчину. — А кто узнает? Вам никто не поверит, а я и рассказывать об этом не собираюсь, — офицер промурлыкал, проведя влажным языком по шее девушки и остановившись на ключицах. Внутри расползалось жгучее желание, которое не особо хотелось подавлять. Лиза ещё больше вжалась в стенку, когда немец сильно схватил свободной рукой за талию и начал покрывать шею поцелуями. Ледяная ладонь через поглаживания продвигалась к самому сокровенному. Внезапно Лизу прошиб разряд напряжения — Вальтер легко коснулся промежности. Последовал второй раз, более ощутимый. — Не надо... — на глаза навернулись слёзы. Девушка вновь предприняла попытку вырваться и получила ещё более сильную пощёчину. — Оригинальные в гестапо методы… — только и присвистнул Густав, заглянув в комнату. На какое-то мгновение он потерял дар речи. От нового шефа гестапо, конечно, можно было ожидать чего угодно, но к подобному его не готовили. У него в голове не укладывался факт нарушения одного из запретов верным псом фюрера.       Вальтер, услышав голос разведчика, отпрянул и судорожно поправил китель. После, схватив со стула папку, он практически сшиб Густава с ног и над самым ухом прошипел: — Разбирайтесь с ней сами, гауптман. Если кому-то разболтаете, подстрою несчастный случай.       Громко хлопнула дверь. Густав краем взгляда проследил, как взбешённый следователь идёт к комендатуре. После разведчик перевёл взгляд на девушку. Она всё также стояла около стены с широко раскрытыми глазами. В них явно читался страх и ужас от осознания происходящего. Густав признался себе, что, наверное, тоже выглядит по крайней мере удивлённым. Нет, пора прекращать быть идеалистом.       Голова была готова разорваться на тысячи осколков. В ней противно звенело. Внутри всё содрогалось в конвульсиях от отвращения. Глаза начало жечь. Лиза медленно сползла по стенке на пол. К ней пришло осознание, что идея самой решать свою судьбу и быть самостоятельной скорее всего будет очень трудновыполнимой. Следователь видел в ней только вещь, которую легко взять. — Дальше всё будет только хуже, Элизабет. Я предложу вам работать на меня, тогда гауптштурмфюрер вас не тронет, — Густав не нашёл что сказать. Успокаивать плачущих девушек в военной академии не учили. Лиза только замотала головой. — Не могу ничем вам помочь, кроме этого предложения, — резко сказал немец и подошёл ближе. Девушка попыталась отпрянуть, боясь повторения. Ему никто уже не помешает. Густав всего лишь протянул ладонь. Просто раскрытую ладонь. Это поставило Лизу в тупик — зачем? — Умейте держать достоинство. Ваши товарищи под жестокими пытками и на пути к эшафоту не потеряли его. Следуйте их примеру, — через мгновение Лиза решилась: она уверенно сжала ладонь офицера и встала. Густав улыбнулся: он видел в этой хрупкой на первый взгляд девушке достойного соперника. Он видел в ней несгибаемую силу и решимость. Надо показать, что случай с Вальтером — единичный. — Что со мной будет? — спросила Лиза. Ей было интересно, зачем к ней зашёл кто-то кроме следователя. Немец только показал кивком головы на открытую дверь. — Чтобы вы не сидели без дела, вас решил пристроить к моему радисту. Это же ваш профиль, фройляйн. Мне рабочие руки всегда нужны. Нехватка кадров, — тут разведчик немного посетовал на суровую действительность. Остальные два радиста сидели в Марьиной Горке, а Гельмут за всех отдувался. — Но я вообще не говорю по-немецки… — Научитесь. Гельмут тоже по-русски не говорит. Полезно будет и для него, и для вас. Прошу, — Густав жестом пропустил Лизу вперёд. Он ещё успел шикнуть на горбуна, которого считал мерзким типом. Это было сделано, чтобы потешить своё самолюбие и показать, а может и в очередной раз доказать своё превосходство. Даже у человека, который заставляет себя анализировать и мыслить непредвзято, возникали некие всполохи вбитой в голову идеологии.       Когда Лиза в сопровождении разведчика зашла в маленькую комнатушку, оборудованную под радиоузел, то очень сильно удивилась: радист сидел на широком подоконнике и упоённо гладил кошку, которая сидела у него на руках и довольно перебирала лапками. Густав только покачал головой и тяжело вздохнул, поправив фуражку. Радист виновато заулыбался и смутился, увидев девушку; кошка недовольно мяукнула, ткнувшись ему в грудь. — Гельмут, это Элизабет. Покажи ей, где сесть. Помни о том, что я тебе говорил. Не проявляй инициативу, — радист кивнул. Кошка надменно подняла хвост, когда спрыгнула с колен немца, и критично обошла девушку, после чего начала тереться об ногу. — Элизабет, это Гельмут. Работайте, — Густав вышел, оставив их наедине.       Повисло очень неловкое молчание. Гельмут глупо улыбнулся, дрожащими пальцами одёргивая китель. Лиза внимательно следила за его сумбурными движениями. На вид ему можно было дать не больше восемнадцати. Как он вообще в армии оказался? У него были ярко-голубые глаза, которые совсем не были похожи на глаза следователя. Добрые, немного по-щенячьи наивные. Кошка начала ещё более настойчиво тереться об ногу. — Похоже, ты ей понравилась. Можешь погладить её, если хочешь, — Гельмут сказал первое, что пришло ему в голову. Это был его персональный провал — он абсолютно не умеел общаться с девушками. Он их стесняется. А тут его оставили один на один с девушкой, которая не поняла ни слова из его речи. У неё перебинтованы запястья — неужели пыталась покончить с собой? Она бледная и чем-то напугана.       Лиза не поняла, что сказал немец, но скорее всего слова были связаны с кошкой, которая уже изнывала, прося ласки. Девушке ничего не осталось, как взять пушистое наглое создание на руки. Кошка начала урчать и тыкаться в подбородок, щекоча шею своими объёмными и длинными усами. В то же время, радист поставил около стола с аппаратурой стул и указал жестом на него. Лиза благодарно кивнула и села, попутно поудобней устроив животное на коленях. — Как же тебя зовут, красавица? — спросила девушка, зарываясь пальцами и мягкую шёрстку. Кошка довольно мяукнула. Лиза внезапно расслабилась. Она понимала, что этот парнишка ей ничего не сделает, а даже если Вальтер снова к ней сунется, то явно не на глазах у всей комендатуры. — Мари, — ответил Гельмут, окончательно умилившись реакцией своей подопечной. Лиза улыбнулась, продолжая тискать кошку. — Машка значит. Какие мы пушистые, какие мы ласковые, — кошка только мурлыкала, начав лизать тонкие пальцы девушки. Гельмут с умилением смотрел на происходящее. Ему нравилась русская: приветливая, улыбчивая и красивая. Конечно, из её взгляда не уходила напряжённость и зажатость. Оно и понятно, ведь она в плену, находится среди врагов. Ей сейчас очень тяжело. Пускай хоть здесь немного отдохнёт, а посидеть в эфире всегда успеет. 11 июля 1942 года, 11:23 по московскому времени       За окном проносился зелёный массив кустарников. Из открытого окна в салон задувал прохладный ветер, освежая голову, в которой мысли запутались в тумане и перемешались. Вальтеру с трудом удавалось сохранять спокойствие: он и так попросил Эриха ехать как можно быстрее. Он допустил промашку, так необдуманно поддавшись желанию. Нет, русской бы действительно не поверили, а вот попасться на глаза ищейке из абвера — провал! Нужно было выдержать время, предусмотреть возможность появления Густава. Он совершил промашку. Ничего, всё ещё поправимо. «Нет тела — нет дела», — как говорится. Вальтер зажмурился в попытке прогнать из головы образ, а с губ память о гладкой коже девушки. Он никогда раньше не испытывал подобного смятения и жара внутри. Ему казалось, что вены вот-вот разорвутся от бурлящей и разгорячённой крови. Он не мог объяснить происходящее, он не мог объяснить непреодолимое влечение.       Рассудок на периферии сознания твердил, что Вальтер нарушил один из основных приказов, решил осквернить чистоту арийской нации. Хотя, Элизабет больше походила на немку, чем на еврейку. Чёрт, хватит о ней думать! Вальтер строго для себя решил, что эта русская станет его трофеем с войны. Она станет покорной и послушной. С её внешностью и его связями можно оправдаться, получить документы. Всё поправимо. Главное, чтобы этот пронырливый гауптман не настучал куда-нибудь. Не особо Вальтеру хотелось устранять своего вынужденного коллегу.       Когда машина въехала в город, Вальтер облегчённо выдохнул. Он сейчас займётся работой и забудет о русской. На какое-то время. Следователь усилием воли заставил себя смотреть по сторонам и подмечать несущественные детали. В Марьиной Горке располагалось гетто, а также под ней, в бывшей психиатрической лечебнице — разведшкола абвера. Не стоит забывать про перевалочный концлагерь.       Здание комендатуры было большим и четырёхэтажным. Глаз радовали два флага, которые развевались на ветру и показывали величие Рейха. Машин на удивление было немного. Вальтер, собираясь выходить, поблагодарил Эриха и приказал припарковаться чуть дальше, вниз по улице. Нечего устраивать столпотворение.       На улице было свежо. Проходящие мимо офицеры козыряли или отдавали партийное приветствие. Немного подышав воздухом и поправив фуражку, новоиспечённый шеф гестапо начал подниматься по ступенькам. Около массивных дубовых дверей стояли часовые, которые вытянулись по стойке смирно, когда Вальтер к ним приблизился. Его по идее должен был встретить его помощник, только вот никого не было, кроме молодого офицера, который сидел на перилах, как на жерди. — Господин гауптштурмфюрер! — тот самый офицер окликнул следователя и вытянул руку. Вальтер обернулся и удивился: перед ним стоял молодой человек, лет двадцати четырёх. Следователя немного удивила его внешность: лицом он был похож больше на поляка. Прямые тёмные волосы, карие глаза, слегка удлинённый нос, невысокий рост. Невольно Вальтер вспомнил о Курте, и в очередной раз подумал, что любой будет невысоким по сравнению с начальником штаба. — Приветствую, — Вальтер ответил небрежным взмахом руки, — с кем имею честь беседовать? — Оберштурмфюрер Генрих Тодд, временный начальник гестапо Пуховичского района, — отчеканил офицер. Следователь мысленно взвыл — его помощник говорил с жутчайшим австрийским акцентом. — Вальтер Рихтер. Что ж, вводите меня в курс дела, Генрих. Работы нам предстоит много.       Последующий час прошёл в пространных рассказах Генриха о происходящем в городе в целом. Вальтера абсолютно не удовлетворила работа предшественника: тот вообще ничего не делал, кроме устранения очередной партии евреев и заключённых. Для этого ума особого не надо. Что Вальтеру понравилось — гестапо был отдан весь третий этаж и подвалы. Не будут хотя бы пересекаться с администрацией и абвером. Генрих копался в столе, пытаясь найти какой-то листок. — Генрих, а вы откуда родом? — Из Вены. Я как раз нашёл список командиров полицаев, как вы и просили, — офицер протянул слегка помятый лист. — Спасибо большое, — Вальтер кивнул и быстро пробежал по машинному тексту. — Мне нужно провести смотр всех свободных от дежурств отрядов. Сколько времени понадобится? — Не больше часа. Кажется, вы собираетесь провести грандиозную операцию, — улыбнулся австриец. Его начальник только покачал головой. — Штандартенфюрер приказал устранить городское подполье и партизанский отряд Шишкина. По отдельности мы долго провозимся. Нам нужно убить двух зайцев за один раз. Подполье наверняка связано с партизанами. Завтра через нас будет идти эшелон с танками. Начальник штаба обещал поговорить о выделении роты для помощи в облаве. — Герр гауптштурмфюрер, я думаю, что стоит сначала окончательно прижать подполье к стенке. Рано или поздно они выйдут в эфир, а мы уже давно определили все треугольники ошибок. В предполагаемых местах выхода устроили засады. Подполье в капкане, никуда оно не денется. — Вы просто читаете мои мысли, Генрих. Мне нужна мобилизация всех полицейских батальонов. Усиленные патрули в городе. Если увидят кого-то слишком подозрительного — расстрел на месте. Разбираться в причинах — потеря времени. Вам ясно? — ответить Генриху не дал молодой солдат, который, поприветствовав офицеров, доложил, что поймали одного из подпольщиков и везут сюда. Вальтер потёр руки. — Прекрасно. День складывается просто удачно, не находите?       Эрих Штельмахер видел, как его начальник вышел из здания комендатуры. Водитель знал, что он не собирается уезжать, по крайней мере, ещё несколько часов. Эрих огляделся по сторонам: мимо комендатуры люди проходили незаметно, особенно когда мимо пробегали полицаи. Один из них, который мирно прогуливался вдоль улицы, приметив малоуловимый знак со стороны немецкого солдата, подошёл и почтительно спросил. — Чего изволите, господин офицер? — Закурить есть? — Эрих ответил на ломанном и картавом русском. Полицай закивал и достал портсигар. Только опытный взгляд мог увидеть едва различимую тонкую светло-красную линию на одной из сигарет. Водитель взял именно её и кивком поблагодарил полицая, вскоре удалившегося на смотр. Оставшись в абсолютном одиночестве, Эрих аккуратно закурил, остановившись на той самой красной линии.       Работа разведчика тяжела и связанна с огромными рисками: тебя могу раскрыть, ты можешь подставиться и сам раскрыть себя. Требуется огромное самообладание ходить в личине зверя в то время, как твоих соотечественников истязают и убивают. Преподаватель и наставник всегда говорил: «Надо забыть себя настоящего и стать вымышленной личностью. С абсолютно другим характером, убеждениями». Андрею Митюшкину, коренному ленинградцу, пришло примерить на себя образ Эриха Штельмахера, уроженца Дрездена.       Сейчас он разворачивал обёртку сигареты, на которой шрифтом Брайля была написана шифровка из Центра. Это был самый безопасный способ передачи информации, а тот полицай — преданным делу партии чекистом-связистом. Подушечки пальцев не без труда поняли смысл сообщения. Коротко там было написано, что Елизавете Дороненко приказано войти в доверие начальнику одной из спецслужб и раскрыть местоположение отряда через двое суток. После она должна согласиться работать на них. Остальное будет сообщено позже. Два дня. Теперь Эриху пришлось начать думать о способе передачи приказа Елизавете. Неделя будет нелёгкой.

***

11 июля 1942 года, 12:00 по московскому времени       Штабная землянка была похожа на улей с сотней разбуженных пчёл: стоял гомон, шум. Одни пытались что-то сказать другим, а третьи хотели понять, что происходит. Внезапно зашли Шишкин, Дороненко-старший, Косой и Камыш. Все были хмурыми, напряжёнными. Командир отряда хлопнул по столу, чтобы угомонить собравшихся: — Товарищи! Полчаса назад нам пришла шифровка из Москвы. В связи со сложившейся обстановкой, нам приказано расформировать отряд и присоединиться к отрядам Борисова и Комарова. Нас сто с лишним человек, поэтому стоит разделиться на отдельные группы и пытаться пробиваться. Городское подполье уничтожено, планируется масштабная зачистка и в лесу. Возможно, с применением бронетехники. — Мы вполне боеспособны! — попытался кто-то высказаться из толпы. — Как ты на танк попрёшься с автоматом?! — рявкнул на него Косой. В этот раз Камыш был с ним солидарен. — У нас есть приказ. Мы обязаны его выполнить. На сборы нам дали два дня. Лучше, если управимся быстрее. — А что с Елизаветой делать? — повисла тишина. Политрук нахмурился и сжал губы. Чекист прокашлялся. — Она для нас погибла. Ясно?! — Куда уж яснее. А что с городским подпольем? — Окончательно уничтожено. Выжившие не могут образовать новое, придётся нам после разделения. Распоряжение мы получим позднее. Времени на сборы очень мало. Ещё необходимо заминировать подходы после ухода основной массы. Вопросы есть, товарищи партизаны? — Нет, товарищ помощник политрука, — нестройно ответили присутствующие: все были подавлены. Шифровка означала только одно — провал всей намеченной работы. А всё из-за полоумной старухи. Вот так случайность погубила всё, чем отряд занимался целых три с лишним месяца. Они оказались в ловушке, в западне.       Когда командир отряда и остальные члены штаба остались одни, то повисло очень напряжённое молчание. Все понимали, что нужно действовать на опережение, но от роковой случайности никто не был застрахован. Слово взял политрук: — Нам надо разделиться. Каждый из нас возьмёт по двадцать пять или тридцать человек и попытается прорваться к другим отрядам. Опасность составляют низменности на просеке. Обходными путями будет идти долго. Я и Ванька пойдём к отряду Борисова, вы, соответственно, к Комарову. Не знаю, увидимся ли мы. Каждому придётся рассчитывать только на себя. Стараться избегать открытых столкновений с немцами. — Понятно, — задумчиво кивнул в раз посерьёзневший Косой и посмотрел на чекиста. Тот протянул руку в знак примирения. — Не время нам сейчас собачиться, Иван. Понятное дело, что и у фрицев свои склоки, но мы не должны им уподобляться. Не хочу, чтобы мы расстались врагами. — Камыш, ты прав, — два непримиримых соперника перед лицом опасности пожали друг другу руки. Каждый из них знал, что велик шанс погибнуть. Умирать со злостью и непрощённой обидой за плечами — нечестно по отношению к самому себе.

***

11 июля 1942 года, 13:53 по московскому времени       В полутёмном подвале зловеще мигала лампа, из узкого решётчатого окна солнечный свет с трудом проникал и тонким лучом падал на холодный бетонный пол. На обшарпанном столе стояла зелёная лампа, которая мягко освещала несколько толстых папок. В самом центре комнаты, на железном стуле сидел мужчина с запёкшейся кровью на лице, в порванной белой рубашке. Рядом стоял довольно мускулистый солдат. — Я ничего вам не скажу, — твёрдо ответил русский, — пытайте, сколько вашей душе угодно. — Что же вы так, Сергей Михайлович? Я держал вас на хорошем счету, — Генрих как голодный кот грациозно обогнул стул и заставил пленника посмотреть на себя. — А у вас ведь дети и такая очаровательная жена…       Вальтер молча наблюдал за сценой, невольно внутренне скривившись от ужасного русского с отвратительным австрийским акцентом. Он решил посмотреть на своего помощника в деле: Тодд знал своё дело. Пока Рихтер решил не вмешиваться, пускай Генрих потрясёт русскую сволочь. Как сам австриец рассказал, то он служил в полиции и привык работать аккуратно, без лишнего насилия. Следователь не задумывался, как он выглядит в глазах пленного: он сидел в полутени, свет падал только на одну половину лица. Из-за тени от козырька казалось, что у офицера нет одного глаза. Холодный голубой взгляд впился в пленного. В голову пришла дельная мысль. — Генрих, оставьте вы его. Он всё равно упёртый как баран, — после слов начальника Генрих отошёл и вопросительно взглянул на него. Вальтер хитро улыбнулся и шёпотом попросил показать ему детей Сергея Михайловича. На помятой фотографии стояла молодая девушка с ребёнком на руках, второй, что постарше, обнимал маму за талию. — Какая трогательная картина. Как зовут ваших детей? — тихо поинтересовался офицер. Подпольщик не понял, к чему тот клонит. — Гриша и Боря, жену зовут Клавой. — Вы когда-нибудь слышали об Аушвице? — Вальтер встал и, заложив руки за спиной, начал неторопливо ходить по комнате. Пленный замотал головой. — Никогда. — На данный момент Аушвиц — один из самых больших трудовых лагерей. Вы наверняка задавались вопросом: куда везут товарные составы с людьми? Лагерей у нас много, но в Аушвице самые комфортные условия для труда на благо Рейха. Очень похоже на ваши ГУЛАГИ. Каждому новоприбывшему на руке выбивают личный номер и отправляют работать. Кто ослаб, болен — в расход. Многих молодых девушек надзиратели выбирают себе в качестве игрушек. Что до детей — многие начинают приносить пользу немецким солдатам, жертвуя им свою кровь. А теперь представьте себе, что ваша замечательная красавица-жена и двое очаровательных сыновей в тесном вагоне, где одно ведро на всех, отправляются в прекрасное путешествие в Польшу. Представили? Да, я вижу по вашим глазам. В женском блоке надзирательницы истинные мегеры, иногда даже офицеры их боятся. Самых дорогих вам людей могут признать непригодными. Их ждёт мучительная смерть. Есть такой газ «Циклон-Б». От его действия люди задыхаются, стонут и кричат, дёргаются в судорогах и навеки замолкают. Я сам неоднократно наблюдал за этой прекрасной картиной. Их лица будут навеки обезображены предсмертной агонией, а трупы сброшены в яму или отправлены в крематорий. Прекрасное и эстетичное зрелище, — Вальтер издевательски улыбнулся. Пленный с непониманием смотрел, как офицер спокойно рассказывает об ужасающих разум преступлениях. — Как вы можете так говорить?! У вас, что, нет семьи? Нет жены и детей? — Моя семья — это Рейх. Я пожертвую всем ради его безопасности. Вы настолько ненавидите свою жену, что готовы её отправить в Аушвиц из-за своего ослиного упрямства? Вам проще рассказать нам всё — семья спасена и сегодня вечером будут милые объятья. Даю вам на раздумья двадцать минут, — следователь кивнул своему помощнику и вышел, оставив подпольщика наедине с собой.              В коридоре офицеры позволили себе выдохнуть. Генрих улыбнулся, вспомнив лицо русского. Ему понравилась стратегия начальника. Запугивание одними словами требует большого мастерства. Почему-то австриец был уверен, что Сергей выдаст всю информацию. Он слишком любит свою семью. Это было его слабым местом. — Генрих, ты хорошо знаешь семью этого русского? — Да. Я подумал, что может быть съездить к ним и заставить Клавдию написать послание мужу, что с ней и детьми всё в порядке, а дальше заставить подписать протокол допроса, что она сотрудничала с подпольщиками. — Ты просто читаешь мои мысли, Генрих. Потом на этом основании можно будет расстрелять и её, и детей. Ты этим займёшься? — Не самое сложное задание, уж поверьте, — австриец поправил фуражку. Вальтер внимательно на него посмотрел. — Знаешь, Генрих, я удивлён и одновременно рад, что мой помощник меня понимает. Я устал от чистоплюйства полковника и остальных старших офицеров. — По поводу? Герр гауптштурмфюрер, я ровно так же, как и вы служу Рейху и фюреру. Я желаю скорейшей победы, а методы, которые придётся использовать во имя этой цели, меня не интересуют. — Слова настоящего солдата. Надеюсь, управишься быстро, — Вальтер похлопал Генриха по плечу. — А я пойду потрясу нашего русского семьянина. — Хайль Гитлер! — гаркнул австриец и помчался к лестнице, чуть не потеряв фуражку. Рихтер ещё немного постоял около железной двери, наслаждаясь криками из соседней камеры. Для извращённого ума это казалось прекрасной музыкой. Практически классика, как Бетховен, Моцарт… — Ну что, вы приняли решение? — Вальтер глумливо улыбнулся, наблюдая как пленника, подвешенного к потолку, хлестали плетью. Он кивнул. — Да. Только ради сыновей. — Я знал, что вы примите правильное решение. Я вас слушаю, — следователь сел за стол и положил перед собой лист бумаги и карандаш. Пленный начал сбивчиво рассказывать.       После нескольких минут сумбурного повествования у Вальтера глаза полезли на лоб. Он даже не предполагал о масштабах подполья. Он узнал, что пришла шифровка о том, что им нужно затаиться до прихода свежих сил из шишкинского отряда. Значит, отряд будет расформирован. Уже интересно, теперь оставалось понять, когда партизаны начнут прорыв и куда именно они направятся. Надо связаться с гестапо в соседних районах. Вальтер понимал, что теперь необходимо опередить шишкинцев. Эшелон прибудет завтра, это очко в их пользу. Партизаны наверняка не знают о прибытии. Вверх мечтаний — подключить авиацию, но это уже наглость.       Вскоре вернулся Генрих с посланием от уже покойной жены, которое отдали измученному Сергею — его отправили в одиночку до ликвидации отряда. У Вальтера зачесались руки. Он с нетерпением ждал начала масштабной охоты на медведя. 11 июля 1942 года, 15:03 по московскому времени       В просторном кабинете Вальтер настежь открыл все окна. Прохладный ветер начал гулять по комнате, играя с листами и путаясь в занавесках. Сам же следователь удовлетворённо сидел в глубоком кресле за массивным дубовым столом с зелёным сукном, прикрыв глаза. Смотр полицаев проведён, он остался им доволен. Внезапный скрип двери заставил его встрепенуться. — Ну и сквозняк вы тут устроили, — начальник штаба осмотрел кабинет и поёжился. — Не вставайте, я по-дружески зашёл посмотреть, как вы тут обустроились. Вы всё-таки под моим начальством, а я забочусь о подчинённых. — Ааа… — протянул Вальтер, — садитесь. — Не, я уже четыре часа на совещании посидел, ноги и спина затекли. Ещё час ехать в Антоново, — отмахнулся Курт, поправив фуражку, и заложил руки за спину. — Понятно. Кстати, у меня появилась интересная информация и план, как проводить облаву. Отряд Шишкина собираются расформировать и отправить в другие отряды. Я предлагаю поставить танки на возвышениях просеки, — Вальтер постарался побыстрее изложить суть дела, Курт кивнул. — Разумный план. Я к тому же знаю командира роты. Альберт Вольф был моим мехводом во времена Французской кампании. Сейчас он в звании обер-лейтенанта. Он офицер чести, один из самых храбрейших людей, кого я знал. — У меня складывается впечатление, что я сразу соберусь его под расстрел отдать. Курт, я вам доверяю и не сомневаюсь в преданности обер-лейтенанта делу Рейха, — следователь понял, что сейчас как раз тот момент, когда можно попытаться вывести начальника штаба на откровенность. — Я не имею понятия, что у вас творится в голове, Вальтер. Уж простите. — Ничего страшного. Кстати, спешу вас обрадовать: я замолвил за вас словечко перед штандартенфюрером Егером. — Вот как, — голос фон Кёстера стал ледяным. — Я польщён. К чему было сказано данное словечко? — Вы, надеюсь, понимаете, что методы полковника к добру не приведут. Он из тех командиров, чьё место на передовой, а не в тылу. Я намекнул штандартенфюреру, что неплохо бы вас назначить комендантом нашего района с повышением в звании. Он сказал, что сообщит группенфюреру фон Готбергу о вашей кандидатуре. — А что с полковником? — Отправят на фронт, куда он рвётся уже давно. — Я понял вас, Вальтер. Мне, конечно, лестно, что вы так заботитесь о моём повышении, но мне кажется, что вы просто хотите во мне видеть удобную фигуру. Кениг часто не одобряет ваши методики, а я стараюсь закрыть на некоторые моменты глаза. — Благодарю за откровенность, — Вальтер широко улыбнулся. Курт козырнул и вышел — говорить больше было не о чем. Они друг друга услышали.       Всю дорогу до деревни фон Кёстер судорожно пытался понять, к чему был этот откровенный разговор. То ли Вальтер его прощупать решил, то ли серьёзно хочет видеть его в кресле коменданта. Нет, конечно, это действительно приятно, но услышать это от гестаповца крайне подозрительно. Да и сам он хорош: наговорил чёрт знает чего, вот теперь сиди и думай, расстреляют тебя или повысят. Возможно, он просто себя накручивал.       В Антоново всё было спокойно. Офицеры и солдаты козыряли, увидев своего начальника — тот только улыбался в ответ. В кабинете на столе стояла огромная ваза с яблоками. У Курта была страсть к яблокам с детства. Он кинул фуражку на диван, снял пояс, расстегнул китель и развалился в кресле. Ленивым движением Курт взял верхнее зелёное яблоко с вкраплениями розового и с хрустом откусил. Во рту стало кисло, но именно подобный вкус Курт обожал. Он пытался есть и сладких представителей этого вида, но это были не те ощущения. Именно из-за страсти к яблокам он умудрился попасть в Вермахт, а не в Люфтваффе, как хотели его родители.       Курт вместе с родителями жил в одном из пригородов Кёнигсберга. Через дорогу рос огромный яблоневый сад, где всегда были самые сочные и спелые яблоки. Когда он был мальчишкой, то вместе со своим лучшим другом и соседом Вильгельмом бегал и залезал на старые деревья, пытаясь сорвать самое вкусное яблоко. Так было и в тот злосчастный, а может и предопределяющий судьбу раз. Курту было тогда семь лет. — Эй, Курт, давай быстрее! На дальнем дереве такие огромные яблоки! — Вильгельм, русоволосый мальчишка с вечно подранными коленками и озорным огоньком в голубых глазах, потащил своего друга за собой, отчаянно жестикулируя и показывая, насколько огромным был его предмет желаний. — Слушай, может не надо? Те яблони очень старые и у них кора обдирается. А вдруг упадём? — неуверенно протянул Курт, когда задрал голову и увидел кое-где сухие раскидистые ветви. Яблоки были практически на самом верху. — Ты что, испугался? Настоящие лётчики ничего не боятся! — Вильгельм толкнул его в бок острым локтем и начал забираться на ветки. Курт постоял ещё несколько секунд и уверенно полез за своим другом.       Одна ветка, ещё одна. Земля всё дальше, а заветное сочное яблоко всё ближе. Дерево было полусухим. Старания вознаградились: Курт сумел сорвать самое красивое яблоко на его взгляд. Только сейчас он понял, что Вильгельм нашёл свою добычу гораздо ниже. Мальчик любовался на зелёно-красное яблоко, как вдруг ветка с треском обломилась. Приземлился он не быстро и неудачно: сначала зацепился пару раз за сучья, а потом грохнулся на плитку, разодрав до крови коленки, но так и не выпустил заветный плод из ладошек. — Курт, ты в порядке?! — Вильгельм, увидев произошедшее, быстро слез и подбежал к другу. Тот грустно вздохнул, поджав ноги и шмыгнув носом. — Ну вот, новую рубашку порвал, коленки разбил. Точно от мамы влетит. Зато у меня есть яблоко! — Я уж вижу. Красивое, — Вильгельм плюхнулся рядом и похлопал его по плечу. — Знаешь, я тут подумал, а зачем тебе в лётчики идти? Падать больнее. Может в пехоту пойдёшь, тоже неплохо. — Не, я с техникой возиться хочу! Это интересней! — Ну, я слышал от папы, что англичане какую-то железную машину придумали. Может и у нас такие появятся. — Наверное. Коленки болят. — Я помогу тебе до дома дойти, хочешь? — Спасибо, ты настоящий друг, Вильгельм.       Что произошло дальше, Курт прекрасно помнил. Мать на него накричала и запретила выходить на улицу целую неделю. Он ни о чём не жалел и в следующий раз снова полез за яблоками. Он поступил в пехотное училище, после чего переучился на танкиста, а Вильгельм стал одним из лётчиков-асов. Правда, они не виделись уже год. Где же этого раздолбая носит? Он постоянно умудрялся находить себе неприятности, а Курту приходилось его вытаскивать.       В дверь постучали. Это оказался очень задумчивый Густав. Курт улыбнулся и кивнул на диван. Разведчик сел и внимательно посмотрел в серо-зелёные глаза начальника штаба. — Яблоко будешь? — поинтересовался Курт. — Буду, — Густав ловко поймал брошенный фрукт и задумчиво откусил, не почувствовав вкуса. — Ты какой-то задумчивый. Что-то случилось? — Случилось. Знаешь о законе, запрещающим нам вступать в связи с неарийцами? — Конечно. Кто же о нём не знает. Густав, к чему ты клонишь? — К тому и веду. Сегодня утром, когда ты уехал, Вальтер пошёл допрашивать нашу канарейку, а я — давать указания Гельмуту и выпить кофе. Значит, захожу я в дом, а там наш верный пёс фюрера прижал к стенке партизанку. Прямое нарушение приказа. — Особо это не докажешь, если контакта не было. Я вмешиваться не буду. — Но ты же дворянин?! А честь девушки?! — воскликнул Густав, услышав равнодушный ответ начальника. Он только пожал плечами и начал обгладывать огрызок яблока. — Ты говоришь о чести девушки, но ты забыл о другой стороне медали: некультурно лезть в чужую жизнь, а особенно совать нос в чужую постель. Замараешься так, что не отмоешься. Я расскажу одну историю, которая произошла со мной в сороковом году. Я со своей невестой поехал в Марсель, на море. Вечером мы зашли в ресторан. В дальнем углу сидели в хламину пьяные бравые бородатые мальчики гросс-адмирала.* Они мирно пили и нас не трогали. Через какое-то время в тот же ресторан зашли четверо бравых орлов рейхсмаршала, тоже слегка навеселе. Среди них оказался мой друг детства Вильгельм фон Роттенберг. Мы вместе росли и учились. Мы поздоровались, но он решил меня оставить наедине с невестой, а сам сел со своими боевыми товарищами. Всё шло хорошо до того момента, как один из подводников не встал и не начал оскорблять Люфтваффе, рейхсмаршала в частности. Он говорил, что лётчики — летающие крысы и всю работу приходится доделывать им. Как ты понимаешь, что произошло дальше? Правильно, драка. Я попытался встрять, убедить, что мы все офицеры великой Германии и нам незачем драться. Что в итоге? Я неделю ходил с разбитым носом. Какова мораль? Не лезь не в своё дело, живее останешься. Я отделался разбитым носом, а вот ты можешь и пулю в затылок получить. — Я понял, что ты хотел мне донести. Спасибо. Этого разговора не было. — Конечно. Иди отдыхай, Густав, пока можно. Как приедет Рихтер, начнём план облавы составлять. У него какие-то сведения есть, — Курт решил промолчать о своём разговоре с шефом гестапо. Разведчик и так был на взводе. Густав козырнул и вышел из кабинета.       На крыльце он остановился и, прищурившись, посмотрел вдаль. Всё складывалось не в лучшую сторону: война меняет людей, из офицера можно превратиться в полицейского. В каком-то плане Густав понимал Курта: с гестапо лучше не спорить, целее будешь. Несмотря даже на это оправдание, ему было тоскливо. Нет, пора прекращать быть чёртовым идеалистом и начать смотреть на мир ещё более скептично. Командование было далеко, многие нарушали запреты, а другие закрывали на это глаза. Если бороться за справедливость, то можно схлопотать свинец в затылок. Ужасно на плечи давили погоны. Разведчик помнил взгляд русской, в котором была уверенность и желание бороться. Она не имеет прав, но будет сопротивляться. А чем он хуже неё? Он ведь простой офицер Абвера…