Хрупкий рай

«Счастье возможно лишь там, Где ты можешь быть собою, Где есть место мечтам Вне чужого контроля! Ветер нельзя запретить, У свободы нет середины, Нельзя быть свободным на треть Или наполовину»

— рок-опера «Икар»

14 июля 1942 года, 15:26 по московскому времени       В машине было душно, накурено, а за окном проносился однообразный лесной пейзаж. Курта потихоньку начинало мутить; он чувствовал, что рана начала кровить сильнее. Альберт, конечно, перевязал её на скорую руку, но до госпиталя дойти не удалось: подъехала машина, вышли двое, молча нацепили наручники и оборвали погоны. Браслеты уже начинали натирать запястья. Сопровождающие сидели с каменным лицами, видимо, для них это привычное времяпрепровождение. — Куда мы направляемся? — спокойно, даже деловито спросил начальник штаба. Ответом послужило молчание. Что ж, может так и надо? Хотя возник другой вопрос, который небольшим взрывом отозвался в сознании Курта: «В чём его обвиняют?» Всё происходящее походило, нет, даже больше — являлось обыкновенным арестом. Начальник штаба начал с некоторой паникой вспоминать свои действия за ближайший месяц: ни с кем в схватку или соперничество не вступал, старался пропустить мимо ушей новости о зверствах гестапо… Стоп! Неужели дело рук неугомонного Вальтера?       Ноющая боль в руке заставила Курта на мгновение забыть о нависшей проблеме. Всё же он добропорядочный офицер с безупречной, на его взгляд, репутацией. Может это простая проверка на прочность и преданность? Тогда тем более надо быть спокойным и говорить максимально заученными фразами. Как говорил отец: «В любой неясной ситуации главное не паниковать и делать вид, что всё идёт по плану».       В сон клонило порядочно — сутки без отдыха давали о себе знать. Курт запрокинул голову, поудобней двигая руки, ибо те порядочно затекли, и прикрыл глаза. Когда он последний раз писал письмо родителям? Кажется, вот только недавно, перед началом Восточной кампании, они сидели вместе на семейном ужине. Ну, там ещё присутствовало семейство фон Роттенбергов и ещё несколько близких друзей отца. Курт всегда честно признавался себе, что в своей жизни боится только двоих: свою поистине неугомонную кузину Ингрид и вечно строгую мать — Гертруду. И даже несмотря на это, он сильно любил обеих и никогда бы не дал в обиду. Да, пускай мать всегда была невыносима строга, надоедлива, но Курт был ей благодарен, что не вырос раздолбаем, как Вильгельм. У того только три увлечения: самолёты, девушки и выпивка. В крайних случаях он умудрялся их совмещать. Как это получалось — оставалось загадкой. — Вам плохо? — внезапно поинтересовался один из сопровождающих. Курт лениво приоткрыл один глаз. — Всё нормально, — снова наступила тишина.       По ощущениям прошло чуть больше часа: лес очень неожиданно сменился на просторное поле, а затем и на городские здания. Судя по всему, провинился он сильно, раз в Минск привезли. Без предупреждения — собственно, уже пора привыкнуть — завязали глаза и, через минут десять, очень грубо вытащили из машины. Курт явно слышал натужное сопение и про себя улыбнулся: хорошо всё же быть высоким. Повязка была плотной — попытки увидеть хоть что-то успеха не принесли. Сразу же обострился слух и осязание: Курт понимал, что ведут его в подвалы. Что ж, если будут пытать — надо молчать. Откуда-то доносились крики и стоны, вполне очевидно. Курт внезапно поразился своему безразличию. Резкая боль обожгла раненое плечо, пробежав импульсом по всему телу. Ноги стали ватными. Эти твари то ли специально, то ли случайно приложили его об стену. Если он выберется из этой ситуации, обязательно припомнит начальству о грубом обращении.       Внезапно конвоиры остановились, и Курта усадили на табурет. Когда сняли повязку, бывший начальник штаба быстро осмотрелся: обычная комната для допросов. В ней не было ничего лишнего, только стол с какими-то бумагами и папками и различные пыточные инструменты. От одного их вида Курта передёрнуло, но внимание привлёк силуэт, стоящий в тени. В глаза ударил болезненный белый свет: — Вы Курт фон Кёстер, оберштурмбаннфюрер СС, бывший командир танковой части, а в данный момент начальник штаба и заместитель полковника Фрица Кенига? — голос показался знакомым, слишком знакомым. — Да. Могу я узнать, в чём меня обвиняют? — вопрос растворился в воздухе. — У вас были внеслужебные тесные контакты с местным населением? — Я не понял вопроса, герр… — Здесь я задаю вопросы, а вы на них обязаны отвечать! Так вы вступали в интимную связь с местными женщинами? — Нет, конечно, нет! — Курт отрицательно мотнул головой. Это очень странный допрос, причём тут его личное время? — Хорошо. Как давно вы знаете полковника Кенига? Отвечайте чётко и кратко. — Ну… — Курт задумался, что-то тут всё слишком подозрительно, — я оказался под его командованием в начале июля сорок первого. — Как вы оцениваете выполнение им обязанностей коменданта? — Полковник прекрасный человек, преданный нашему делу… — послышался громкий удар по столу. — А что вы скажете на то, что он предатель и снюхался с русскими? — Что? — сначала Курт не поверил. Он начал вспоминать, что делал полковник последние две недели. Значит его арестовали раньше, не при свидетелях… — Не может этого быть!       Зашуршали бумаги. Курт, скрывая дрожь в руках, бегло пробежался по мелкому машинному тексту. Внутри него всё похолодело — это было признание полковника о работе на русских. Его расстреляют… А потом его адъютанта наверняка отправят вслед за ним… — Так, спасибо, пока вы мне больше не нужны, — уже равнодушно сказал неизвестный, и Курта, как последнего партизана, выволокли из допросной.              Наручники сняли около массивной железной двери. Курт даже не успел растереть затёкшие запястья, как его втолкнули в камеру. От резкого толчка он потерял равновесие и распростёрся на полу, зашипев от боли — удар пришёлся на пострадавшее плечо. Зарябило в глазах, к горлу подступила тошнота. Чьи-то руки по-отечески подняли его с пола и усадили на деревянную скамью. — Правильно русские говорят: «Лес рубят — щепки летят», — раздался голос полковника. Курт, справившись с болью, хмыкнул. — Почему? — Надеюсь, мой друг, ты понимаешь, что Германия проигрывает, что жестокие методы ничего не принесут, — печально начал Кениг. Курт на него зло посмотрел. — Скоро наступление! — А за ним проклятая русская зима. Мы проиграли летом сорок первого, Курт. Вот поэтому я начал работать на русскую разведку. — Вы предатель, Фриц, — слова острым кортиком застряли у Курта в горле. Он постарался вложить в них всю ненависть и злость. — Для партии возможно, но не для Германии, нашей Родины. Я знаю, что ты меня никогда не поймёшь, но всё равно нас расстреляют. — Это не оправдание. Вы предатель, а я погибну из-за вас, — резко ответил Курт, снимая китель и удобней ложась на скамью. Он старался лишний раз не тревожить раненую руку, — надеюсь, что перед расстрелом мне дадут выспаться.       Дверь снова открылась. Полковник вздохнул, направляясь к выходу. Он ссутулился, отчего у Курта заныло в груди. — Вот и всё, мне пора. Прощай, Курт фон Кёстер! — офицер ничего не ответил. Закрылась дверь. Вскоре раздалась автоматная очередь. Курт закусил губу — на душе стало тоскливо и обидно. Каждый должен платить за свои действия, но он слабо верил, что полковник был предателем. Или не хотел верить.       «Снег. Как давно не было снега. Все ребята высыпали морозным утром на улицу, а их родители качали головами из окон или балконов. Даже строгий взгляд матери не остановил четырнадцатилетнего Курта. В парке под яблонями, ветви которых стали белоснежными, разворачивалась настоящая баталия: — Эй, Курт, ты чего так долго? — прокричал Вильгельм, уворачиваясь от меткого снежка. Куртка была нараспашку, шарф практически не закрывал горло, а шапка валялась глубоко в снегу. — Так получилось! — в ответ крикнул Курт, а вот от снежка не сумел увернуться. — Эй, так нечестно! — А как честно? Тогда покажи! — мальчишки по-дружески сцепились и начали кататься по снегу. Вскоре и шапка Курта оказалась далеко. Ребята разгорячились, что даже не замечали холода. Они смеялись. — Вильгельм, а я всё же посильнее тебя, — подтрунивал над другом Курт, выдыхая белые облачка пара. У него начинали мёрзнуть руки, но это не волновало. — Это мы ещё посмотрим! — ухмыльнулся Вильгельм, умело укладывая друга на спину. — Мальчики! Что вы тут устроили?! — за спиной раздался тонкий недовольный голос Ингрид. Девочка грозно возвышалась над друзьями, пряча руки в карманах тёплой куртки. Вильгельм обезоруживающе улыбнулся, вытряхивая из влажных волос снег. Курт засмеялся, но внезапно закашлялся. — А что, нельзя? — поинтересовался младший Роттенберг. Ингрид мотнула головой, отчего две тонкие косички забавно подпрыгнули. — Я может тоже хочу поучаствовать! — воскликнула девочка, зачерпнув побольше снега в ладони. — На поле боя появилась тяжёлая артиллерия! — возня продолжилась с большей силой. Все трое были счастливы.       За ужином всегда царила атмосфера строгости. Курт едва сдерживался, чтобы не положить локти на стол и не подпереть кулаком щёку — мама всегда была помешана на этикете. Сама Гертруда сидела с идеально ровной спиной и точными, малозаметными движениями разрезала мясо. Ингрид скучающе вздыхала и искоса поглядывала на брата. Разговаривать во время еды было нельзя, обычно общались за чаем. — Я надеюсь, сегодня вы не особо баловались? — строго спросила Гертруда, незаметно грея руки о горячую чашку. Подростки синхронно помотали головами. — Нет, только в снежки поиграли, — состроив невинную мордашку, ответила Ингрид и втихаря пнула острым локтем своего брата в бок. — Ну, это главное, — ухмыльнулся глава семейства, поправив припорошенные сединой усы. Взгляд жены на Леонарда не подействовал. — Думаю, раз в год можно себе позволить такое удовольствие. — Курт, а почему ты такой красный? — уже обеспокоенно спросила Гертруда, наблюдая за сыном, который пытался подавить приступ кашля. — Мам, всё хорошо, — Курт попытался улыбнуться, но получилось по крайней мере фальшиво. — Немедленно в постель, — тоном, не терпящим возражений, сказала женщина. Внутри она испугалась. Мальчик кивнул и послушно поплёлся наверх, не забыв поблагодарить за ужин.       Ближе к ночи поднялась температура, заболело горло. Гертруда не отходила от постели сына. Врача решили позвать утром, ибо поздно. Слабым голосом Курт уверял, что с ним всё хорошо, а после провалился в беспокойный сон. Он знал, чего боится мама. Туберкулёз в своё время погубил родителей Ингрид, да и в Кёнигсберге многие панически боялись заразиться. А Курт подхватил простую ангину и уже через два месяца снова, немного осторожничая, чтобы не заболеть повторно, носился за спаниелем, купленным Вильгельму на день рождения».       Курт резко вскочил, пытаясь отдышаться. В ушах стоял счастливый смех, а перед глазами появился родной дом и огромная туша чёрного с белым пятном на груди дога. У матери их было трое: белый, рыжий и чёрный. Курт, когда был маленьким, любил ездить на них, как на лошадях — хрупкий мальчик на спине не особо доставлял неудобств большим собакам. Плечо заныло и начало кровить с большей силой. Курт с силой прижал к ране ладонь и запрокинул голову к холодной стене.       Что чувствует и о чём думает человек перед лицом смерти? Вину, страх или отчаянье? Бывший начальник штаба чувствовал злость и обиду от несправедливости. Так глупо закончить свою жизнь у расстрельной стены? Не попрощавшись с родными и дорогими людьми. Он ведь обещал Жанне вернуться. Он даже записку передать не может… До чего же обидно и досадно получилось. Из-за предательства одного пострадают другие. Остаётся надежда, что хоть родителей и сестру не расстреляют как семью предателя. Они ведь ни в чём не виноваты!       Вновь открылась дверь. Курт повернул голову и улыбнулся, насколько позволяло его положение. Солдат по привычке козырнул и попросил выйти. Офицер хмыкнул и, слегка пошатнувшись от усталости и заложив руки за спину, вышел из холодной камеры. Коридор, поворот, снова коридор и внутренний двор с невысокой кирпичной стеной, испещрённой следами от пуль, не добавили Курту счастья или успокоения. Ему своей жизни было не жалко, а вот что случится с родными, терзало потаённые струны его души.       «Заряжай! Товсь! Огонь!» — за незамысловатыми тремя фразами последовала автоматная очередь. Вот и всё… Или нет? Патроны были холостыми. В окне третьего этажа ошарашенный Курт заметил офицера, который аплодировал и улыбался? Что здесь вообще происходит?       Молодой унтерштурмфюрер на немой вопрос Курта пожал плечами и обнажил ровные белые зубы, жестом показывая, что человек в окне ждать не любит. Бывший (или уже нет?) начальник штаба поплёлся за проводником. Миновав несколько лестничных пролётов и поворотов в коридоре, где служащие СД удивлённо рассматривали весьма потрёпанного жизнью, да и не только ей, Курта. Он слабо улыбался.       В просторном кабинете было пусто: на роскошном кресле гордо висел новенький китель с дубовым листком на каждой петлице, а на мощном столе из красного дерева в тёмно-алой бархатной коробке — Рыцарский крест и под ним желтоватый листок с машинным текстом. Вопросов стало ещё больше. — Браво, Курт, браво! — из другой комнаты вышел мужчина средних лет в круглых очках и слегка лысеющей головой. Последний рядовой СС Беларуси знал, кто перед ним находится. Курт с идеальной солдатской выправкой встал по стойке смирно и отдал партийное приветствие, несмотря на резкую боль в руке. — Хайль Гитлер! — на приветствие обергруппенфюрер фон Готтберг улыбнулся, разливая коньяк в два стакана. — Не стоит, дорогой Курт. Я же вижу, что у вас рука болит. Сейчас вам сделают перевязку. Расслабьтесь. — Герр обергруппенфюрер, разрешите задать вопрос? — не дожидаясь дозволения, Курт выпалил, не скупясь на выражения. — Какого чёрта здесь происходит?! — Простая проверка. Я окончательно убедился в вашей верности делу Рейха, мой дорогой друг. — П-проверка? — от одного слова, сказанного с нарочитой небрежностью, Курт позабыл всю тираду о неприятностях и неудобствах. Около пяти минут он стоял и только открывал рот, пытаясь вспомнить слова возмущения. Это была чёртова постановка?! Он, значит, простился с жизнью, уже думал, что будет с его родителями, а тут… — Боже, Курт, я не знал, что вы так отреагируете! — рассмеялся начальник СС всей Беларуси, наблюдая, как санитар усаживает на диван ошалевшего офицера и начинает обрабатывать глубокую рану у него на плече. — Вы уж простите, но выглядите таким растерянным, что трудно сдержать смех. Хотя в чём-то была доля правды, например, в предательстве полковника Кенига. Ваши родители будут гордиться. — Я их уже похоронить успел, — фыркнул Курт, застёгивая манжеты новой рубашки, которую предусмотрительно ему выдали. — Не стоит всё принимать так близко к сердцу. Поздравляю, теперь вы новый комендант Пуховичского района, штандартенфюрер, и всего округа. Гейнц по праву может гордиться своим учеником. — В смысле «всего округа»? — переспросил Курт, расправляя воротник нового кителя. Фон Готтберг развёл руками. — Очень просто, а начальники местного абвера и гестапо тоже должны получить повышение. Об этом чуть позднее. Это уже лично от меня, Курт, — обергруппенфюрер протянул новоиспечённому коменданту коробку с высшей наградой Рейха. — Поздравляю. Вы достойны Рыцарского креста. — Хайль Гитлер! — Курт уже перестал понимать происходящее: сначала обвиняют в измене, а потом вешают награду на шею. В уголке подсознания возникла мысль, что фон Готтберг просто хочет видеть в нём верного соратника в борьбе с Кубе. Они друг друга на дух не переносят, а Кениг был достаточно приближен к гауляйтеру… А что, если весь спектакль создан для смены власти? Кенига, как неугодного из-за вольнодумства, просто-напросто убрали с дороги, а на его место посадили более идеологически верного и удобного человека? Все служащие СС в Беларуси подчинялись только фон Готтбергу, а Вермахт — своим собственным командирам, а те в свою очередь — гауляйтеру. Курт понимал, что без вмешательства со стороны Вальтера и его начальства не обошлось. Вот тебе и «доброе словечко», чтоб его…       Фон Готтберг протянул Курту стакан с хорошим коньяком, а сам устроился за своим столом. Курт благодарно кивнул, сел в кресло напротив, поудобней устраивая повреждённую руку. Кабинет был поистине шикарный: просторный, со светло-бежевыми стенами, тёмно-зелёными тяжёлыми шторами и высокими окнами. На стенах расположились различные картины, стоимость и ценность которых оценить было трудно. Над креслом привычно висел портрет всеми любимого фюрера. Обжигающая горло жидкость помогла голове проясниться. — Курт, теперь я хочу уточнить пару моментов. Во-первых, комендатура должна расположится в Марьиной Горке. Да, это посёлок городского типа, но остальные места ещё хуже. Во-вторых, гауптман Густав Бауэр и гауптштурмфюрер Вальтер Рихтер получают повышение, можете их обрадовать. Теперь о более долгоиграющих вопросах: в вашем ведении оказывается окружной госпиталь, железнодорожная станция, фильтрационный лагерь для пленных и новый секретный аэродром Люфтваффе. Всю документацию вы получите. Послезавтра вы должны встретиться с полковником Бауэром, командиром группы истребителей. С ним проясните все вопросы и моменты. Основная задача гестапо — подчищать подполье и ловить диверсантов. Абвер должен бросить свои силы на подготовку агентуры, но, думаю, майор Бауэр сам знает, что ему нужно. — Хорошо. Что-нибудь ещё? — Курт с трудом уложил свалившуюся на него информацию в довольно-таки туманной и распухшей голове. — Да. Я рассчитываю на вас, штандартенфюрер, — обергруппенфюрер встал, Курт моментально вскочил и отдал честь. — Я вас не подведу! — слова были правдивы. Теперь основное начальство не Кубе, а фон Готтберг. В любом случае нужно подчиняться. — Надеюсь. Докладывать о непредвиденных ситуациях лично мне. Ещё вот такой вам совет: обзаведитесь адъютантом. Ваша новая машина ждёт. Удачи! — Спасибо! 14 июля 1942 года, 18:03 по московскому времени       Новый «Мерседес» был до жути удобный. Радостный Клаус, бессменный водитель, с восхищением плавно вёл новый автомобиль. Курт уставился в окно, но приличная по толщине чёрная папка жгла руки. Комендант быстро пробежался глазами по первым страницам и обречённо закатил глаза: в бумажной работе можно было закопаться минимум на месяц. Действительно нужен помощник. Курт давно присматривался к молодому радисту, которого ревностно оберегает Густав. Адъютант при звании полковника просто необходим, как охотничья собака. Молодой, энергичный парень с великолепными навыками радиста подходил на эту должность. Параллельно с этими мыслями, Курт решил отправить письмо родителям, что с ним всё в порядке.       В Антоново царил переполох, который только усилился, когда Курт со всей важностью новой должности вышел из машины. Первым к нему подлетел Альберт, который не сразу увидел новые погоны: — Курт, ты живой! Я уже думал, что больше тебя не увижу. Какого чёрта произошло? — танкист резко схватил своего друга за плечи, Курт практически взвыл от боли. — Альберт, твою мать, у меня рука болит. Издеваешься? — Да, прости, — Альберт убрал руки и замер, восхищённо разглядывая дубовые листки на петлицах. — Ого… Виноват, господин штандартенфюрер! — Долго мне к этому официозу привыкать, — Курт похлопал друга по плечу. — Где наши начальники спецслужб? Пойду им выволочку устраивать.       Курт обнаружил своих подчинённых в привычном сером кабинете: Густав мрачный, как грозовая туча, сидел на подоконнике и с наслаждением выдыхал сигаретный дым, а Вальтер что-то усиленно строчил, изредка кусая кончик карандаша. Разбитая губа побаливала, что невероятно раздражало. — Господа офицеры, у меня для вас две новости, — начал Курт, привалившись к дверному косяку, потому что на него поначалу не обратили внимания. Разведчик поперхнулся. — Поздравляю с повышением, герр штандартенфюрер. А что с полковником? — первым начал следователь, внимательно рассматривая нового начальника. Курт поморщился и отмахнулся. — Неважно, я вам по-быстрому расскажу, что нам делать в ближайший месяц, а потом проведём казнь и покончим с этими партизанами, — Густав заинтересованно посмотрел и подошёл поближе. Вальтер отложил карандаш. — К казни всё готово, только отмашку дать. — Отлично. Понимаю, что вы не так представляли себе очередное повышение. Не буду распинаться, — Курт протянул каждому из офицеров по листку с машинным текстом, — вам обоим присваиваются звания майора. Поздравляю! — Хайль Гитлер! — прозвучал ответ. — Теперь о наших с вами проблемах: комендатура переезжает в Марьину Горку, меня назначили комендантом округа, значит под ваше руководство уходят местные отделы ваших ведомств. Последнее: Густав, вам, как начальнику абвера, придётся, скорее всего, работать с лётчиками. В наше ведомство попадает новый секретный аэродром истребителей. Послезавтра я встречаюсь с их полковником, после этого — немедленно на совещание. Я-то и сам знаю немного. — Я так понимаю, спокойствия мы не дождёмся, — скептично отметил Вальтер, скрестив руки на груди. — Не в этой жизни, — вставил свои мысли Густав. — Что мне больше всего непонятно, так это эпопея с доблестными асами. Я всё же больше по агентурной подготовке, а не по сотрудничеству с лётчиками. У меня в разведшколе творится бардак, так что придётся объезжать окрестные лагеря в поисках новых курсантов. — Понимаю, но это приказ сверху. Лётчики на моей памяти имеют довольно вздорный характер, который может довести до белого каления. И драться любят… — Штандартенфюрер, я пойду пока дам отмашку, чтобы казнь начать? — вклинился следователь. Получив утвердительный кивок, удалился в поисках незадачливого помощника.       Лиза проснулась оттого, что её тормошил Петер. Он выглядел уставшим, но довольным, и коряво сообщил, что она должна присутствовать на казни. Девушка наигранно удивилась, а внутри у неё всё сжалось. Обратной дороги нет. На главной улице было очень много людей, не только местные жители, ещё и все танкисты. Они показались Лизе прожжёнными вояками, побывавшими явно не в одной схватке. Гортанная немецкая речь слегка оглушала, а около помоста сновала неугомонная журналистка, эмоционально размахивая руками.       К Лизе подошёл слегка встрёпанный и не до конца проснувшийся Гельмут и что-то прощебетал. Девушка кивнула и улыбнулась: всё же радист был слишком чистым и сильно выделялся среди суровых танкистов и холёных служащих комендатуры. Пилотка, всегда сидящая набекрень, китель, который явно устали подшивать и просто отдали, придавали юноше странную ауру уюта. Лиза заметила, перестав слушать очередную бессмысленную болтовню Гельмута, что старшие офицеры достаточно напряжены, особенно гауптман разведки. Подойдя ближе, девушка увидела на его плечах не плоские, а витые погоны. Такие же были и у Вальтера, да и левая петлица сильно изменилась — четыре квадрата. Неужели повысили? — Элизабет, ты очень вовремя, — вымученно улыбнулся следователь, скорее всего из-за ушибленной и распухшей нижней губы. Лиза подумала, что, может, кто-то из танкистов поднял руку, например, по пьяни? Однако доблестные солдаты были уставшими, но абсолютно трезвыми.       В то же время у самого помоста происходила настоящая драма: долговязый офицер (Лиза никак не могла запомнить его имя), с дубовыми листками на петлицах, с едва уловимым прусским акцентом препирался с журналисткой. Девушка выглядела очень недовольной: — Курт, ты произнесёшь речь! — безапелляционно заявила немка, ткнув пальцем его в грудь. — Перед кем? Перед этими крестьянами? Ингрид, да ты издеваешься… — А мне репортаж нужно будет отсылать с фотографиями и пометками! Ты же у нас герой Рейха. Братик, ну пожалуйста, хоть пару фраз…       Курт закатил глаза, когда кузина состроила самую невинную мордашку. У неё всегда получалось таким способом действовать на строгую мать. Он дал себе слово, что не поддастся на уловку, но, вспомнив неприятные мысли в камере, только обречённо вздохнул и махнул рукой. — Ладно, что с тобой поделаешь. Ты мёртвого уговоришь…       Удовлетворённая своей победой, Ингрид удалилась давать взбучку оператору. Начал собираться народ. Нет, будь его воля, то все остались бы дома, чтобы не видеть казни, но вламывающиеся в дом полицаи и солдаты красноречиво приглашали поглазеть на зрелище. Многие взгляды вперились в Лизу, отчего та поёжилась и вздрогнула, когда Вальтер незаметно коснулся её руки. — Штурмбаннфюрер, вы не будете руководить казнью? — тихо шепнул Густав. Следователь мотнул головой. — Нет, в этот раз пусть Генрих. Не хочу светиться на фотографии с разбитой губой, — в ответ разведчик понимающе кивнул, а про себя отметил, что отношение к Лизе у Вальтера слегка изменилось. Да, ей не повезло: видеть казнь своих во второй раз, но слишком она спокойно держится.       Разношёрстная толпа застыла, когда на помост вывели тридцать человек и надели на их шеи верёвки. С краю помоста встал Курт, поправив фуражку и осмотрев собравшихся: караульные выпрямились по струнке, танкисты тоже подобрались. Альберт изменил многолетней привычке и выглядел как положено офицеру в его звании: фуражка, чистый мундир и белая рубашка с чёрным галстуком. Густав слегка прищурился, а Ингрид жестом показала, куда направлять камеру. — Жители деревни Антоново, просьба передать мои слова другим жителям Пуховичского района! — прокашлялся Курт. Он никогда не отличался красноречием. — Эти люди нарушили оккупационный закон. За преступлением идёт немедленное наказание. Я, как новый комендант округа, хочу предупредить, что акты неповиновения будут сурово пресекаться, а зачинщики — подвергаться немедленной ликвидации. Германия не хочет вам зла, а взамен на безопасность вы должны работать и жить, как привыкли. За успехи в работе, возможно, будет вознаграждение в виде домашнего скота. Все трудоспособные юноши и девушки вскоре начнут отправляться на работу в Германию. — Не слушайте его! — все посмотрели на замученного Николая, который с лихорадочным блеском в глазах хрипло продолжил: — Вы должны бороться! Пускай они убьют нас, но придут другие! Боритесь с такими, как он! Никакой пощады и милосердия к врагу!       Вальтер злобно сверкнул глазами в сторону своего помощника. Австриец кивнул и дал отмашку. Лиза, не выдержав, отвернулась и почувствовала слегка прохладные руки следователя на своей спине. Послышались несколько тихих ласковых слов. Первой мыслью было осознание её положения: «обнимается с фрицем», второй — «поскорей бы это закончилось». Вдруг совсем неожиданно одна верёвка оборвалась, и Николай с грохотом проломил деревяшки. На удивление толпы двое солдат выволокли живого, смеющегося через кашель Камыша. Вальтер подтолкнул Лизу к Гельмуту, который заворожённо наблюдал за картиной, а сам направился к помосту. — Генрих, не стоит его убивать! — он осадил пыл помощника, уже схватившего пистолет. Австриец удивлённо посмотрел на начальника, но приказ выполнил. — У нашего народа есть одна черта — сентиментальность. Раз верёвка оборвалась, значит ему повезло, — следователь равнодушно указал головой на смеющегося Николая и уже шепнул Генриху: — Он вроде как комиссар, в расход пустим позже. — Яволь, герр штурмбаннфюрер! — понимающе кивнул Генрих. Слово снова взял Курт: — Думаю, что на этом можно закончить. Хайль Гитлер! — Хайль Гитлер! — прокричали все офицеры и солдаты, вытянув руки в партийном жесте. У Лизы зазвенело в ушах. Всё кончилось. Навсегда.       Густаву не было дела до происходящего. Он внимательно рассматривал собравшихся офицеров и солдат, пытаясь вычислить призрачного резидента. Ему не понравился рассказ Курта, что полковник Кениг был связан с русской разведкой. Может, он и был? Хотя он противился методам Вальтера, но всё же в открытую конфронтацию не вступал. Что-то здесь не сходится… Майор прищурился, разглядывая оберштурмфюрера с отвратительным акцентом: Генрих Тодд. Его одержимый взгляд не был наигранным, поэтому его кандидатуру Густав отмёл практически сразу. Он тот самый «гестаповец» с пропагандистских плакатов. Может, Курт или Ингрид? Вряд ли: фон Кёстер никогда не замарает свой идеальный мундир сотрудничеством с врагом, а его кузина слишком увлечена работой. Вальтер? От такого предположения Густав мысленно фыркнул: чтобы этот садист работал на русских? Нет, мысль бредовая. Разведчик лихорадочно пробежался взглядом по остальным: Шульц, Хоффман, Альберт? Нет, притянуто за уши. Внезапно промелькнула идея: «А что, если поискать среди тех, кто не заметен, но может заметить многое?» Первым на ум пришёл Гельмут, но Густав слишком хорошо знал и следил за каждым шагом и действием своего юного радиста. В самом себе сомневаться не приходилось — он бы скорее сдал шпиона в гестапо, но не стал бы работать. Остальные тоже прошли проверку: они все имели свои личные дела. Все, кроме одного — водителя Вальтера. Густав не знал имени светловолосого юноши, не было на него личного дела в его кабинете. Майор остаток казни следил за действиями водителя и, мысленно сравнив с поведением Генриха, пришёл к выводу, что слишком наигранно и слегка зажато он себя ведёт. А если это не он? Нет, всё равно нужно вывести его на откровенность. Он с виду молодой, не знает всех тонкостей работы разведчиком, а тем более резидентом. Если опасения подтвердятся, то можно будет перевербовать и заставить под страхом раскрытия поставлять сведения о деятельности гестапо, в частности, о поездках Вальтера. — Майор, о чём задумались? — нахально поинтересовался Альберт, встряхнув кудрявые волосы. Разведчик вынырнул из глубины подсознания. — Что? А, нет, просто задумался над парой бытовых вопросов, — лгать Густав умел хорошо, да и владеть собой тоже неплохо получалось. Танкист фыркнул и предложил вчетвером выпить за успех операции и за повышение. Разведчик был не против, только потом сказал, что все разойдутся отсыпаться. Возражений не поступило. 15 июля 1942 года       Для Лизы последующие два дня показались долгими и мучительными. Из госпиталя её выписали, а заняться было нечем. Точнее сказать, было чем — послушать и помучиться от угрызений совести. Девушка не понимала, что получил Центр с гибели отряда? Чего они хотели добиться бессмысленными жертвами? Что будет с ней? Пока всем, даже Вальтеру, было не до неё — переезд доставил множество хлопот. Да, главврач госпиталя сказал, что её зачислят как медсестру. Но когда же? После переезда? Лиза донимала себя однообразными вопросами всё время, пока Анна Семёновна, слегка сварливая мать Степана, не предложила девушке помочь ей с хозяйством.       Было слегка неожиданно узнать, что женщина была против вступления сына в полицаи, но характер и гонор Степана перевесили. Она достаточно прохладно относилась к «освободителям России от большевиков». Да, по её словам, в колхозе было иногда трудно, продразвёрстка в первые годы тоже не приносила счастья, но всё же не было боязни умереть. Она открыто жалела Лизу и старалась приободрить её, научить паре хитростей и уловок. Оказалось, что Анна Семёновна была знахаркой. К ней обычно обращались девушки, чтобы втайне избавиться от нежеланного ребёнка. Муж, погибший в Финскую, а тем более подлюка-сын об этом не знали.       Когда Лиза, окончательно доверившись, поделилась своими опасениями о Вальтере, женщина только покачала головой и принесла из секретного подпола несколько связок сушёных трав. Следующие полчаса Анна Семёновна рассказывала, как правильно заваривать и принимать каждое растение и от чего каждое может помочь. Девушка внимательно слушала — это могло хоть как-то облегчить её жизнь в случае чего выходящего за рамки.       Больше всего Лизе запомнился вечерний разговор, когда Анна Семёновна пришла уложить её спать и внезапно перекрестила: — Зачем вы это делаете? — возмущённо спросила Лиза, получше укрываясь одеялом. — Бога ведь нет! — Как же его нет, Лизонька? Благодаря ему ты осталась жива, — женщина погладила девушку по волосам. — Я осталась жива благодаря немцу. Как можно верить в то, чего нет? Если Бог есть, то как он допустил, что творят фрицы? Разве Бог не должен любить людей? — Понимаешь, — Анна Семёновна аккуратно начала подбирать слова, — не всегда Господь ласков с людьми. Мы ведь не безгрешны. Сколько крови мы пролили в семнадцатом году? — Это наказание, да? Страдания миллионов невинных? Почему в такого жестокого Бога вы верите? — возмущённо спросила девушка. — Лизонька, дело не в том, какой Он. Дело в том, что Господь даёт надежду на лучшее. — Надежда… Так глупо!       Анна Семёновна, ничего не сказав, встала и подошла к полке, где стояла старая икона. Женщина перекрестилась и достала небольшую шкатулку. Лиза удивилась, когда она протянула на ладони серебряный кулончик. — Вот, Лизонька, возьми это и носи не снимая. — Нет, я не буду. Это всё суеверия! — Я тебя очень прошу, надень, — Лиза, решив не спорить с женщиной, взяла кулончик и присмотрелась к гравировке. — А кто это? — Это Богородица, Лизонька. Она поможет тебе в трудную минуту. Когда совсем отчаешься — просто попроси её о помощи. А теперь, дорогая, ложись-ка ты спать. Завтра у тебя трудный день.       Через пятнадцать минут Лиза, окончательно успокоившись, уснула. Непривычно грел грудь образчик, распространяя по телу тепло и спокойствие. Или это просто игра воображения? 16 июля 1942 года, 08:15 по московскому времени       Очень неожиданно для Лизы рано утром заглянул Вальтер и приказал собирать немногочисленные вещи. Анна Семёновна помогла своей гостье собраться и ещё раз напомнила о безопасности. Девушка только кивнула и поблагодарила женщину за какую-никакую поддержку. Она понимала, что начинается абсолютно иная жизнь. Втайне Лиза надеялась, что хотя бы Ваня жив. Возможно, они ещё встретятся, а пока ей нужно найти своё место среди врагов.       Вальтер расслабленно ждал девушку у машины. Несмотря на внешнее спокойствие и беззаботность, Лиза понимала, что следователь слегка уставший. Тумбочки, наверное, не таскает, а вот уйму документации по коробкам разложить — терпения и сил может не хватить. Всю дорогу девушка пыталась допытаться о своей дальнейшей судьбе. Вальтер отвечал достаточно расплывчато, но одно Лиза поняла точно: её отдадут в хорошие руки и собираются сделать немецкую фройляйн. Это пугало. Конечно, будут приучать к порядку. Большего, наверное, и не требуется…       Марьина Горка слегка удивила Лизу: она была более живой, но довольно маленькой. На четырёхэтажном здании висели два огромных красных флага со свастикой в белом кругу. Лиза поморщилась. Это, скорее всего, и есть военная комендатура, гражданская администрация находилась напротив. Вальтер попросил Эриха остановить около массивных ступенек. И помог девушке выйти. — Я думаю, что стоит немного прогуляться. Тебе придётся ходить пешком, — этим следователь аргументировал желание пройтись. Лиза кивнула и начала с интересом смотреть по сторонам. Она призналась, что каменные здания слегка давили после лесного и деревенского простора. Вальтер только покачал головой и резко потянул её за собой. Город был очень маленьким, потому что дойти до трёхэтажного дома заняло всего лишь пятнадцать минут. Когда Лиза в очередной раз засмотрелась, Вальтер покачал головой и резко потянул её за собой.       На ступеньках стояла тёмно-русая девушка, но издалека она казалась вполне женщиной. Этому способствовала чёрная форма и высокие каблуки. Волосы были убраны в идеальный пучок, который подчёркивал длинную шею и острые скулы. Тень от чёрной пилотки с хищно оскалившимся черепом придавала образу зловещность. В светло-зелёных глазах стояла невыносимая скука и недовольство ожиданием. — О, штурмбаннфюрер! — властно сказала девушка, вытянув руку в осточертевшем Лизе партийном приветствии. — Рада вас видеть и поздравляю с повышением. — Фрау фон Крайн, — следователь галантно сжал тонкие пальцы в кожаной перчатке, — вы как всегда прекрасны. — Оставьте свои любезности для своего начальства. Эта и есть та самая русская? — Лиза поспешно опустила голову, поняв, что речь идёт о ней. После короткого кивка Вальтера немка оценивающе окинула взглядом русскую и несильно взяла её за подбородок и осмотрела лицо. Заметив тонкую полоску шрама на щеке, Марта нахмурилась. — Отвратительно. Ваша работа, штурмбаннфюрер? — Увы, пришлось. — Прекрасно вас поняла. Тебя как зовут? — немка обратилась к молчавшей и потупившей взгляд Лизе. — Элизабет… — Пошли, Элизабет. Вальтер, можете за неё не беспокоится. Через три-четыре дня она начнёт выполнять обязанности. И передайте оберштурмфюреру, что если сунется ещё раз хоть к одной из телефонисток… — Хорошо. Хайль Гитлер! — Лиза проводила следователя взглядом. На её плечо легла рука немки. — Ох уж эти мужчины, — взгляд Марты потеплел. — Пойдём. Только попрошу запомнить одну вещь: на людях меня называть только фрау фон Крейн, а здесь — просто Мартой. Договорились? — Да, конечно, — Лиза оторопела от такой смены поведения. Немка приобняла её. — Не переживай. Здесь тебе ничего не грозит. Ты под моим присмотром. Я покажу тебе комнату и помогу привести себя в порядок. Настоящая немецкая девушка должна быть опрятной. Потом подумаем, что пока придумать с одеждой. Платья закажем завтра, чтобы через три дня ты вышла на работу. Твоё платье просто слишком красивое, чтобы пачкать его. — Спасибо, Марта. Я… — Не стоит, дорогая. Пойдём, вечером с девочками познакомишься. Например с Хельгой, она тоже в госпитале работает, — за долгое время Лиза почувствовала себя в безопасности. Мир не был идеальным, но всё же не столь ужасным, как казалось. Это успокаивало. Для неё начиналась абсолютно иная жизнь. Что сильно пугало.