Хрупкий рай

«Что там за чертой? Свет чернее тьмы? Ярче света тьма, вечно дует ветер. Манишь за собой, только кто же ты Воплощение зла, или ангел светел?»

— Ясвена

17 июля 1942 года, 12:05 по московскому времени       Василий проснулся оттого, что его упорно трясли за плечо. Глаза не хотели открываться, а в голове была пустота. Ещё болели спина и локти: похоже, он уснул прямо за рабочим столом. Между шторами пробивалось резко бьющее по глазам солнце. Когда он протёр глаза и повернул голову, стараясь не защемить шею, то увидел стоящего над ним, как скала, Сергея. Он выглядел недовольным. — С добрым утром! — саркастически поздоровался Сергей. — Мы уже с ребятами ставки начали делать, когда ты проснёшься. — Который час? — поинтересовался Василий, покосившись на маленький бюст Феликса Эдмундовича, который укоризненно смотрел на проспавшего сотрудника НКВД. — Семь минут первого. Ты сегодня лихо проспал, но ничего, собственно, не пропустил. Опять за отчётом колупался до ночи? — Не догадываешься? — бросил Василий, потягиваясь и широко зевая. — Насколько я понял из вчерашнего совещания, начальство удовлетворено результатами: тридцать убитых, двадцать раненых, а остальные без приключений добрались и готовы продолжать бороться с врагом. — Знаю, но тебе не показалось странным такое стечение обстоятельств? — Ты о чём? — Василий благодарно взял папиросу. За неделю невыносимой нервотрёпки он начал курить, иначе бы не выдержал нагрузки как со стороны командования, так и со стороны постоянных ссор и скандалов с матерью. Как только мать узнала, что Лиза попала в плен, так стала сама не своя. Он её не винит. — Просто удача была не на нашей стороне — немцы начали свои действия раньше. Наш осведомитель на связь не выходит. — Понятное дело, где ему рацию достать с радистом? Подойти к гауптману Абвера и попросить на пару часиков радиостанцию, передать информацию? — сказано было с сарказмом и некоторой злостью. Операция, план которой предложил Василий, пошла наперекосяк из-за вмешательства судьбы и противных обстоятельств. Эшелон с теми танками прибыл раньше, чем планировалось. — Вась, я вообще не про того говорил, — спокойно парировал Сергей. Из-за неловко брошенной фразы Василий вскинулся. — А про кого, твою мать, ещё?! — Полковник Кениг. Он недавно стал нашим информатором. На связь не выходит уже несколько дней. Кажется, что его раскрыли и расстреляли к чертям собачьим. — Слушай, мы же вроде одному делу служим, а ты постоянно что-то скрываешь… — Не кипятись, Василий. Этот полковник ничего важного не рассказал. Даже про те танки. — Ладно уж, проехали. Я просто не выспался, вот и злюсь, — Дороненко-младший примирительно поднял руки. — Всё нормально. Я же вот зачем к тебе заходил: отец твой в госпитале лежит. — Что?! Что же ты раньше молчал, а? — снова вскинулся Василий, но притих, когда Сергей кивнул на дверь.       Каково же было удивление Василия, когда в кабинет зашёл потрёпанный, с левой рукой на перевязи, Косой. Было видно, что больная рука причиняет дискомфорт, но Иван делал вид, что всё хорошо и так надо. Среди тёмной гривы волос отчётливо выделялась седая прядь. Но Иван остался таким же: острое лицо, слегка длинноватый нос, карие глаза с ехидным задором — но он слегка потух. Сергей очень тихо удалился, неслышно прикрыв за собой дверь. Повисло неудобное молчание. Василий часто думал, что скажет Ване насчёт всей его затеи с партизанством и вовлечением в эту авантюру сестры. Сейчас был тот самый момент, но все слова гневной отповеди куда-то исчезли. — Живой, Ванька, живой! — вырвалось из глубины души. Косой широко улыбнулся, хоть и слегка вымучено. — У меня же, помнишь, как у кошки девять жизней. Сейчас осталось восемь, — горькая усмешка. — Рад тебя видеть, Вася. Хотелось бы не в такой обстановке, но увы — сейчас война. Знаю, тебе не терпится увидеть отца, но вот он пребывает в отвратительном расположении духа все дни после прорыва. На фронт рвётся, а вот его ранение говорит об обратном. Врач говорит, что его комиссуют, — уже на выдохе сказал Иван, внимательно всматриваясь в своего друга. — Могу его понять, — сразу помрачнел Василий. — Вань, скажи честно, что с Лизой? — Кхм, плохо всё, Вася. Очень плохо. Слухи расползлись быстро. Нет, я сразу понял, что вся эпопея с её предательством твоих рук дело. Очень умно, но вот танки пришлись некстати. Ну и здоровые они, рычат как звери, — Косой быстро и немного скомкано начал рассказывать. У Василия внутри что-то рухнуло вниз, застучало в висках. — Что с Лизой? Слухи говорят, что на казни наших она обнималась с каким-то эсэсовцем. А кто-то из полицаев вообще сказал… — Что сказал? — Дороненко-младший уже морально приготовился узнать, на что он подписал свою сестру. — Её пытали? — Само собой. Говорят, что она бледная, с повязками на руках, — Иван запнулся на половине фразы. — Думаю, матери знать об этом не стоит… Лизку же поселили в доме старшего полицая деревни, Степана. Митяй, наш человек, рассказал, что Степан, напившись, обмолвился, что слышал стоны, мольбы, просьбы отпустить и характерный скрип кровати. Как он выразился: «Интересный был допрос для комсомолки». Когда Лизку пытали на следующий день, она вроде сознание потеряла.       Василий бессильно присел на стол и обхватил голову руками. Он боялся даже представить, что делал с Лизой этот проклятый эсэсовец. Страшное осознание того, на что он подписал свою сестру, полоснуло по живому. Она была не виновата в случившемся — хрупкая слабая девушка с трудом сможет сопротивляться. Сколько криков и слёз будет, когда мать узнает об этом… Это была его вина. Он не смог предусмотреть ужасающей разум и сознание детали. — Скажи, это стоит такой жертвы? — Не знаю, — Дороненко-младший уставился в одну точку. Перед глазами стоял чистый образ счастливой Лизы. Она улыбалась и заливисто смеялась. Какая она теперь? Слабая и напуганная, с заплаканными глазами… Воображение услужливо нарисовало отчётливую картинку, от которой по спине побежали мурашки: его вечно маленькая сестра пытается сопротивляться, но только получает очередную пощёчину во время измывательства над собой этого проклятого Рихтера. И ведь она не виновата… — Вась, я знаю Лизу. Она справится, она очень сильная, — Косой положил руку на плечо чекиста. Тот только горько хмыкнул, протирая глаза тыльной стороной ладони. — Отец знает об этом? — Я ему решил не говорить. Он и так практически отрёкся от Лизки за предательство. Я пытался ему объяснить, но всё без толку. — Спасибо. Ты в госпиталь со мной поедешь? — Василий собрал волю в кулак и, встав, направился к двери. Косой последовал за ним. — Нет, хочу домой съездить. Хоть дам матери знать, что живой и практически невредимый, — уже у самых дверей Иван больно вцепился здоровой рукой в плечо своего старшего товарища. — Как только вылечусь, отправь меня обратно. Я хочу участвовать в городском подполье! У меня есть свои счёты с фрицами. Я прошу тебя, Василий. — Хорошо. Я придумаю, что можно сделать, — с важным видом кивнул чекист, накидывая на плечи летний плащ. — Спасибо, Ванька. Поправляйся.       Заехать за матерью оказалось делом получаса. Она немного удивилась сыну, который приехал на служебной машине, но моментально умолкла, заметив растерянность на его лице. Материнское сердце подсказывало, что случилась беда. Екатерина Николаевна понимала, что на сыне не лежала вся вина за произошедшее. Она понимала, почему злится. Ей было страшно.       Когда сын сказал ехать в госпиталь, женщина сразу почувствовала, что быть очередному скандалу. Они часто бывали и до войны, когда истинный большевик Михаил в очередной раз отстранял её от воспитания Лизы. Из-за этого она выросла идеалисткой, не видящей ничего, кроме приказов партии. Когда Екатерина Михайловна только узнала о случившемся с дочерью, жестокие слова были странной защитной реакцией. Она не хотела верить в страшное.       Василий всю дорогу молчал, не решаясь даже взглянуть в глаза матери. Он надеялся, что отец не знает о случившемся с Лизой. Он то и дело сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. О, как ему хотелось свернуть шею проклятому эсэсовцу. Нет, это было бы слишком благородно. С каким бы удовольствием он провёл бы фрицу экскурсию в подвалы Лубянки, доказав, что и в НКВД умеют пытать. Да-да, ещё с наглядной демонстрацией. Желание увидеть, как гитлеровская тварь корчится в муках, приносило жестокое удовлетворение.       Из мрачных, даже садистских мыслей Василия выдернула мать, которая понимающе, как в детстве, взяла его за руку. Она ничего не сказала, но по взгляду особист понял всё. В погоне за местью он ничем не лучше того эсэсовца.       В Главном Военном госпитале царило настоящее оживление: медсёстры сновали туда-сюда, каких-то врачей звали на срочные операции. Молодой сержант, по обыкновению дежуривший около входа, рывком встал и козырнул. Василий козырнул в ответ и быстро поинтересовался: — Сержант, где можно найти доктора Большакова? — Товарищ лейтенант, — растерявшегося дежурного выручила молоденькая медсестра с лотком инструментов в руках, — доктор Большаков отдыхает после сложной операции. У вас очень срочно? — Ну, он оперировал моего отца, хотелось бы с ним поговорить и навестить… — А-а, понимаю, — кивнула девушка. — Как фамилия вашего отца? — Дороненко Михаил Андреевич, — ответил Василий, краем глаза наблюдая за слегка побледневшей матерью. — Хочу сказать одно — на фронт ему путь закрыт, а ведь рвётся, — грустно подметила медсестра. — Он лежит в семнадцатой палате, на втором этаже.       Лестница стала для Дороненко-младшего отдельным испытанием. Он понимал, что не будет радостной встречи и тёплых объятий. Шаг, ещё один, пролёт. Отчищенный до белизны кафельный пол от падающего солнца ослеплял. Почему? Почему именно его семья? Несправедливо… Сердце сжималось от одной мысли: признаться маме, что терпит Лиза. Это была его вина — стоило настоять на отправке сестры в госпиталь, а не в порыве патриотизма отправлять в Беларусь. Мать молчала, но всё больше бледнела.       Василий сощурился — в палате было слишком светло: солнечный свет отражался от белоснежных стен. Едко воняло спиртом, а взгляд отца заставил замереть около двери: такой же непоколебимый, непокорный, несломленный. Дороненко-старший мрачно хмыкнул, заметив своего сына. Екатерина Николаевна охнула и всплеснула руками: — Миша, ты живой? — спросила она неуверенно. Михаил снова хмыкнул, поправляя подушку, чтобы нормально сесть. — Как видишь, живой, — последовал короткий ответ. Василий удивился, насколько холодной выходила встреча. В нём медленно начала закипать злость: мать ночами не спала, боясь, что отца убьют, а он… — Здравствуй, отец, — попытался внести оживление в разговор Дороненко-младший. Получилось с трудом. — Привет. Отвратительно выглядишь для тыловика, — задело по живому. Только выработанная годами выдержка заставила Василия не выпалить что-нибудь очень колкое и обидное. Он сдержался ради матери, которая выглядела потерянной. — Что… Что с Лизой? — Не уберёг я её, вот что. Где я допустил промашку? — мрачно и грубо начал Михаил, абсолютно не заботясь о чувствах жены. Сына он вообще перестал замечать. — Что с ней?! — У фрицев она. Многие видели, как она на казни с эсэсовцем обнималась. Позор! И она моя дочь… — Ты не можешь её проклясть! Она и моя дочь тоже! Может, её заставили! Это ты виноват! — Она предала нас! Она выдала немцам расположение лагеря! — отрезал Дороненко-старший. — Она предательница. Я удивляюсь, как мой сын из-за неё не пострадал. — Кхм, — встрял Василий, собираясь с духом и подбирая правильные формулировки, — Лиза вынуждена была это сделать. Я отдал приказ. — Понимаю, пытаешься её выгородить. Как привычно и обыденно для тебя. — Миша, это ты виноват! — со слезами в голосе воскликнула Екатерина Николаевна. — Если бы ты разрешил мне проводить с ней больше времени… — Мать, не начинай. От тебя бы она ничему хорошему не научилась. Была бы верующей дурочкой. — Ты хочешь сказать?.. — несчастная мать позабыла слова от такой нападки, переходящей в оскорбление. — Она не научилась состраданию. А всё из-за тебя, из-за большевика от мозга до костей! — Постыдилась бы сына с такими-то речами, — равнодушно буркнул Михаил. Его жена всплеснула руками и, чуть не плача, вылетела из палаты, громко хлопнув дверью.       Василию было ужасно стыдно. За отца, за его отношение к матери. Зачем её винить? В его голове каруселью пронеслись воспоминания: он сидит с ещё девятилетней Лизой в комнате и пытается её отвлечь, а с кухни доносится звон посуды и ругань родителей. Сестра была настоящим камнем преткновения: мать и отец в равной степени хотели воспитывать её по-своему. Конфликт убеждений. В том сражении победил отец и практически отстранил мать от воспитания. До десяти лет мама тайно, чтобы никто не узнал, водила Лизу в церковь, даже хотела крестить. Какой был скандал… В ушах иногда проносятся крики матери, которые предвещают слёзы. — Бать, зачем? — слетел простой вопрос. Василий сжал кулаки за спиной, чтобы не выдать своей настоящей бури чувств. — Надо, Василий. Елизавета недостойна быть твоей сестрой после своего предательства. — Она выполнила это по моему прямому приказу! Не веришь мне, спроси у майора Крюкова, — прошипел Дороненко-младший. Злость по каплям выходила наружу, медленно и мучительно. Каждое слово застревало осколком стекла в глотке, больно царапая до крови. — Пойми и меня. Когда только-только сказали, что затея в Веркалах провалилась, я был уверен, что Лиза справится, не допустит даже мысли о предательстве. Она допустила. — Толку с тобой спорить, — Василий резко и быстро махнул ладонью, — я сейчас поговорил с доктором Большаковым. На фронт или в тыл к немцам я тебя не пущу. — Ты не можешь… — Михаил практически рванулся к сыну. — Могу, — на этих равнодушно сказанных словах, по ощущениям напоминающих льдинки, чекист развернулся, вышел и громко хлопнул дверью, оставив отца в бессильной ярости.       Увидев бессильно сидящую на лавке мать, у Василия ком подкатил к горлу. Он не хотел видеть её такой потерянной. Он с трудом пытался себе представить, как будет говорить о страшных подробностях. Мать знала о пытках, смирилась. Как она прореагирует на то, через что приходится проходить Лизе? Заметив растеряно стоящего сына, Екатерина Николаевна слабо приподняла уголки губ: — Вася, не вини себя. Мы ничего изменить не можем, — она тихо начала говорить, приобняв своего сына, присевшего рядом. — Господи, помоги моей дочери справиться! Я знаю, что простые объятия могут нести нечто большее. Почему твой отец не хочет видеть очевидного? — Василий прикусил язык. А что, если вся ситуация с Рихтером всего лишь слухи, не подтверждённые фактами? Бредни пьяного полицая. Рассказать правду может только его сестра и немец. — Мам, поехали домой? — Дороненко-младший оглянулся — сработал инстинкт проверки на наличие слежки. — Дома поговорим, ладно? — Конечно, — слабо кивнула Екатерина Николаевна.       Дома разговора не получилось — Василия вызвали на срочное совещание, которое оказалось обычной формальностью на три с лишним часа. Начальство похвалило его за хорошую работу и прекрасное исполнение операции «Охота». Дороненко-младший кивал, улыбался, а мысленно пытался быть рядом со своей сестрой. Он готов взвыть от отчаяния, что не может обнять её, подбодрить. Он чувствовал себя беспомощным. Он поклялся защищать Лизу, но слово не сдержал. Надо было всё же настоять на отправке в госпиталь. Потом его волновала мать, как бы чего-нибудь не случилось.       Вернувшись домой поздно вечером, Василий застал мать в комнате Лизы: она перебирала её вещи и тихо плакала. И он ничего не мог сделать.

«Лиза, вернись живой…»

***

19 июля 1942 года, 07:45 по московскому времени       Ein deutsches Mädchen. Немецкая девушка. Казалось бы, несколько простых слов, а сколько надо узнать и чему нужно научиться, чтобы несильно выделяться из остальных. Лиза думала, что за какие-то три дня сойдёт с ума — Марта взялась за неё по-серьёзному. Постоянная практика немецкого (попытки перейти на русский строго пресекались), поездки в Минск за одеждой и обувью. Самым сложным для Лизы было научиться ходить на довольно больших каблуках. Марта говорила, что при невысоком росте это было необходимостью. Сама немка могла похвастаться дородной фигурой, в которой не было недостатков. Иногда Лизе казалось, что она серая мышка по сравнению с пышногрудой Мартой. А ведь в самом простом сером платье с белым воротничком быть мышкой — не так и сложно. Быть незаметной, потеряться среди других.       В таких мыслях Лиза уже около получаса стояла около зеркала, критично осматривая свой новый образ. Она призналась честно, что не узнала себя — бледная, исхудавшая, с синяками под глазами, которые успешно исчезли под косметикой. «Немецкая девушка, — говорила Марта, — должна излучать красоту и уверенность, несмотря на своё состояние. Она должна быть музой для мужчин, а значит вдохновлять на подвиги, но быть недоступной для них, пока не сочтёт нужным». Нутро Лизы кривилось от отвращения, стоило ей только взглянуть на отражение: порядок, истинно арийский порядок. — Эли, ты такая красивая! — в комнату заглянула Хельга. Она тоже работала в госпитале. Лиза пыталась всмотреться глубже в подругу, ей не давала покоя чрезмерная худоба, бледность и иногда дёрганные движения, которые Хельга с лёгкостью прятала под беззаботной улыбкой. Ещё вопрос возникал каждый раз, когда Лиза взглядом цеплялась за бинт, ловко скрывающий большую часть левого предплечья. На все вопросы немка отвечала односложно, стараясь перевести тему. Оправдание «ожог» не удовлетворяло любопытство русской. Ещё Лизу восхищали волосы Хельги: светло-русые, длинные, густые. Она всегда носила их в сложной причёске, чаще всего в «корзинке». — Я? Ничего ужаснее я никогда не носила, — Лиза в очередной раз вздохнула и прикрыла глаза. Хельга улыбнулась и разгладила несуществующие складки на воротничке подруги. — Ну чего ты? Ты очень красивая. Думаю, фрау Софи ты сразу понравишься. Она очень добрая, — немка слегка схватила её за щёки в попытке заставить улыбнуться. — Улыбнись, Эли. — Девочки, хватит копошиться. Время, — в дверях появилась Марта и неодобрительно посмотрела на часы. — Конечно-конечно, мы уже идём, — с хитринкой в голосе поддакнула Хельга, потянув растерявшуюся Лизу за собой. Та только вздохнула, а Марта только покачала головой.              Утро выдалось на удивление солнечным. Кроме скучающих патрулей и изредка спешащих пособников немцев в непривычной чёрной форме, на улице никого не было. Лиза внимательно смотрела по сторонам. Вдруг сердце ёкнуло: в одном из полицаев она приметила знакомые черты. Нет, это не может быть он. Он же в свою очередь только получше надвинул на глаза кепи и поспешил удалиться под мат напарника. Хельга не заметила или сделала вид, что не заметила. Лиза сделала себе замечание: надо лучше владеть собой. А то можно вызвать много вопросов. Ладно Хельга молчит — ей тоже есть чего скрывать, а вот другие… И всё же, у себя в голове Лиза пыталась воссоздать лицо полицая. Внутри всё ухнуло: Ваня жив. Да, пускай он сделал вид, что не знает её, но ведь узнал же! Эрих молчал и не появлялся, что и правильно — лучше затаиться. Осознание того, что её друг здесь и наверняка знает о приказе Центра, грело душу и давало надежду. Надежду на лучшее.       Окружной госпиталь, который так расписывали все девушки, оказался скромным двухэтажным особняком, по архитектуре он походил на конец девятнадцатого века. По рассказам Лиза знала, что за зданием есть небольшой парк, отведённый для прогулок раненых. С порога ударил едкий запах спирта, отчего девушка сморщила нос. Хельга же тянула подругу за собой, пока не наткнулась в коридоре на полную, низкую, довольно немолодую женщину. — Фрау Софи, это Элизабет. О ней вам говорила фрау фон Крейн и, возможно, доктор Хоффман, — затараторила Хельга. Старшая медсестра кивнула. Внезапно она напомнила Лизе эдакую добрую фею из сказок. — Здравствуй, Элизабет, — у неё был мягкий голос. — Доброе утро, фрау Софи, — Лиза опустила взгляд. Этому Марта её не учила, но девушка нашла это уместным. — Хельга, дорогуша, я понимаю, забота о новой подруге — очень хорошее дело, но ночью была тяжёлая операция. Приведи пожалуйста операционную в должный вид. Отмывать кафель от крови долго будешь. — Да, конечно. Удачи, Эли! — Лиза проследила взглядом, как подруга практически упорхнула в глубь коридора. — Так, дорогая, пойдём-ка ко мне. Главное не стесняйся, в нашей работе это только мешает, — Софи провела Лизу в небольшой кабинет, где всё сияло белизной. Девушка села на кушетку и сложила руки на коленях, приготовившись отвечать на скользкие вопросы. Женщина же начала что-то искать в шкафчике. — Фрау Софи… — Лиза всё же решилась первой заговорить, — а что вы ищете? — Милая, какая же медсестра без фартука и косынки ходит? И без нарукавной повязки? — с этими словами по-доброму улыбающаяся старшая медсестра протянула Лизе аккуратно свёрнутые белый фартук и повязку с красным крестом в обрамлении готических букв. — Примерь, думаю, должно подойти.       Лиза недоверчиво посмотрела на Софи, но всё же быстро надела фартук. Женщина подвела её к зеркалу. Девушка впервые за долгое время улыбнулась — такой внешний вид нравился ей больше. Белизна передника с широкими лямками и большим нагрудным карманом придавала особенное очарование и невинность. От волнения у Лизы вспотели ладони, и из-за этого она не смогла справиться с узлом на белом платке с красным крестом. Две пряди очень сильно мешали. — Прекрасно! — всплеснула руками старшая медсестра, помогая завязать косынку, подобрав непослушные волосы. — А теперь поговорим о серьёзных вещах: у тебя была практика работы медсестрой? — Нет. До войны я училась на четвёртом курсе медицинского института. На детского врача… — Хорошее умение. Раненые тоже порою как дети капризничают. На операциях присутствовала? Ассистировала? — Фрау Софи, мне нельзя даже подходить к операционным. Гестапо… — А кто их мнение спрашивает, дорогуша? У нас часто эшелоны с ранеными, так что опытные руки мне нужны, — безапелляционно сказала старшая медсестра.       Следующие два часа Софи гоняла Лизу по сложным случаям из программы, пытаясь узнать уровень знаний. На некоторых вопросах девушка запиналась, начинала нервничать. Да, во время учёбы она была прилежной студенткой, но за год сложные мелкие нюансы позабылись. Из-за этого Лиза иногда прикусывала нижнюю губу. Одобрительный взгляд немки успокаивал, но как она будет лечить раненых, не помня о простых, как ей казалось, истинах? — Ну, Элизабет… — задумчиво протянула Софи, — несколько дней, либо неделю, будешь заниматься простой работой и помогать Хельге: инструменты дезинфицировать, убираться, делать несложные перевязки, проводить перепись медикаментов. Тебе нужно привыкнуть к нашему распорядку. У меня есть только одно предупреждение: если я увижу, что стали пропадать лекарства, в частности, морфий… — Вы доложите в гестапо? — Придётся. Ты же русская, вдруг помогаешь партизанам… — Нет! Что вы, фрау Софи. Я же предательница, как я могу им помогать? — слова задели по живому. Лиза испугалась потерять доверие медсестры. Та только улыбнулась. — Прости, если надавила на больное. У нас сейчас только одна большая проблема — сильно не хватает морфия. А теперь иди. Найдёшь Хельгу, передай, чтобы она нашла тебе работу. — Спасибо, фрау Софи.        19 июля 1942 года, 16:54 по московскому времени       Лиза никогда не думала, что «простая работа» окажется настолько утомительной: мало того, что пришлось отмывать кафель от запёкшейся крови, так ещё стирать бинты, дезинфицировать инструменты. Потом, как объяснила Хельга, фрау Софи была помешана на чистоте и не допускала даже пылинки. Работы больше было на первом этаже, где располагались операционные, процедурные и палаты для солдат. Палаты для офицеров находились на втором этаже, были гораздо больше и пустовали. Встреча с доктором Хоффманом вызвала у Лизы благодарную улыбку, хоть и слегка вымученную — спина заболела от постоянного нахождения в полусогнутом положении.       Где-то около пяти вечера девушки сумели разгрести необъятный завал дел: Софи осталась довольна результатом трёхчасового оттирания кафеля. Хельга облегчённо выдохнула и плюхнулась на стул, а Лиза начала просматривать список пациентов. Ей было интересно, но пока в большинстве своём это были солдаты и унтер-офицеры. Второй этаж пустовал давно — не началось наступления, партизаны затихли, а о подполье давно не слышали. — Эли, прости за нескромный вопрос, а ты где родилась? — спросила Хельга, поправляя причёску. — В Москве, — последовал короткий ответ. — А что? — Нет, просто спросила. Ты скучаешь по родным? — этот вопрос поставил Лизу в тупик. Она внимательно всмотрелась в серые глаза немки. В них сквозила боль и некое отчаяние, которое резко вновь сменилось на радость. Вымученную радость.       Ответить Лиза не успела. Её прервал вошедший молодой офицер, сопровождаемый главврачом. Он был высоким, атлетически сложенным. Из-под фуражки выбивалась пара тёмно-каштановых прядей. Взгляд тёмно-васильковых глаз смотрел с некоторой усталостью. Лизе очень не понравилось, что офицер был эсэсовцем, причём гауптштурмфюрером. Нашивка с Эскулапом на правом плече и тёмно-синий кант на погонах говорили о принадлежности к медицинской службе. Когда Хельга увидела офицера, то с трудом сдержала вздох удивления. На её лице появилась искренняя улыбка. Эсэсовец же, заметив её, легко приподнял уголки губ. Они знают друг друга? — Юрген, вот одни из наших медсестёр. Элизабет у нас первый день, так что, если вам нужна ассистентка… — Я понял, герр Хоффман. Очень надеюсь, что мы с вами сработаемся, — учтиво ответил офицер. Главврач понимающе кивнул и, сказав пару слов, чтобы доктору Шмидту показали его кабинет, удалился. — Юрген! — воскликнула Хельга, практически повиснув у эсэсовца на шее. — Я так по тебе скучала! Что ты здесь делаешь? — Тише, а вдруг кто услышит, — ответил врач, крепко обняв девушку, и продолжил, уже понизив голос. — Ты так и не набрала вес. Это очень плохо.       Лиза тихо стояла, решив не мешать влюблённым. Война — штука противная, никогда не знаешь, выживет ли любимый человек. Фраза Шмидта про «недобор веса» ещё больше натолкнула девушку на определённые мысли. В какой-то момент в порыве счастья Хельга пролепетала что-то не на немецком. Язык был похож либо на польский, либо на чешский. Шмидт её осадил. Заметив Лизу, которая незаметно стояла, делая вид, что ничего не происходит, Хельга отстранилась от своего возлюбленного. Тот снял фуражку и улыбнулся. — Элизабет, надеюсь вы не против помогать мне на операциях и следить за моими пациентами. У нас с доктором Хоффманом договорённость о разделении. Он занимается в основном солдатами… — Я поняла, доктор Шмидт. Правда я русская и гестапо мне запретило приближаться к операционным, — честно предупредила Лиза. Юрген нахмурился. — Я возьму ответственность на себя. Посмотрим, как они себя будут вести с дыркой в боку, корчась от боли, — ответ поразил девушку. Врач настолько спокойно, несмотря на её происхождение, наплевал на указание Тайной Полиции. Вальтер будет в ярости. — Спасибо, — Лиза выдохнула с облегчением. Всё оказалось не так страшно. Да, пускай мир оказался неидеальным, но хотя бы безопасным. 19 июля 1942 года, 17:06 по московскому времени       Курт вальяжно развалился в новом кожаном кресле. Нет, конечно, коменданту округа не подобает сидеть в расслабленной позе и с хрустом поедать уже четвёртое за день яблоко, но в одиночестве можно позволить себе подобные вольности. Светло-зелёные стены кабинета успокаивали и прекрасно гармонировали с мебелью из красного дерева. Курт знал, что раньше этот кабинет принадлежал начальнику НКВД. Из открытого настежь окна хорошо продувало. Стрелки на настенных часах показывали пять минут шестого. Вот тут фон Кёстер нахмурился — не очень хорошо в первую же встречу опаздывать. Или у лётчиков так принято?       Хотя что он удивляется — его лучший друг стал лётчиком. Раздолбай, каких ещё поискать надо. Интересно, где он сейчас? Курт помнил то счастливое Рождество: ему, Вильгельму и Ингрид было всего четырнадцать. Они пообещали друг другу, что постараются держаться вместе. Обещание сдержать не удалось: служба раскидала их по разным уголкам Европы. — Герр штандартенфюрер! — в кабинет заглянул один из часовых. — К вам полковник Бауэр из Люфтваффе с адъютантом. — Да, спасибо. Пригласи, — кивнул Курт, с неохотой вылезая из воспоминаний.       Полковник Бауэр оказался мужчиной средних лет, с проскальзывающей сединой в густых тёмных волосах. Если бы не их цвет, то его можно вместе с Вальтером выставлять в расовом отделе — настолько он подходил под определение «истинного арийца». Увы, первое впечатление портила заметная полнота. Курт смекнул сразу, что полковник предпочитает вести сидячий образ жизни. — Штандартенфюрер, рад с вами познакомиться, — радушно улыбнулся лётчик, протянув руку. Офицеры обменялись крепким рукопожатием. — Могу с уверенностью сказать то же самое, — взгляд Курта остановился на хорошо сложённом адъютанте. Жёсткие тёмно-каштановые волосы; беспристрастные серые глаза выдавали в нём умелого, но уставшего вояку. Он был обер-лейтенантом, но количество наград заставило проснуться зависть. В руках он сжимал толстую чёрную папку. — Это мой адъютант и первоклассный лётчик, Йоханн Фальке, — полковник представил обер-лейтенанта. Тот щёлкнул каблуками. — Добрый вечер, герр штандартенфюрер, — он неодобрительно посмотрел в сторону своего командира. — Прошу, садитесь. Я всё же хочу узнать о ваших действиях на подконтрольной мне территории, — Курт указал лётчикам на два коричневых кожаных кресла, а сам сел в своё и взял лист бумаги и карандаш. — Знаю, выглядит странно, что аэродром истребителей организовали глубоко в тылу, — начал полковник. — Это выполнено по приказу командующего флотом. Для опытных лётчиков служба здесь — некое подобие отпуска. Моя группа* только недавно вернулась из Крыма. Бои были тяжёлыми. Командование распорядилось, чтобы опытные асы проводили предбоевую подготовку молодым выпускникам лётных училищ. Как вы можете понять — учебный полёт сильно отличается от боевого. Русские хоть и неопытны, но быстро учатся. — Угу. Как вы взаимосвязаны с нашим отделом Абвера? — Ну как же, штандартенфюрер? Если вдруг на нашей территории собьют русский самолёт, военная разведка обязана будет выдать его Люфтваффе. И самолёт, и пилота. Особое распоряжение, — после этих слов Йоханн протянул Курту лист с приказом. — Э, нет, это вы лучше поговорите с майором Бауэром. Его кабинет на втором этаже, — комендант пробежал по машинному тексту глазами и вернул его лётчику. — Отлично, думаю, Йоханн займётся этим уже завтра. Сегодня у тебя же занятие с курсантами? — Да, герр полковник, — глухо и обречённо откликнулся обер-лейтенант. — Штандартенфюрер, у меня остался только один вопрос. Могут ли мои люди в случае чего лежать в окружном госпитале? Или лучше, чтобы в лазарете при аэродроме? — Полковник, аэродром находится в ведении нашего госпиталя. Конечно, — немного замешкавшись ответил Курт. — Как хорошо, что мы нашли с вами общий язык! — полковник широко улыбнулся. — Увы, в дальнейшем я не всегда смогу лично общаться с вами. В крайних случаях, вы можете обращаться либо к Йоханну, либо к гауптману фон Роттенбергу. — Прошу прощения, а его случайно не Вильгельмом зовут? — удивлённо переспросил Курт. — А, так вы друг друга знаете? Тогда вдвойне хорошо: будете через него улаживать дела, — полковник встал. — Увы, время не ждёт. Рад был с вами познакомиться, штандартенфюрер! — Взаимно, полковник, — офицеры козырнули. Вскоре Курт остался наедине.       Встреча с лётчиками дала мало. Несколько вопросов всё равно осталось. Курт нервно побарабанил по столу, прикусив губу. Ему почему-то не понравилась затея со вчерашними курсантами. Комендант с наслаждением закурил и подумал, что надо бы совещание устроить. Может какие-нибудь идеи появятся? А, оно и так завтра утром. Ещё же со снабжением надо что-то думать. У лётчиков был усиленный паёк, а значит, дополнительная головная боль…       Зажав сигарету между указательным и средним пальцами, Курт поднял трубку телефона и набрал номер кабинета Густава. Через несколько гудков раздался уставший голос разведчика. — Майор, зайдите ко мне в кабинет.