Хрупкий рай

«Ты не поверишь мне, Тайн не поведаешь, Мною обманута, Боль безнадежная. Раскрывши объятия, Боли изведаешь Ты моя белая, Ты моя нежная.

— Руслан Герасименко

3 августа 1942 года, 02:03 по московскому времени       Густава знобило. Кости словно растягивали, отчего в мышцах начинались невыносимые судороги. Накрывание одеялом с головой тоже мало помогало — становилось жарко через десять-пятнадцать минут. Густав понимал, что уже на протяжении двух недель не может выспаться из-за невысокой, но очень противной температуры каждую ночь. Он плохо переносил подобное состояние. Оно сказывалось и на внешнем виде — бледность, синяки под глазами. Ещё немного, так и на Гельмута похож станет. Где же он так простудиться умудрился? Густав проклинал злосчастную поездку в концлагерь — там, говорят, много больных было. Или его просто так лихо просквозило на совещании? Чтобы он ещё раз самолично ездил и набирал агентуру! Пусть этим Ганс занимается, а кабинетная работа найдётся всегда.       Пересилив себя и опираясь о стену, на ватных ногах разведчик поплёлся в ванную. Холодная вода немного бодрила, но противные мелкие судороги и дрожь в икрах практически заставили Густава взвыть. Смотреть в зеркало он не решался: увидит в нём страшное отражение самого себя — худого и осунувшегося. Может, всё же в госпиталь сходить?       В груди начались неприятные и болезненные спазмы. Приступ удушающего кашля заставил Густава вцепиться в бортики раковины. Из глаз непроизвольно потекли слёзы, из-за них ничего не было видно. В какой-то момент разведчику показалось, что он рано или поздно выплюнет лёгкие. Приступ был долгим. Горло начало саднить. После окончания, когда отголоски не сотрясали грудную клетку, Густав с ужасом посмотрел в раковину — она была белоснежной, с мелкими капельками воды. Он выдохнул. Крови не было.       Слегка пошатываясь от внезапно накатившей слабости, разведчик по стенке вошёл в комнату. Через неплотно задёрнутые шторы проглядывал лунный свет, заливая небольшой журнальный столик с недоигранной шахматной партией. Из-за ночного холода Густав решил развести камин — старших офицеров поселили в небольших домиках, в пяти минутах езды от городской черты. Весьма удобно.       Сухие поленья разгорелись быстро, чем заставили Густава немного расслабиться. Взгляд снова упал на шахматную доску. Как странно, несмотря на человеческие чувства, способность к жалости, Густав видел войну затянувшейся шахматной партией. Он тоже вёл свою игру с двумя сильными соперниками: Вальтером и Эрихом. Со вторым было проще — молодого и неопытного разведчика легко убедить, доказать свою правоту. Он не имеет веса, что нельзя сказать о Вальтере.       Загадочный и скрытный начальник гестапо сильно смущал Густава. Разведчик нутром чуял, что Вальтер приложил руку к делу полковника Кенига, повышению Курта. Он был слишком умным и опасным... Густав гордился тем, что сумел избавиться от губительных привязанностей. Для него люди были обычными пешками, которые хорошо служили достижению цели. У штурмбаннфюрера, истинного сына Рейха, была одна слабость — русская девушка. Использовать её будет слишком жестоко по отношению к нему. Всё же «светлые» чувства, как никак.       Густав неожиданно вздрогнул и рывком дотянулся до потайного ящика в столе. В нём одиноко лежал дневник. Разведчик быстро, в некоторых местах не скрывая улыбки, пробежался по записям. На последней, которая была сделана неосмотрительно в порыве чувств, он закусил губу. Конечно, жалко расставаться с воспоминаниями, но сейчас, когда началась большая и сложная игра — они могут помешать, привести к поражению.       Громко затрещали поленья, а пламя быстро охватило небольшой блокнот. Густав откинулся в кресле и закрыл глаза: никаких эмоций и чувств, только холодный и трезвый расчёт. Иначе — поражение. 3 августа 1942 года, 11:34 по московскому времени       Вальтер побарабанил по столу, внимательно рассматривая очередную кипу документов. Подписать, одобрить, отклонить — настолько скучное занятие, что всё чаще и чаще следователь возвращался к русской. Она две недели работает в госпитале, он две недели её не видел. Может, зайти? Зайти и напугать одним своим присутствием. Нет, пусть занимается полезным делом. Потом просто нужно узнать у Марты, как у Элизабет дела.       Следующим поводом для беспокойства стал Густав. Он стал очень плохо выглядеть: бледный, болезненно похудевший, с огромными синяками под глазами. Он похож на призрака самого себя. Конечно, уже началась привычная грызня между абвером и гестапо, но Вальтер в глубине души переживал за коллегу. От плохого самочувствия Густав стал более нервным и раздражённым. Пару раз следователь слышал, что разведчик иногда спит на рабочем месте. Что же с ним такое происходит? В госпиталь он идти категорически отказывается. Говорит, что сезонное. На дворе лето не закончилось, а у него бронхит. Или что-нибудь похуже…       Не доставляли спокойствия и внезапно свалившиеся с неба, в буквальном смысле, лётчики-истребители. Нет, Вальтер ничего не имел против доблестных асов, но вот видеть и практически каждый день слышать о драках и потасовках с участием лётчиков уже не мог. Самым забавным было то, что в основном зачинщиками оказывались уже опытные истребители. Оно понятно: отдых от тяжёлых боёв, усталость и напряжение, но не надо же переходить рамки приличия! Вальтер попытался поднять этот вопрос на совещании, на что Курт только улыбнулся и сказал не лезть и постараться минимизировать пострадавших со стороны сотрудников гестапо и военной полиции. Мол, лётчики — народ особенный и требует определённого обращения. Поговаривали, что у коменданта в друзьях ходит командир одной из эскадрилий. Вальтер его видел мельком пару раз. Количеству наград на мундире оставалось только тихо завидовать.       О подполье уже две недели не слышали. О партизанах тоже. Логичней всего предположить, что они затаились. Успех по зачистке отряда Шишкина, говорят, даже в Минске оценили. А если бы не заценили, то не носить Вальтеру витых погон. Старик Фишер бы гордился своим способным учеником. Он, наверное, уже дослужился до коменданта какого-нибудь небольшого лагеря. Слава об Аушвице облетела весь Рейх. Рейхскомиссариат Беларусь тоже мог похвастаться своим лагерем смерти — Тростенецем. У Вальтера была мысль свозить туда Элизабет, когда она ещё сопротивлялась. Припугнуть, а после в красках описать Аушвиц. К счастью для себя, русская раньше согласилась сотрудничать.       После предварительного стука в кабинет зашёл подозрительно бодрый Генрих. В руках он нёс очередную папку с отчётами. Вальтер обречённо закатил глаза и поинтересовался: — Начальство ты, судя по всему, не бережёшь. — Штурмбаннфюрер, тут только подписать надо. Дальше всё пойдёт в архив, — невозмутимо ответил австриец. — Помните, вы хотели провести инспекцию шталага и городских отделений гестапо? — Ну, помню. Хочешь меня на воздух вытащить? — скептичная усмешка. — Похвально заботиться о здоровье командира, но вот скажи, зачем нам тащиться в шталаг? Там воняет, микробы всякие. — Вы говорили об этом ещё на прошлой неделе! — искренне возмутился Генрих, поправив фуражку. — Или вы нарочно затягиваете? — Генрих, твоё рвение похвально, а память вызывает моё искреннее восхищение, — уже серьёзно начал отповедь Вальтер. — Когда ты только вступил в ряды СС, я уже мотался по Германии и не только в составе проверяющих лагеря. Я был в Аушвице, в Бухенвальде и во многих других. Я видел, как уничтожали целые эшелоны. Признаюсь честно, места отвратные. Ещё боишься, как бы заразу какую-нибудь от очередного жида не подцепить. Мне неохота вспоминать приёмы муштры персонала лагеря. — Но ведь всё равно нужен отчёт! — умоляюще, с детской невинностью в голосе завил Генрих. — Что ты заладил: отчёт, отчёт? — раздражённо. — Ладно, я поеду. Ты отправишься со мной в качестве помощника и наблюдателя. Мне одному что ли страдать? — Как скажете, штурмбаннфюрер, — австриец радостно улыбнулся. — А потом инспекция в районные отделения гестапо. — Хорошо-хорошо, — сказано было таким тоном, словно Вальтер мечтал, чтобы его ревностный помощник отстал. Каким же Генрих временами был несносным капризным подростком. И ведь не откажешь… 3 августа 1942 года, 13:43 по московскому времени       Начальник шталага был несказанно удивлён, даже больше — напуган, когда увидел выехавшую на плац машину, из которой вышел строгий и жестокий начальник гестапо. Следом за ним на расстоянии двух шагов шёл его помощник. Все офицеры, заметив начальство, вытянули руки в партийном приветствии. Вальтер мрачно буравил взглядом толстоватого надзирателя с противно бегающими глазами, а вот Генрих был на седьмом небе от счастья. — Герр штурмбаннфюрер, вы не предупредили о своём визите… — начальник лагеря стал оправдываться, но от одного взгляда следователя замолк. — Проверка для того и создана, чтобы приезжать внезапно, — холодно парировал Вальтер, получше накинув на плечи плащ. — Выстроите заключённых на плацу. Рассказывайте, обершарфюрер, как у вас успехи.       Когда приказание было выполнено, Вальтер брезгливо прижал к носу белый платок — от пленных несло грязью, перемешанной с кровью и потом. «Да тут половину в расход пустить надо», — пронеслось у него в голове. Заключённые выглядели слишком худыми, кто-то вообще с трудом держался на ногах. Некоторые были ранеными. Как такие могли работать — расстрелять и дело в шляпе. На худой конец, можно местное население принудить работать — велика проблема. В шталаге творился бардак. — В большинстве своём основная масса заключённых — солдаты-окруженцы, — с большей уверенностью начал разглагольствовать начальник лагеря. — Я не слепой, — буркнул Вальтер, заставив надзирателя съёжиться. — Половину вообще давно пора было пристрелить, как бешеных псов. — Понимаете, кто же работать тогда будет? Ещё часто приезжают офицеры из Абвера, набирают… — Я в курсе про деятельность Абвера, — неожиданно для всех Вальтер перешёл на русский. — Кто из вас хочет служить делу Великой Германии? Желающим — выйти из строя!       Повисла тишина. Генрих удивлённо уставился на своего начальника. Реакция заключённых была разнообразна: кто-то гордо и прямо посмотрел на немцев с плохо скрываемым презрением, кто-то просто понурил голову, а кто-то и замялся. Неудивительно — это не офицеры из разведки, которые отбирали по определённым критериям, а эсэсовец. Многие смекнули, что он — важная шишка, раз начальник лагеря практически ползает перед ним на коленях. Заметив замешательство, Вальтер улыбнулся и добавил: — Вы будете направлены не в разведшколу, а в формирующиеся русские батальоны военной полиции. Если повезёт, то можете отправиться на передовую бороться с большевизмом! Повторяю ещё раз: желающим выйти из строя и обозначить себя! Кто откажется от возможности нормально жить, будет рано или поздно ликвидирован! Подумайте несколько раз! Второго шанса у вас не будет!       Вальтер не рассчитывал на успех своей речи: до него готовых служить Рейху уже урвал себе Абвер. На удивление из строя робко, втянув голову в плечи, вышло десять или двенадцать человек. Генрих тихо присвистнул, а надзиратель весьма слышно заскрипел зубами. Вальтер улыбнулся и уже с издёвкой обратился к пленным: — Ещё желающие есть? — строй не шелохнулся. — Пусть продолжают работать.       Послышались громкие крики надзирателей, которые пинками погнали заключённых на прежние места. Залаяли здоровенные овчарки с капающей из пасти слюной. Пленных, кто согласился работать, увели в какой-то из бараков. Начальник лагеря, противно улыбаясь, пригласил Вальтера и Генриха в небольшую избу, которая служила домом для персонала лагеря. Там он предложил им выпить, но что шеф гестапо, что его помощник отказались. Хотя Генрих крутил головой по сторонам, стараясь запомнить каждую деталь. Вальтер же бегло, но внимательно просматривал документацию и ещё раз убедился — в шталаге творится бардак. Самый настоящий. — А как вы здесь развлекаетесь? — внезапно подал голос Генрих, чем вызвал у следователя недоумение. Вальтер скривился. Начальник лагеря же хмыкнул, будучи довольным таким вопросом. — Работа здесь скучная, но пара любимых занятий у нас есть. Господину штурмбанфюреру будет интересно посмотреть. — Чего я из этого не видел? — уже больше про себя проворчал Вальтер, поправляя китель и портупею.       На перекрёстке рядом с двумя бараками стояла широкая деревянная доска, к который был прикован один из пленных с абсолютно пустым взглядом в уцелевшем глазу — вместо второго зияла дыра. Вокруг него на дереве были сплошные следы от ножей. Сам заключённый был измождён до крайности — припекающее солнце, отсутствие еды и воды, гноящиеся раны делали своё дело. Надзиратель протянул Генриху пару острых ножей, а Вальтер, скрестив руки на груди, отошёл наблюдать в сторону. — Задача в том, чтобы попасть точно в центр груди или второго глаза, — объяснил начальник лагеря. Австриец кивнул и прицелился. — Не замахивайся так, можешь не попасть, — следователь равнодушно указал на ошибку своего помощника. Тот кивнул и исправился. Один нож пролетел мимо, едва задев обвисшую кожу на животе, а второй был выпущен более метко — пленный закорчился в агонии и затих. Из его горла толчками полилась алая кровь. — Браво, оберштурмфюрер! Мои люди ни разу так не попали. Герр штурмбаннфюрер, приказать ещё одного привести? — Нет, — холодно отрезал Вальтер и, заметив недоумение, пояснил, — я с тридцать седьмого года состоял в комиссии по проверке лагерей. Я наигрался в подобные развлечения. — Понимаю… — разочарованно протянул начальник лагеря. — Может, всё же мне удастся вас уговорить попробовать коньяка? — Не думаю. Генрих, поехали, — Вальтер бросил взгляд на часы. — У нас есть ещё пара незаконченных дел. 3 августа 1942 года, 15:26 по московскому времени       Дорога до города прошла в молчании. Генрих мечтательно прикрыл глаза под неодобрение своего командира. Эрих по обыкновению вёл аккуратно. Вальтер же мысленно делал пометки, что написать в отчёте. Такая растрата ресурсов в небольшом шталаге! В Аушвице это понять можно — туда целые эшелоны прибывают с завидной регулярностью. Те заключённые, кто согласился служить в русских батальонах военной полиции, глубоко ошибаются в надежде на лучшую жизнь. Они станут пушечным мясом, которых первыми будут бросать на зачистки партизанства и подполья.       Что удивительно, в городском отделе гестапо всё было вполне хорошо. Нареканий никаких не было. Вальтер про себя ухмыльнулся — его люди знают своё дело и не допускают бардака на службе. Большую часть времени следователь потратил в архиве, с упоением читая протоколы допросов и признания некоторых подпольщиков, а Генриха послал помочь расколоть особо упрямого, который практически в безумии повторял одну фразу: «Возмездие настанет». Вальтер не придал этому особого значения. Что удивительно — кофе был хорошим.       Спокойствие продлилось недолго. Уже на выходе из здания недалеко раздался взрыв. Небольшой силы, но ощутимый. Сразу все засуетились, Генрих сорвался с места. Вальтер немного опешил, вспомнив о «возмездии», которое упоминал подпольщик. Когда солдаты и полицаи с криками побежали к взорванному зданию, следователь по какому-то наитию свернул в переулок и через некоторое время упёрся в узкий тупик. Кирпичная стена была высокой, даже зацепиться было не за что. Вальтер тихо выругался, но вдруг услышал неуверенные тихие шаги.       Следователь потянулся к кобуре — молодой парень еврейской внешности просто накинулся на него, как змея. В свете сверкнула заточка. Вальтер увернулся, но пистолет оказался далеко. Блок. Удар. Сердце бешено и больно билось о рёбра, норовя выскочить из груди. В голове было пусто, только заученные отработанные движения. Пару раз нападающему удалось проехаться Вальтеру по лицу. Он чувствовал, как кровь обжигает кожу. Внезапно подпольщик прижал его к стене и занёс заточку прям над грудью. Вальтер схватил его руки, прикладывая все усилия, чтобы отвести лезвие от себя. Взгляд на миг приковал одиноко лежащий пистолет. Рывком следователь отпихнул нападавшего к противоположной стене, а сам быстро рванулся к оружию. Холодная сталь привычно легла в руке. Вальтер хотел выпрямиться и выстрелить, как подпольщик с безумным взглядом метнул в него заточку. Зловеще блеснуло лезвие. Холод пронзил левое плечо. Вальтеру показалось, что рука онемела. Во рту пересохло. Пользуясь растерянностью, нападающий подлетел к следователю и с силой выдернул заточку. Вальтер почувствовал, как рубашка противно прилипла к телу, начало течь что-то... «Кровь!», — от одной мысли о подобном следователю стало плохо. Он взял себя в руки, когда подпольщик набросился завершить начатое. Он выстрелил. Тело парня грузно шлёпнулось на землю.       Вальтер с силой приложил ладонь к ране. Ноги стали ватными. Взгляд заволокло лёгким туманом. Сквозь похолодевшие пальцы струилась тёплая кровь. Нет, боли не было, просто слабость. Яркий свет улицы ослепил, отчего к горлу подступила тошнота. Поначалу никто не заметил появившегося офицера, но внезапно на Вальтера едва не налетел перепуганный Генрих, который практически его подхватил. Подкосились ноги. — Штурмбаннфюрер, вы в порядке? Мы вас искали. Что случилось? — взгляд австрийца упал на окровавленное плечо. — Господи… — Я в порядке, — голос прозвучал хрипло, но звонко отозвался в ушах. От яркого света начинали болеть глаза.— Это царапина. — Штурмбаннфюрер, не делайте резких движений, — Генрих взял ситуацию в свои руки, усадил Вальтера и достал из кармана свой платок. — Приложите это и не убирайте руку. Вы меня слышите?       Каким же усилием воли Вальтер заставлял себя оставаться в сознании, не поддаваясь на проклятую тишину и темноту. Он старался цепляться за голос своего помощника. — Да, Генрих. Со мной всё нормально. — Вам в госпиталь надо, срочно! — последние слова потонули в вязкой густой пустоте.       Какого труда стоило Генриху не запаниковать, когда его начальник потерял сознание, а из его плеча вытекала кровь. Вот тебе и «возмездие», чтоб его. «Спокойно, Генрих, спокойно, — твердил австриец сам себе, ожидая помощи от Эриха. Водитель тоже был несколько ошарашен. — Вспомни, чему тебя учили». Самовнушение подействовало. Примчался Эрих, притащив с собой бинт. Его можно похвалить — готов к любым ситуациям и сохраняет спокойствие. — Эрих, приподними его и прижимай платок, — скомандовал Генрих, а сам быстро разорвал упаковку и начал быстро и уверенно перебинтовывать Вальтера. На мгновение тот пришёл в себя, но вскоре снова потерял сознание. — Мы сделали всё, что могли. Помоги его в машину перетащить. Остальное надо доверить врачам. 3 августа 1942 года, 16:54 по московскому времени       Две недели в госпитале для Лизы пронеслись довольно незаметно — работы хватало, да и чаще стали проходить эшелоны с ранеными. Правда, её пока не допускали из-за недостатка опыта и привычки работать в стрессовой ситуации. Для девушки первое время было тяжело преодолеть барьер «немец — просто раненый». Она старалась убедить себя, что лечит простых раненых, что не должна акцентироваться на нации. Доктор Шмидт, который оказался отзывчивым человеком, считал непредвзятость главным условием качественной работы врача. Лиза старалась следовать совету. Через какое-то время она целиком и полностью отдала себя заботе о раненых. Иногда смена бывала настолько утомительной, что, приходя в общежитие, у Лизы хватало сил только раздеться и завалиться спать. Фрау Софи однажды вскользь заметила, что к девушке многие раненые тянутся, доверяют. Это хорошее качество для медсестры.       После обычного дневного обхода Лиза и Хельга сидели в закутке для медсестёр между первым и вторым этажом и отдыхали. Ну, как сказать отдыхали: немка внимательно составляла опись полученных накануне ночью лекарств, а её подруга медитативно обрабатывала инструменты. — Эли, слышала, что сегодня опять эшелон прибывает? — расслабленно поинтересовалась Хельга, отложив карандаш. — Да, говорят часов в шесть или около того, — откликнулась Лиза, намочив ватку спиртом. — Меня опять не допустят. — Ничего, будем вместе здесь за всем следить. Фрау Софи надеется на нас, — улыбнулась немка. Лиза промолчала, ведь подругу вообще не допускали ни к чему серьёзному, кроме перевязок и уколов. Она никогда не ассистировала на операции. Сама говорила, что не имеет образования. Всё же что-то Хельга скрывает, что-то очень серьёзное.       Внизу началось какое-то движение. Через пару минут по ступенькам к девушкам поднялся доктор Шмидт. Он был крайне сосредоточен и чем-то недоволен. Врач взглянул на Лизу и ровным голосом сказал: — Элизабет, мне нужна ваша помощь. Вы уже помогали на простых, как можно сказать, «вторичных», операциях. Сегодня случай серьёзный и тяжёлый. — Да, конечно, — не раздумывая кивнула девушка, поправляя передник. — Хорошо. Жду во второй операционной.       Лизе было немного страшно. Совсем чуть-чуть. Она наизусть знала все хирургические инструменты, не боялась крови. Всё равно немного похолодели пальцы и убыстрилось сердцебиение. Что ей не понравилось: нервный и бледный сотрудник гестапо. Кажется, он помощник Вальтера, Генрих, которого терпеть не могут все девушки, работающие при комендатуре. Он довольно часто сглатывал и смотрел по сторонам с широко раскрытыми глазами. Он не был ранен, а вот руки у него были в чужой крови. На кителе тоже виднелись буроватые пятна.       В операционной было привычно светло. Операция уже началась. Петер улыбнулся и пропустил Лизу. Девушка заметила, что у него в руках изрезанный окровавленный китель и рубашка. В свете лампы сверкнул серебряный витой погон. Опасения Лизы оправдались — она остолбенела, увидев на операционном столе бессознательного Вальтера. Он был невероятно бледным — волосы стали темнее кожи, обескровленные губы. Лиза по привычке подошла к столу и приготовилась подавать инструменты. Неожиданно Вальтер пришёл в сознание. Девушка застыла, встретившись со взглядом светло-голубых глаз. В них промелькнула какая-то эмоция, не характерная для жестокого следователя. Сожаление? Или нечто иное, более глубокое?       Властный голос доктора Шмидта вырвал Лизу из потока мыслей. Она встрепенулась и начала выполнять все указания. Несмотря на кажущееся спокойствие, операция для девушки прошла в тумане. — Скальпель. — Пинцет. — Скальпель. — Зажим. — Нитки.       Чётко отработанными движениями Лиза подавала всё, что требовалось: инструменты, бинты и повязки. Она внутренне боялась, что Вальтер умрёт. Довольно большая рана на плече говорила о значительной потере крови. Почему она боялась? Почему ей было страшно? Её словно загипнотизировал последний взгляд Вальтера. Может, он боялся умереть, не увидев её?..       Как после сказал доктор Шмидт — операция была трудоёмкой. Серьёзные повреждения тканей, задеты несколько сухожилий, пара сосудов. Хорошо, что нерв не повреждён. Лиза понимала, что самым тяжёлым будет восстановление.       После операции, длившейся полтора часа, врач успокоил нервного помощника Вальтера, выписал успокоительные и отправил отдыхать, запретив появляться на рабочем месте. Юрген улыбнулся Лизе, которая обессилено присела на кушетку, протирая глаза. — Хорошо держалась, молодец, — врач посмотрел на часы. — Как не вовремя всё произошло. Я не вправе просить, но можешь проследить за состоянием штурмбаннфюрера этой ночью? Никого кроме вас с Хельгой и Петера не будет. Все будут заняты ранеными с эшелона. Честно сказать, я боюсь за его состояние. — Конечно, доктор. Вы сами говорили о непредвзятости, — Лиза встала и разгладила несуществующие складки на переднике. — Спасибо. Завтра утром сделаешь перевязку, вне зависимости в сознании он или нет. Новокаин колешь, сколько сочтёшь нужным. Морфий — в крайнем случае. Фрау Софи выдаст тебе все необходимые лекарства. Главное — смотри на его состояние. — Я поняла. Удачи!       Палата, в которую положили Вальтера, была двухместной. Лиза поставила поднос с лекарствами, бинтами и плошкой с водой на бежевую прикроватную тумбочку. Немного посмотрев в окно, выходившее в парк, девушка задёрнула занавески, чтобы не раздражать светом, и тихо вздохнула. Вальтер, всё такой же бледный, лежал без движения. Понятно, что ещё от наркоза не отошёл. Всё равно почему-то в душе зародилось странное чувство. Она не может уйти. — Где же ты так умудрился? — с состраданием спросила Лиза, присев на койку и взяв его за руку. — Ты же не на фронте, а в глубоком тылу… Знаю, что говорю сама с собой. Эх, Вальтер-Вальтер…       Заметив неглубокие ссадины на лице, девушка взяла пинцет, зацепила кусочек марли и слегка намочила его йодом. Стараясь как можно аккуратней, она начала смазывать ссадины, которые приобретали коричневатый оттенок. Вдруг девушку привлёк маленький шрам на лбу, который не было видно под волосами. Она подумала, что надо будет спросить. Подождав какое-то время, Лиза нанесла на другие кусочки заживляющую мазь и закрепила их пластырем. В таком виде Вальтер выглядел ещё более несчастным, отчего в Лизе проснулось сострадание. Да, пусть он причинил ей боль, но сейчас она просто обязана помочь. Это её долг.       Где-то к восьми часам вечера действие наркоза закончилось. Лиза поняла это, когда Вальтер поморщился и приглушённо застонал. Недолго думая, девушка вколола стандартную дозу новокаина и уже сидела в напряжении. — Вальтер, я рядом. Сейчас боль утихнет, — ласково сказала Лиза и нащупала на его запястье пульс — он был ровным, но довольно быстрым.       Где-то через час Вальтера начало лихорадить. Он говорил что-то по-немецки, Лиза не могла разобрать половину слов, но пыталась. — Stören Sie mich nicht! Lassen Sie fort! — Вальтер, всё хорошо. Ты в безопасности, — вряд ли он понимал русскую речь в таком состоянии. Лиза просто не понимала, как можно ласково успокоить на немецком. Он же такой грубый, лающий.       Поднялась температура. Теперь Лизе пришлось временами удерживать Вальтера, чтобы из-за очередного рывка не разошёлся шов. Девушка, вколов жаропонижающее, намочила тряпочку и начала протирать ему лоб, чтобы хоть как-то облегчить время до действия лекарства. — Geh nicht, du darf nicht wieder gehen! Mutter! — Вальтер воскликнул уже с каким-то несвойственным ему надломом, начал всхлипывать. Он словно просил кого-то остаться, не уходить. Наверное мать для него — самый близкий и дорогой человек. — Тише-тише, я здесь и никуда не ухожу, — со слезами в голосе прошептала Лиза, прикоснувшись губами к виску, чтобы понять, начала ли спадать температура. Или же она просто хотела быть рядом с ним, помочь. — Что же с тобой происходит? Кого ты зовёшь? Я ведь могу доделать свои обязанности и просто уйти! Ах, Вальтер, что в тебе такого, что я не могу уйти? Почему меня тянет к тебе? — девушка понимала, что спрашивает пустоту. Он ей просто не ответит. Поэтому она должна остаться и помочь ему, хотя бы как раненому. Она знала, что обязана ему своей жизнью. Пришло время отдать долг. — Elisabeth… — уже сдавленно, практически одними губами прошептал Вальтер. Лиза только крепче схватила его запястье и вытерла тыльной стороной ладони небольшие холодные капли на его щеках. Она не могла поверить, что всегда серьёзный и безэмоциональный Вальтер способен на глубокие эмоции. Девушка чувствовала, что ему страшно, отчего у самой предательски навернулись слёзы. Он был один... — Я здесь. Всё хорошо. Я буду рядом, сколько потребуется. — Ich liebe dich… — эти три слова повергли Лизу в шок и оцепенение.       Хельга всегда говорила, что в бреду человек может раскрыть тайны своего подсознания. Лиза подсознательно понимала, что Вальтер никогда не был прост. Что он в ней нашёл? Разве такой человек, как он, «истинный ариец», может испытывать чувства к русской, ещё и пленнице?       Вальтер перестал метаться, только порой шептал что-то несвязное и тихо всхлипывал — возможно действует лекарство, а может организм сам решил придти в норму. Девушка сидела в полнейшей растерянности, не разжимая пальцы на его запястье. Она пыталась контролировать пульс. Она знала, что ночь будет очень тяжёлой. Для них обоих.       Чтобы как-то отвлечься, Лиза вспомнила, как мама в детстве ей читала стихи, чтобы она успокоилась и уснула. Девушка слабо улыбнулась, погладила Вальтера по щеке и положила руку на его лоб. Слова сами собой сорвались из глубины души:

«О, как убийственно мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей!»

4 августа 1942 года, 08:26 по московскому времени       Ночь действительно выдалась очень сложной: у Вальтера раза три поднималась температура, которую удалось сбить только под утро. Лихорадка прошла, но Лиза опасалась, что жар может вернуться. Она просидела около него всю ночь, задремав, наверное, на час-полтора уже утром, и всё так же не выпуская запястье. Когда через занавески протиснулся солнечный луч, Лиза только зажмурилась, поудобней устроив голову. Сильно затекли спина и шея. — Браво, Элизабет. Сошла будто с плаката об идеальной медсестре! — девушка с трудом разлепила глаза и увидела уставшего Шмидта с привычной дружелюбной улыбкой. — Доброе утро, доктор, — Лиза широко зевнула. — Доброе. Сколько сегодня спала? — заботливо и без усмешки. — Наверное час, может чуть больше. Он в сознание не приходил, — девушка протёрла глаза и посмотрела на врача. — Ясно. Температура была? — Да. Первый раз около девяти вечера, сбить удалось быстро. Ночью поднималась три раза, держалась на уровне тридцати девяти. — Ясно. Хорошо поработала, очень ответственно подошла к обязанностям. Скоро допустим и на эшелоны. Я поговорю с доктором Хоффманом. — Спасибо, доктор Шмидт, — Лиза бросила взгляд на Вальтера и зажмурилась, не поверив происходящему. Он начал приходить в себя. Девушка быстро присела на койку и потрогала лоб — температуры не было. — Тише. Не делай резких движений… — сказала Лиза, когда Вальтер открыл глаза. — Ты в госпитале, всё нормально. — Я в порядке, — он хрипло ответил, облизнув сухие потрескавшиеся губы. Его сильно тошнило, а потолок вертелся словно карусель. Неимоверно сильно ныло левое плечо. Каждая попытка шевельнуть рукой приносила невыносимую боль, которая только усиливала тошноту. — Виновных нашли? Мне нужно увидеть Генриха…       Попытка встать ожидаемо провалилась. Во-первых, боль заволокла пеленой глаза, в которых начали сверкать звёздочки, а во-вторых, Лиза не дала ему даже привстать на локтях — властно уложила обратно, покачав головой. Она приподняла ему голову и поднесла стакан с водой, заставив сделать пару глотков. Стало немного легче. Вальтер внезапно ощутил лёгкий аромат ландыша. Незнакомый врач с рунами «зиг» на правой петлице ухмыльнулся. — Увидите ещё. Минимум через неделю я разрешу, чтобы вас ненадолго навещали, но пока вы будете соблюдать строгий постельный режим и никакой тяжёлой умственной работы. Вальтер, вас достаточно серьёзно ранили, чтобы носиться по лагерям и сидеть на совещаниях. Если будете соблюдать абсолютно все указания — выпишем через два или два с половиной месяца. — Через сколько? — с ужасом воскликнул Вальтер, в очередной раз попытавшись рывком сесть. Лиза заботливо провела ладонью по его волосам, тем самым успокаивая. — У меня же просто… — Вальтер, в тебя воткнули, а потом выдернули нож, — абсолютно спокойно, как маленькому ребёнку, начала объяснять Лиза. — Ты потерял много крови, а о повреждениях сухожилий и мышц я лучше промолчу. Говори спасибо, что нерв или кость не задели. — Чёрт… — сквозь зубы прошипел Вальтер, прикрыв глаза. Он почувствовал, что начинается лёгкий озноб. — Но я всё равно должен поговорить с Генрихом. Или скажите ему, что на меня напал молодой человек еврейской внешности… — Хорошо-хорошо, только уже завтра. Сегодня вы и так в состоянии полуовоща, — тоном, не терпящим возражений, ответил Юрген. — Элизабет… — Я всё сделаю, доктор Шмидт. Не волнуйтесь, — улыбнулась девушка, помогая Вальтеру поудобней устроиться. Врач тихо прикрыл за собой дверь. — Зачем? — тихий вопрос. Лиза пожала плечами, начиная снимать повязку. Она сама не знала ответа. Ей хотелось быть рядом с Вальтером, чтобы ему не было страшно и одиноко. Как когда-то было и ей. — Ты о чём? А вот сейчас, наверное, будет немного больно, — девушка начала обрабатывать кожу около свежего шва йодом. Вальтер поморщился и отвернулся, уставившись взглядом в белую стену и решив не отвечать. Возможно, у неё были свои причины на такое поведение. Его немного смущало осознание своей наготы — Лизу это отнюдь не волновало. Он отметил, что до этого она никогда не называла его на «ты». Белая… Она действительно была светлой, чистой, незапятнанной и необыкновенно красивой. Она была похожа на человека, которого Вальтер давно потерял. Он так хотел уткнуться ей в шею, обнять, спрятаться от самого себя...       После перевязки Лиза заставила Вальтера померить температуру. Она снова поднялась, но была небольшой. Как говорила мама — самая противная температура от тридцати шести и восьми до тридцати семи с половиной. Девушка быстро развела аспирин в стакане и, поддерживая голову, заставила Вальтера выпить. — Как только температура упадёт, принесу тебе поесть, — машинально проговорила Лиза, поправляя подушку. Вальтер попытался слабо улыбнуться — боль не позволила ему это сделать, как ему хотелось. Улыбка вышла вымученной. — Спасибо, Элиз. — За что? — Лиза присела на краешек койки и провела рукой по светлым волосам. — А откуда у тебя этот шрам? — Ты про который на лбу? — взгляд Вальтера помрачнел. — Пустяки, в тринадцать лет заигрался и расшиб лоб об угол тумбочки в отцовском кабинете. «— Ульрих, что ты делаешь?! Он же ещё ребёнок! — воскликнула тётушка Маргарет, но сильная рука отчима отпихнула её. — Уйди с глаз моих. Этот гадёныш должен ответить за свои слова. — Меня зовут Вальтер, — крепкие пальцы схватили тринадцатилетнего подростка за грудки и хорошенько встряхнули. Ему не было страшно. Он должен показать, что не пустое место. — Вальтер, говоришь… — размах, хватка исчезла, острая боль в голове.       Вскрик тётушки и довольный смех отчима. Подросток закрыл правый глаз ладонью, на который потекло что-то тёплое и слегка противное. Опять кровь. Опять крики и слёзы...» — Вальтер, всё хорошо? — обеспокоенно спросила Лиза, прикоснувшись пальцами к шее. Ей показалось, что прошла целая вечность. — Ты смотрел неотрывно… — Элиз, всё нормально, — Вальтер слабо приподнял уголки губ. — Раз нормально, и температура падает, принесу тебе поесть.       Через пятнадцать минут Лиза вернулась с жестяным подносом, на котором стояла внушительная тарелка бульона. Вальтер скривился и попытался поудобней сесть, не потревожив раненую руку. Повязка сильно давила на грудь. Он с неудовольствием отметил, что здоровая рука изрядно подрагивала. Девушка это заметила и нахмурилась, поджав губы. — Видимо придётся тебя кормить... — Это ещё зачем? — откровенно говоря, Вальтер смутился. — Пострадавшее плечо лучше не беспокоить, а с твоей слабостью, ты всю простынь с одеялом обольёшь. Мне лишней работы не нужно, — честно призналась Лиза, присев на краешек койки и взяв ложку. Вальтеру в первый раз в жизни пришлось уступить.       Бульон был абсолютно пресным, но тёплым, что немного облегчало задачу. Вальтер понимал, что полную тарелку съесть не сможет — иначе его вырвет к чертям. К горлу подступала тошнота, в чём, собственно, он и признался: — Элиз, я больше не могу. — Это ещё почему? — строго спросила девушка, откладывая ложку. — Меня тошнит. — Ничего страшного, это с непривычки и от слабости. Ты должен съесть всю тарелку, — Лиза подумала, что фрау Софи была права: раненые порой капризничают и ведут себя, как дети, порой даже ещё хуже. — К тому же, откуда я знаю, что ты там налила в этот чёртов бульон! — Так себе аргумент, герр штурмбаннфюрер, — передразнила вощмущённо-капризный тон девушка. — Лично мне не хочется встретиться с вашим помощником в тюремной камере. Ты должен поесть, иначе сил никаких не будет. Ты же хочешь найти и повесить виновников взрыва? — Элиз... — Что? Рейху и фюреру нужен здоровый солдат, а не полуживое подобие сотрудника СД. Изменой Родине пахнет, не ощущаешь? — Как ты смеешь приплетать сюда имя фюрера?! — искренне возмутился следователь. — Ты ещё скажи, что я должен доесть весь бульон за его здоровье... — А что? Боишься предателем оказаться? — язвительно хмыкнула Лиза и снова взяла ложку. — Я могу доложить штандартенфюреру о твоих словах. Хотя, как ты будешь очередных партизан пытать, если будешь слабым? Ешь давай. — Чертова русская! — прошипел Вальтер, послушно проглотив первую ложку. Он подчинился второй раз. А как ему было стыдно... 4 августа 1942 года, 15:09 по московскому времени       Известие о взрыве довольно быстро облетело весь округ. Отряды военной полиции, полицаев, батальоны охраны были подняты по тревоге. Начались массовые аресты. Всё гестапо усердно работало, пытаясь вычислить виновников. Густав, несмотря на завал собственных дел и на отвратительное самочувствие, всё же предложил помощь в расследовании. Временно исполняющий обязанности гестапо округа, нелепо взъерошенный, с отвратительным австрийским акцентом, Генрих Тодд благодарно принял предложение. Он был слегка ошеломлён и полностью не отошёл от факта, что его начальник в состоянии средней тяжести лежит в госпитале. Он привык полагаться на Вальтера и его умения, а тут стрессовая ситуация.       Практически перед самым отъездом на совещание к подполковнику, Генрих догнал Густава и задал ему вопрос: — Герр майор, я пытаюсь понять: у нас пятьдесят пять заложников. Просто на мой взгляд расстреливать их сразу — глупо. Что можно придумать для пользы дела? — Генрих, давайте на минуту представим, что именно вас пырнули ножом, а рядом со мной стоит штурмбаннфюрер, — медленно начал разведчик. Австриец внимательно слушал. — Попробуйте подумать, как он. Что он бы предпринял в такой ситуации? — Ну… — Генрих замялся. — Можно о пятерых не упоминать, а вывесить предупреждение, если виновные не придут с повинной, каждый день промедления мы будем расстреливать по пять-десять человек. — Вот и всё, Генрих. Очень просто, — Густав похлопал его по плечу. — Мне надо ехать. Просто представляй себя на месте штурмбаннфюрера.       Несмотря на проблемы со здоровьем и завал дел, Густав решил именно сегодня вывести на чистую воду водителя Вальтера. Поэтому, ссылаясь на недосып, он попросил Эриха отвезти его в Минск и обратно. Он слегка опаздывал, так что решил самое интересное оставить на обратную дорогу. Всё совещание, которое оказалось невыносимо скучным, разведчик внутренне потирал руки от предвкушения. Вот она, работа, достойная его уровня! Он давно продумал, что будет делать с русским резидентом. Ему сильно хотелось позлить гестапо: пока Вальтер в госпитале, Генрих будет судорожно восстанавливать привычную жизнь, а потом и новое подполье объявится. Густав не сомневался, что взрыв здания — инсценировка. На вопросы подполковника о произошедшем, разведчик кратко обрисовал в двух словах и уверил, что ничего серьёзного. Начальство удовлетворил такой ответ. Густава оставили в покое.       Наконец наступил его звёздный час. Эрих вёл плавно и молча. В отличие от остальных он был спокойным и уравновешенным, словно знал обо всём заранее. Густав нашёл интересную зацепку, как можно вывести разговор на нужную тему. — Эрих, я понимаю, что штурмбаннфюрер запрещает курить в машине? — бытовой вопрос. — Да, герр майор. — Я понял. Останови пожалуйста, я перекурю. Ты тоже можешь. — Спасибо, герр майор.       Вечерний августовский воздух бодрил. Густав не мог отрицать красоту природы: тёмная стена леса контрастировала с местами пожелтевшим полем. Просёлочная дорога, извиваясь лентой, исчезала за горизонтом.       Густав демонстративно облокотился на капот, держа в пальцах сигарету. Эрих был напряжён, но виду не подавал. Конечно, разведчику было жалко не докурить, но игра должна начаться. Он сымитировал приступ кашля, незаметно достав из кобуры пистолет. Водитель Вальтера было бросился помочь и замер, когда Густав направил на него оружие. — Знаешь, что губит неопытных разведчиков?— начал немец, ехидно улыбаясь. — Сострадание и жалость к врагу. Ты хорошо держался, не спорю. Для молодого разведчика похвально. Видно, что готовили тебя отнюдь не идиоты. — Герр майор, я не понимаю… — парень прикусил губу. Его раскрыли. Но как?! — Ты не в гестапо, чтобы в молчанку играть. Ты русский резидент, так? Эрих или как тебя там, я такой же разведчик, как и ты. Настоящий разведчик должен с достоинством принимать свой провал. Давай договоримся, как два человека одной профессии: отвечать честно и открыто. Я не выдам тебя гестапо и твоему начальнику. Мне это не выгодно. — Хорошо. Я готов отвечать на вопросы, — Эрих решился на такой поступок из-за осознания своей беспомощности. Надо посмотреть, что предложит немец. Он чувствовал, что у майора на него были свои планы. Для него это была очередная игра ума. — В твою задачу входит образование нового подполья? — Да. — Ты связывался с русской девушкой Елизаветой? — Да, у меня был приказ. — Хорошо. Я всё нужное для себя выяснил. У тебя есть вопросы? — Почему вы не пристрелите меня, как шпиона? — Понимаешь, разведка — тонкое искусство. Она не прощает ошибок. Я предлагаю тебе сделку, Эрих: ты продолжишь выполнять свой долг, но в обмен на невмешательство со стороны Абвера, я хочу получать от тебя всю информацию о твоём начальнике. Лучше о том, что вообще происходит в Гестапо. Ты понял меня? — Да, — внутренне Эрих выдохнул: условия были приемлемые. — Рад, что мы поняли друг друга, — Густав убрал пистолет и подошёл к машине. — Поехали.       Уже подъезжая к городу, Эрих набрался смелости и спросил: — Майор, а почему вы не сдали меня? Я понимаю о вашей выгоде, но личные причины? — Эрих, я когда-то был таким же молодым и неопытным. У меня были хорошие учителя, но вот у тебя их нет. Я хочу дать тебе шанс раскрыть свой потенциал. Да, ты сейчас спросишь, как я вычислил тебя. Ответ прост: реакция и поведение Елизаветы. Она слишком непокорная, а на лёгком допросе сломалась как кукла. С этого момента я начал подозревать, а твоё поведение на казни, да и сейчас, говорит о том, что ты был готов к этому. — Майор, я не причастен к взрыву. Я не знал о нём. — Значит ты хорошо владеешь собой. Похвально, но твоя отрешённость, как будто так и надо, тебя выдала. Да, пускай Генриху, а тем более Вальтеру не до тебя. Последний вообще на два месяца минимум в госпитале застрял. Мой тебе совет — подожди, пока уляжется шумиха со взрывом. Гестапо носом землю рыть будет, чтобы найти виновных. А дальше очень медленно и аккуратно, чтобы я даже намёков не видел, начинай собирать подполье. Помни только об одном: провалишься — я самоустранюсь. Ты попадёшь в руки костоломов. — Я вас не выдам. — Никогда не обещай того, в чём не уверен, — с усмешкой протянул Густав.       Для него этот русский парнишка стал первым в жизни учеником. Лучше вести борьбу с опытным противником. Каждый наставник хочет, чтобы его подопечный превзошёл его. — Майор, а вас не задевает то, что по сути вы допустили предательство Родины? — Эрих понял, что ляпнул самый очевидный и глупый вопрос. — Мой дорогой друг, — начал Густав. Он не боялся, что Эрих его сдаст гестапо. — Для меня не имеет особого значения страна и режим, на который я работаю. Мне важен сам процесс: шахматная партия, которую я доведу до конца любым способом, не нарушая негласные правила разведки. Даже будь я американцем — всё равно был бы предан своему делу. Режим и власть —всего лишь хороший инструмент. — И вы не боитесь открыто говорить подобное вражескому резиденту?! — в недоумении воскликнул Эрих, крепче сжав руль. — Я всё рассчитал наперёд. Дам тебе еще один совет: сначала очень хорошенько подумай, представь всевозможные ситуации и исходы, только после этого принимай решения. Разведка — это обыкновенная партия в шахматы. Порой не стоит жертвовать королевой, даже если на кону все труды и старания. В нашей партии цена слишком высока, а поражение может обернуться победой. — Хорошо, майор, я запомню, — Эрих остановился у здания комендатуры.       Густав поблагодарил Эриха, вышел из машины и громко хлопнул дверью. Он в очередной раз ощутил своё превосходство. Ему важен собственный интерес.       Эрих задумчиво побарабанил пальцами по рулю. Он не знал, чего ожидать. Он провалил задание, но, возможно, приобрёл ценного союзника или покровителя. Это отнюдь не обнадёживало...