Хрупкий рай

«Там нити переплетаются, Попробуй, найди свою! Одна за другою тянутся, Друг друга не узнают…»

— рок-опера «Орфей»

17 августа 1942 года, 08:15 по московскому времени       Середина августа выдалась поистине тёплой, отчего Лиза немного воспрянула духом. Вальтеру стало гораздо лучше, но мертвенная бледность осталась. К ней добавились глубокие, очень заметные синяки под глазами. От снотворного он отказывался из-за каких-то соображений совести. Уговоры доктора Шмидта на него не действовали, а ей оставалось только пожать плечами. Лиза никогда не думала, что Генрих, который спокойно смотрит или участвует в пытках, чуть было не свалится в обморок, увидев своего полуживого начальника. Вальтер, скорее всего, также не ожидал подобной реакции от своего подчинённого. Когда доктор Шмидт разрешил посещения — австриец практически поселился в госпитале. Он постоянно прибегал и советовался с шефом. Результатом одного «больничного» совещания стало решение о том, что Лизу должен сопровождать один из полицаев. Девушке оно не понравилось, но Генрих с иногда проскальзывающими австрийским словечками уверил, что полицай очень хороший и скромный. — Элизабет, опаздываешь! — в уютную комнату с кремовыми стенами заглянула недовольная Марта. Лиза неожиданно для себя взяла в привычку каждое утро по пятнадцать минут смотреться в зеркало. Да, было больно видеть своё отражение, а ведь она давно не та Лиза, которой её помнят родные. Она стала другой. Из-за этого девушка решилась отрастить волосы, хоть немного, но отрастить. — Я слежу за временем, — откликнулась Лиза на справедливый упрёк Марты. Немка покачала головой. — Надеюсь. Ты помнишь, что с сегодняшнего дня у тебя сопровождение? — Да, конечно, — Лиза кивнула, ещё раз критично осмотрев себя в зеркале. — Только не могу понять зачем? — Запал на тебя Рихтер, что поделаешь? — фыркнула немка. — Судя по всему, ревнивый он, собственник. Не хочет, чтобы с тобой что-нибудь случилось. — Так себе забота, — недовольство, смешанное со злобой. — А лучше каждую ночь под него ложиться и раздвигать ноги? Милая, у тебя выбора другого нет. — Ближайшие два месяца мне это точно не грозит. Он по стенке ещё ходит от слабости, — Лиза поправила поясок у плаща и вышла из комнаты. Марта только покачала головой и улыбнулась — её подопечная стала уверенней в себе. Это была личная победа.       Лизе нравилась Марта. Она нашла в на первый взгляд суровой и жестокой женщине некую опору и поддержку. Она знала, что к Марте всегда можно подойти, попросить совета. Лиза не знала, что немка оставила в прошлом такого, что заставило бы её присматривать за девушками. Хотя ходили слухи, а точнее, их распускала телефонистка Грета, что Марта в прошлом была надзирательницей в Аушвице. Ещё её связывали какие-то неоднозначные отношения с Хельгой. Хельга побаивалась Марты, старалась часто опускать глаза в пол. Глупо, наверное, было предполагать, что подруга — бывшая узница. Она же чистокровная немка. Нет, это глупость несусветная!       А ещё Марта с пониманием отнеслась к выплеску эмоций, когда Лиза призналась ей в словах Вальтера. Всё же немка немного скептично отнеслась к произошедшему, словно её саму задели слова. «Элиз, любовь — эфемерна. Ты можешь отдать за неё всё, а получить в ответ горечь утраты. Ты будешь выть по ночам от сжигающей изнутри боли», — вот так она предупредила Лизу о коварстве глубоких чувств. Это задело девушку. Она не могла понять своих чувств: противоречивый океан эмоций и голос рассудка мучили её по ночам, иногда доводя до слёз, которые тщательно приходилось утром скрывать. Лиза не могла любить Вальтера. Не могла.       На выходе лицо приятно обдало ласковым августовским теплом. Лиза улыбнулась и помахала Марте рукой, взамен получив утвердительный кивок. Заметив молодого человека в чёрной форме с белой повязкой на рукаве, девушка поняла, что это и есть её сопровождающий. Полицай щёлкнул каблуками и хитро подмигнул. Лиза охнула, но быстро совладала с собой. — Доброе утро! — она вежливо поздоровалась, как и положено порядочной немецкой девушке.       Полицай кивнул, тряхнув довольно длинными светло-русыми волосами, которые были явно крашеными. Он ускорился и завёл Лизу в переулок подальше от любопытных глаз. Девушка улыбнулась и бросилась ему на шею: — Ваня! — Лизка! — объятья были крепкими, тёплыми и такими родными. Иван прижал Лизу к себе как можно крепче, вдохнув едва уловимый аромат ландыша. Она же уткнулась ему в воротник, ощутив запах второсортного табака. — Всё хорошо, мы снова вместе! — Ваня-Ваня, я думала, что ты погиб! — пролепетала Лиза, стараясь не разрыдаться от счастья. — Не-не, ты меня так просто со счетов не сбрасывай, — хмыкнул полицай, погладив подругу детства по спине. — Вань, а ты же не считаешь меня предательницей? — с губ сорвался давно терзающий душу вопрос. Да, поведение друга было искренним, ну а вдруг? Лиза была готова внутренне взвыть: слишком стало много «вдруг». — Лиз, ну ты чего? С чего ты такое взяла? Глупышка, — ласково усмехнулся Иван. Он не мог оторвать взгляда с подруги, которая стала очень красивой. — Нет-нет, ты что? Вон чего тебе просили передать, — Косой вытащил из потайного кармана сложенный вчетверо листок.       Лиза дрожащими пальцами быстро развернула письмо. С губ сорвался вздох удивления, перемешанного со счастьем: она узнала почерк брата. Девушка бегло пробежалась глазами по тексту: «Привет, бельчонок! Ты не представляешь, как я по тебе скучаю и как волнуюсь. Лиза, ты у меня большая молодец! Ты умничка! Как много мне хочется тебе сказать, но одного письма точно не хватит. С отцом всё хорошо — выписали из госпиталя, но… он сильно изменился. Он считает тебя предательницей, хоть я и пытаюсь его переубедить. Ты всё сделала правильно, можешь не сомневаться. Как же я хочу тебя обнять и оградить ото всех проблем. Да, знаю, что тебе тяжело. Мама очень по тебе скучает и будет ждать, сколько потребуется. Я ей не говорил о подробностях твоей личной жизни. Надеюсь, что этот эсэсовец всё же оказался понимающим (что я такое несу? Он враг, а я о человечности заговорил) и всё же старается прислушиваться к тебе. Знаю, что сложно принять такую действительность, но ты должна. Ради себя, ради общей цели. Продолжай заниматься своим делом. Люблю и обнимаю, Твой брат Василий»       Лиза ещё раз внимательно перечитала письмо, когда эйфория от частички родного дома прошла. Весть о том, что отец жив, повергла её в недоумение: она же видела его тело… Или это искусная постановка? Следующая часть заставила Лизу задуматься и вопросительно посмотреть на Ивана. — Что-то не так? — спросил Косой, наблюдая за неоднозначной реакцией подруги. — Вань, что значит «некоторые подробности личной жизни»? Я не понимаю, — со стальными нотками в голосе холодно спросила девушка. Иван сдвинул кепи на затылок и неуверенно пожал плечами. — Лиз, конечно, такую тему поднимать… — Что ты наплёл моему брату?! — взорвалась Лиза. Она была в ярости. — Ты сказал, что я сплю с штурмбанфюрером Рихтером?! Кто тебе такое сказал?! — Степан… Он рассказал, как этот немец тебя ну… того… — робко ответил Иван. — Идиот… — Лиза обхватила голову руками и присела на выступ, чем ещё больше смутила своего друга. — Ты бы у него ещё спросил, он что ли свечку держал? — в голосе начало проскальзывать злое ехидство. — Ну я же не знал… — начались слабые оправдания, которые девушка лёгким взмахом руки пресекла. — Слово не воробей, вылетит — не поймаешь. С братом разобраться проще, хотя… Я могу у Рихтера справку вытребовать, — внезапно засмеялась Лиза. Иван присоединился, когда понял абсурдность сказанных подругой слов. — Лизка, а ты изменилась, — отметил парень, отдышавшись. — Ты тоже, и вообще фрау Софи мне голову оторвёт, если опоздаю, — более мрачно отметила девушка. — Пошли давай.       Через пару минут Лиза и Иван ничем не отличались от остальных прохожих. Лиза была очень рада, что её друг жив и невредим. С братом тоже всё хорошо… Девушка с ужасом представляла, что мог себе напридумывать брат по поводу её отношений с Вальтером. И как она будет ему доказывать обратное? Главное, чтобы мама не узнала — точно не переживёт такого позора. Поверить бредням пьяного полицая — абсурд! Лиза мысленно прокручивала в голове строчки из письма и задавалась одним единственным вопросом: «Способен ли Вальтер прислушаться?». Девушка начала осознавать, что следователь перестал делать попытки ей навредить после нервного срыва. Он испугался? Всё же Вальтер Рихтер остался для Лизы большой загадкой. Ей хотелось разгадать эту головоломку. — Лизка, чего загрустила? — из раздумий девушку вырвал голос друга. — Да так, задумалась, — она почти беззаботно отмахнулась. — Слушай, а ты же можешь доставать лекарства? Просто в партизанском отряде, к которому прицепили новое подполье, с медикаментами проблема. — Нет. Я не могу этого сделать, — отказ дался Лизе с трудом. Она хотела помочь своим, но… Проработав практически месяц, а может, и чуть больше, в госпитале девушка понимала, что лекарств порой не хватает даже на обычного солдата с простым ранением. Всё уходит на тяжелораненых, которые, к сожалению, умирают чаще. — Почему?! — Тише, Ваня, сейчас объясню. Во-первых, за нами следит фрау Софи, старшая медсестра. Она заставляет нас, да и сама ведёт учёт всех лекарств и перевязочных материалов. Во-вторых, по слухам, в госпиталях по всей оккупированной территории острая нехватка обезболивающих, в частности — морфия и новокаина, и эфира для наркоза. — А… — разочарованно протянул Иван, поправляя на плече винтовку. — Значит, вообще никак? — Нет. Я бы рада помочь, но не хочу попадать под подозрение. Мне уже намекнули, если что-то начнёт пропадать — попаду в гестапо. Я второй раз не хочу, уж извини. — Прекрасно тебя понимаю. Ты во сколько освобождаешься? — Ой, даже не знаю. Если эшелон прибудет, то могу и заночевать в госпитале. Порой сил нет. А так около восьми-девяти, — неопределённо пожала плечами Лиза, остановившись около ступенек. — Ладно, Вань, мне пора. Надеюсь, сегодня увидимся!       Иван взглядом проводил свою подругу. Он всю дорогу наблюдал за сильно похорошевшей Лизой. Он никогда не мог представить, даже в мирное время, что она может быть настолько красивой и женственной. Вспомнив о долге, Иван пожалел, что не спросил по поводу состояния начальника гестапо. Ещё проблемой для подполья оказался новый резидент, который две недели не выходил на связь. Возможно, он затаился… Всё же Косой не доверял этому водителю. Приказ из Центра бы ясен: «Без отмашки ничего не начинать». Хриплый голос напарника вывел Ивана из оцепенения. Начинался очередной противный до глубины души рабочий день.              Лиза уже не обращала внимания на едкий больничный запах, который был ядрёной смесью спирта и хлорки. Бросив плащ в закутке для медсестёр, девушка по привычке собрала волосы под косынку и поправила лямки передника. Она должна излучать уверенность и вселять в раненых надежду. В коридоре Лиза застала беззаботно щебечущую Хельгу и улыбающегося Юргена. Они смотрели друг на друга с невероятной нежностью. И всё же с приездом Шмидта у Хельги всё чаще случались перемены настроения: то она была безотчётно радостна, то могла несколько минут неподвижно сидеть, уставившись в одну точку и поникнув. Пару раз до Лизы доносилось практически неразличимое бормотание. Из всех слов она сумела понять только одно слово, а точнее, имя: «Ханка». Нет, такое имя вряд ли характерно для чистокровной немки. Порой Хельга могла отдёрнуть левую руку, как от горячего чайника, если даже просто легко прикоснуться. А взгляд на мгновение становился злым и колючим. Но когда рядом появлялся Юрген, то девушка расцветала как белая роза в заботливых руках садовника. — О, Эли! — воскликнула Хельга, заметив подругу. Юрген широко улыбнулся. На работе он никогда не носил китель, а расхаживал в белом халате. — Доброе утро, — поздоровалась Лиза. — Элизабет, я уже заходил к штурмбаннфюреру. Поражаюсь, как он быстро восстанавливается, — врач перешёл к рабочим моментам и понизил голос. — Ему знать об этом необязательно. — Я понимаю, — улыбнулась Лиза. — Очень хорошо. Я уже сказал Хельге, что сегодня меня не будет. Меня вызвали в Минск на консилиум по одному сложному случаю. Если будет что-то незапланированное — обращайтесь к доктору Хоффману. — Конечно! — хором ответили девушки и синхронно кивнули. Лиза глупо хихикнула, заразив смешком и Хельгу.       В голос они позволили себе рассмеяться, когда доктор Шмидт скрылся из виду. Проходившая мимо фрау Софи покачала головой и улыбнулась. Ещё немного постояв, Лиза направилась к шкафчику, где хранились чистые бинты и повязки, а после в другую руку взяла стакан с градусником. Хельга, немного понаблюдав за подругой, со вздохом подняла ведро и взяла швабру. Может она втайне завидовала, что Лизу допускают на операции, а с недавнего времени, и на эшелоны. Хотя сама Лиза многое бы отдала, чтобы вот так просто мыть полы и убираться. Ей казалось, что везде в чистом белом госпитале ощущается присутствие смерти. Незримое и ненавязчивое, но очень пугающее.       На втором этаже по обыкновению было тихо. Кроме Вальтера, старших офицеров в госпитале не лежало. Остановившись около белой двери палаты, девушка глубоко вздохнула. Она старалась мысленно провести границу, что Вальтер просто раненый, за которым требуется уход и забота. Всё равно в груди каждый раз боролся противоречивый океан эмоций. Посчитав до десяти, Лиза негромко постучала. Послышался отклик и разрешение войти.       В палате было довольно прохладно — верхняя форточка была открыта настежь. Вальтер сначала даже не повернул голову в сторону Лизы. Он сидел на широком подоконнике и задумчиво смотрел куда-то на улицу. В нём тоже боролись противоречивые чувства. Он почему-то искренне боялся, что в бреду мог сказать лишнего. Его пугало отношение Элизабет. Она изменилась. Стала более аккуратной, даже… даже нежной. Лелеять надежду на улучшение отношений было очень глупо — слишком многое он натворил, чего Элиз ему никогда не простит. Возможно, с её стороны это было простой обязанностью — заботой о раненом. Плечо постоянно напоминало о себе, а каждое неосторожное движение причиняло боль. Вальтер даже старался лишний раз не подходить к зеркалу — слишком он выглядел несчастным: до крайности бледный, следы от ссадин, впавшие щёки и круги под глазами делали из него страдальца. Он даже ощутимо для себя похудел. Возможно, сбросил и немного, но в тонкой больничной рубашке и штанах худоба была довольно заметна. — Доброе утро! — улыбнулась Лиза, положив бинты и поставив стакан на металлический поднос. — Что же тебя так тянет на подоконнике сидеть? — Лежать на кровати уже сил нет, — немного отрешённо ответил Вальтер и вздохнул. Когда он успел влюбиться, как последний юнец? Когда жажда обладать перешла в столь глубокое чувство? Да, поначалу Вальтер думал, что это мимолётное желание: переспит с русской дикаркой и всё пройдёт. Не прошло. Его до дрожи пугала мысль: он перестал видеть в Лизе представительницу низшей расы. Она была равной ему, даже временами более благородной. Так быть не должно: он истинный офицер Рейха. — Как плечо? — спросила Лиза, решив ополоснуть руки. — Сейчас перевяжу тебя и можешь дальше сидеть наслаждаться видом. — Ноет. Ощутимо, но терпеть вполне можно, — Вальтер не сопротивлялся, но всё же Лиза помогла ему сначала снять перевязь, а после и рубашку. Про себя девушка отметила, что физиотерапия всё же понадобится. — Может, книжек каких-нибудь принести? Мне не сложно, — спросила Лиза, обрабатывая йодом уже прилично заживший шрам. — Вряд ли найдётся что-то на немецком. — Будет хороший повод выучить русский, — не сдержалась от подколки девушка. Вальтер улыбнулся. Правда, потрескавшиеся губы добавляли неприятных ощущений. — Ты опять за своё? — О чём ты? — прекрасно поняв мысль, девушка сделала вид, что не уловила намёка. Ловкие руки заученным движением аккуратно накладывали очередной слой бинта. — Ну вот, чем дальше, тем проще.       Пронаблюдав, как Вальтер, морщась, всё же самостоятельно надел рубашку, Лиза безапелляционно всучила ему градусник и села на стул. На тумбочке среди разноцветных склянок одиноко лежал маленький томик Пушкина. Девушка его специально принесла, чтобы вслух читать, когда Вальтер валялся в очередной раз с температурой. Лиза пыталась помочь Вальтеру не сойти с ума от одиночества. Она подсознательно понимала, что ему необходима поддержка и насколько порой страшно остаться одному. Особенно остро это ощущалось в госпитале. С каким трудом девушка сумела затолкать глубоко в душу всю ненависть и злость. Через неделю и острое чувство несправедливости сошло на нет. Лиза порой ужасалась — она переставала видеть в немцах врагов. Они были такими же людьми: радовались и грустили. У каждого свои переживания, чувства. Это было так странно… — Я надеюсь, сопровождающий произвёл на тебя хорошее впечатление, — Вальтер не мог не думать о работе. — А… — встрепенулась Лиза, машинально разгладив передник. — Да, он очень приятный и вежливый. Спасибо. — Отлично, — следователь снова уставился в окно. Он боялся увидеть в тёмных-карих глазах свой собственный кошмар и спасение, как ни парадоксально это не звучало. Элизабет, кто бы мог подумать, была очень похожа на давно умершую мать. Правда… правда Вальтер не понимал. Он не понимал, что чувствует, что им движет. Стальной стержень словно дал трещину, отчего внутри становилось слишком уж тоскливо. — И всё же, я не понимаю смысла в подобной охране. Я могу сама прекрасно дойти, — Лиза по привычке крепко сжала его ладонь в знак поддержки. Только вот чьей? — Мы это уже обсуждали, — взмахом кинжала резко ответил Вальтер. Девушка пожала плечами и неслышно вышла, оставив после себя привычный и знакомый аромат ландыша. У мамы тоже были такие духи. 17 августа 1942 года, 13:26 по московскому времени       Работы оказалось совсем немного. Хельга и Лиза справились с рутинными делами до полудня и решили немного погулять. Как погулять — постоять у ступенек госпиталя и подышать воздухом. Мало ли что может случиться.       Лиза старалась внимательно наблюдать за подругой, всё же пытаясь раскрыть причины её странного поведения. Хельга постоянно щурилась, словно не очень хорошо видела. Значит, у неё, скорее всего, проблемы со зрением. Да, пусть и небольшие, но всё же есть. Худоба была неестественной. Да, Лиза тоже была стройной, но у неё никогда не выпирали лопатки, и локти не были слишком острыми. — О чём задумалась? — беззаботно спросила Хельга, наблюдая, как к госпиталю подъезжает шикарный белый «мерседес»-кабриолет. — Ой, мамочки! На таком же сам фюрер ездит! — И некоторые лётчики, — мрачно продолжила Лиза, заметив тёмно-синие фуражки. Отдохнуть не получится.       Картина оказалась весьма занятной, но столько ругани Лиза даже в отряде не слышала. Один из лётчиков, с тёмными волосами и с погонами обер-лейтенанта, практически волочил на себе своего товарища с витыми майорскими погонами. Он был бледным и свободной рукой держался за правый бок. Завершающим штрихом оказалась всё та же громкая ругань. Взглядом Лиза попросила Хельгу сообщить доктору Хоффману. — Твою мать, Йоханн! Что ты паникуешь раньше времени?! — светловолосый лётчик практически орал над ухом товарища. — Я просто переел сухофруктов. Что сразу в госпиталь-то нестись, как в бордель? — Герр майор, вот сдохнете вы, а я с нашими с вами птичками один колупаться не хочу, — мрачно заметил Йоханн, не замедляя шага. — С чего ты взял, что я сдохну? Отравление — не смертельно. — Это решать врачам, — абсолютно спокойно с непроницаемым лицом ответил обер-лейтенант и уже обратился к Лизе, не замечая мат вперемешку с шипением и стонами своего начальника. — Фройляйн… — Я всё вижу, не стоит объяснять. Проходите, — Лиза заученно приподняла уголки губ, придерживая массивную дверь, и внезапно поймала улыбку майора. Он даже в таком ужасном состоянии пытался ей понравиться. Девушка закатила глаза. — Потерпите минут пять, сейчас подойдёт доктор Хоффман и вас осмотрит, — будничным тоном проговорила Лиза, остановившись около танкетки, на которой разместились лётчики. Майору лучше не стало — было видно, что боль была сильной. — Фройляйн, он точно никуда не торопится, — скептично и с ядом отозвался обер-лейтенант, за что получил укоризненный взгляд майора. — Тем лучше. Пока в двух словах расскажите, что случилось. — Йоханн, заткнись… — прошипел майор, принимая относительно удобное положение полулёжа, вытянув ноги до середины прохода. — Ничего особенного, фройляйн. Это простое отравление. — Диагноз поставит врач, вы мне симптомы скажите. Боль в правой части живота? Сильная режущая? Тошнота или слабость есть? Рвота была? Температура? — строго пресекла попытки самолечения Лиза и без зазрения совести взяла лётчика за руку, чтобы померить пульс. Майор жест оценил. Обер-лейтенант закатил глаза. По нему было видно, что он с трудом сдерживается залепить пощёчину своему командиру.       Стуча каблучками, прибежала Хельга с журналом в руках. Следом появился доктор Хоффман. Он быстро расспросил Лизу о произошедшем. Выслушав симптомы, поджал губы и попросил: — Майор, вас нужно осмотреть. Ваше имя, фамилия и номер части, хотя последнее необязательно. Вы из единственного подразделения Люфтваффе, которое прикреплено к нашему госпиталю. — У меня простое отравление! — возмутился лётчик, но на просьбу назваться отреагировал спокойней. — Майор Вильгельм фон Роттенберг. — Отлично, майор. Пройдёмте в смотровую, — по взгляду врача, Лиза поняла, что дело может быть куда серьёзней. Вряд ли обычное отравление может спровоцировать режущую боль именно в правой части.       Лётчик был крайне недоволен, когда врач в приказном порядке велел снять китель, рубашку. К слову сказать, Лиза была удивлена, когда полностью осознала, что рубашка была голубой, а не классической белой. Видимо, лётчикам многое прощают, даже пренебрежение к уставу и форме. Девушка внимательно рассматривала Вильгельма, пока помогала удобно лечь на кушетку. Он чем-то напоминал строгого коменданта: схожесть сквозила во внешности, в манере речи и едва уловимом диалекте. Сам лётчик был очень хорошо сложен и слишком привлекателен: белозубая улыбка, ярко-голубые глаза, задорный взгляд сорванца. Наверняка на такого все девушки вешаются. На этой мысли Лиза себя одёрнула. По крайней мере, не сейчас.       Девушка аккуратно сложила китель и рубашку и положила на стул. В это же время незадачливый майор подвергался варварскому, по его мнению, осмотру. Доктор Хоффман с абсолютно непроницаемым лицом поступательно прощупывал каждую часть его довольно впалого живота. На вопрос о боли Вильгельм только шипел и огрызался. — Майор, расслабьтесь. Меньше дискомфорта будет, — попросил врач, начав прощупывать правый бок. — Да как я, блять, расслаблюсь, если мне больно?! — лётчик практически взвыл. Лиза покачала головой, а Хоффман удовлетворённо хмыкнул. — Боюсь, майор, придётся вам задержаться в госпитале на две недели. Элизабет, скажите фрау Софи, чтобы подошла в первую операционную, и подготовьте койку. — Остановитесь! — Вильгельм резко сел и схватился за бок. — Какая нахер операционная?! Какие две, мать вашу, недели?! — Майор, у вас аппендицит. Вам срочно нужна операция, — как ребёнку ответила Лиза уже в дверях. — Это же только у детей бывает? — уже неуверенно поинтересовался лётчик, на что получил лёгкий смешок. — Аппендицит может в любом возрасте возникнуть. Это нормально, — ответила девушка, всё же решив помочь Вильгельму дойти до операционной. Тот, судя по всему, был рад такому сопровождению.       Когда в коридоре Вильгельм поравнялся с Йоханном, то на испуганно-напряжённый взгляд напарника улыбнулся и глубокомысленно произнёс: — А знаешь, Йоханн, дерьмо случается! 17 августа 1942 года, 17:45 по московскому времени       Операция прошла более чем успешно — Вильгельм вдоволь отсыпался. Лиза удивилась, что его не мучили кошмары после наркоза. Вальтер, который внезапно приобрёл соседа по несчастью, тоже слегка был ошеломлён, но криво отшутился про крепкий организм у лётчиков. Девушка на это только пожала плечами. Может, хоть Вильгельм сможет вытянуть из Вальтера человека. Лиза хотела найти маленькую зацепку, надежду, что Вальтер не чудовище. Её начинала пугать мысленная одержимость. Она не может его любить.       Приезд Юргена развеселил Хельгу, которая, не скрывая чувств, крепко его обняла. Лиза была счастлива за подругу, но порой казалось, что Хельга боится остаться одна, без Юргена. Она словно цепляется за него, как за спасительную соломинку в бушующем океане. Когда Лиза завела с ней разговор о его прошлом, Хельга сказала что-то расплывчатое, вцепившись в подол мышиного платья. В её глазах промелькнула боль. Лиза кивнула и больше с расспросами не приставала.       В районе пяти часов, когда вечерний обход ещё не начался, девушки по привычке сидели в закутке и внимательно заполняли накладную на новую партию лекарств. Лиза, слегка высунув кончик языка, аккуратно выводила длинные и заковыристые названия. Хельга устало потёрла глаза тыльной стороной ладони. В коридоре на первом этаже послышались чьи-то шаги. — Эли, сиди, я посмотрю, — мягко сказала Хельга. Стук каблуков сменился удивлённым вздохом и глубоким кашлем. Лиза всё спустилась и остолбенела, с трудом подавив и свой возглас ужаса: перед ней стоял бледный, худой, словно призрак самого себя, майор Бауэр. Под глазами залегли тёмно-фиолетовые круги, во взгляде сквозила усталость и некоторое безразличие к происходящему. Реакция Хельги тоже удивила — девушка стояла ни жива ни мертва.       Густав криво улыбнулся. Именно такой реакции он ожидал от своего внешнего вида. Разведчик козырнул и сипло спросил: — Доктор Хоффман у себя? — Он не принимает, — нашлась Лиза, — вас осмотрит доктор Шмидт. Я вас отведу, герр майор. — Спасибо, Элизабет, — девушка взглядом проследила, как майор с тоской и грустью посмотрел на испуганную Хельгу. Она не смогла совладать с эмоциями и побелела в цвет косынки.       До кабинета шли молча. Лизе показалось, что Хельга и разведчик знали друг друга. Майор словно увидел в подруге кого-то слишком близкого. Девушка решила сегодня вечером окончательно вывести Хельгу на откровенность, если она сама не расскажет. — А, майор, — мрачно улыбнулся Шмидт, увидев бледного и худого разведчика, — из какого лагеря сбежали? Аушвиц или же Бухенвальд? — Очень смешно, доктор, — последовал короткий ответ. Густав плюхнулся на кушетку. Врач поджал губы и уже мягче добавил: — Простите за колкость, но вы выглядите как заключённый после месяца лагерной голодовки, — у Лизы внутри всё сжалось. Юрген Шмидт был врачом в одном из концлагерей?! Нет, этого не может быть. — Какая прелесть, что я занимался персоналом лагеря, но и на заключённых насмотрелся. — Я всё понимаю. Выгляжу паршиво, — отмахнулся разведчик, кашлянув. — Раздевайтесь, будем смотреть, что с вами случилось, — Шмидт встал из-за стола. — Пока рассказывайте, давно ли у вас началось. — Наверное, недели две-три назад, — равнодушно ответил Густав, на что получил гневный взгляд врача. — Надо было сразу обращаться, — проворчал Шмидт, попутно прощупывая лимфоузлы под челюстью. — Изначально у вас был сухой несильный кашель, который перетёк в мокрый? — Да. Крови нет. — Помолчите немного и попробуйте покашлять, — приказал Юрген, начав легонько и ритмично стучать пальцами по спине разведчика, попутно прислушиваясь. Лиза ужаснулась, насколько глубоким и мучительным оказался кашель и как можно было его так сильно запустить.       Густава же поразила бесцеремонность врача. Он только и просил повернуться, покашлять. Его абсолютно не волновало самочувствие, ощущение. Скорее всего, разведчик привык к довольно мягкому доктору Хоффману, который и разговор поддержит, и обнадёжит. А здесь только сухие факты и просьбы, которые не отличаются от приказов. Вопросы про общее состояние, температуру. Осмотр затянулся на пятнадцать минут. — Что же, майор, могу вас обрадовать — у вас не туберкулёз, а запущенный бронхит, — Юрген удовлетворённо поставил диагноз. — Я не настаиваю, но необходима госпитализация. — Вы издеваетесь? — язвительно поинтересовался Густав, застёгивая рубашку. — У нас и так отдельный филиал хаоса творится. — Нет. Тогда я вам выпишу лекарства, сможете получить их у Хельги. Избегать сквозняков, необходимо обильное тёплое питьё и поменьше нервной работы, — понимающе кивнул врач и начал записывать список медикаментов. — Каждую неделю являетесь на осмотр. Лечение нужно начинать немедленно. Всё же зря вы так тянули. Меньше страдали бы. Через пару дней придёте на рентген, будем смотреть подробней, что там в ваших лёгких поселилось. — Хорошо, — сил спорить или что-то спрашивать не было, впрочем, и желания тоже. — Отлично. Если почувствуете ухудшение — сразу идёте ко мне, — Юрген поджал губы, протянул рецепт Лизе, открыл толстый справочник и начал что-то выписывать на листок бумаги. Девушка кивнула и вышла, ожидая разведчика в коридоре.       Вот ещё одно доказательство того, что немцы такие же живые люди. В груди затеплилось чувство жалости — майор разведки не был для Лизы врагом. Она помнила его отношение к ней в самом начале. Он был вежлив, хоть и равнодушен. Девушка помнила, что Эрих предупреждал об опасности, о двуличности разведчика. Сейчас она ничего не чувствовала. Густав Бауэр был обычным пациентом. Было понятно, почему он тянул с походом к врачу — боязнь туберкулёза. Эта болезнь поставит жирный крест на любой карьере. — Эли! Эли! — Лиза вздрогнула. Ей в плечо больно вцепилась Хельга. У неё глаза были на мокром месте, в них сквозила паника. — Хель, что такое? — девушка внимательно посмотрела на подругу. — Можешь выдать лекарства этому майору?! — сбивчиво зашептала немка, покусывая губу. — Пожалуйста…       Договорить Хельге не дали. Как только она услышала звук открывшейся двери, то сразу выпрямилась и нацепила маску хладнокровия. Заметив скованность возлюбленной, Юрген нахмурился, но виду не показал. — Майор, Хельга вам выдаст лекарства. Поправляйтесь. Элизабет, мне нужна помощь. — Конечно, доктор, — Лиза привычно кивнула и заспешила за врачом. На её душе было неспокойно за подругу.       Каждый шаг давался Хельге с трудом. Она спиной чувствовала пристальный взгляд майора. Каких трудов стоило задавить накатившую огромной волной истерику. Не при нём. На смену слезам приходила ненависть. — Так, я вам даю недельный запас антибиотика, — монотонно начала девушка, открывая стеклянные дверцы шкафа и не обратив внимание на надсадный кашель. — Ничего не хочешь мне сказать? — тихо спросил Густав. В груди стало больно уже не от кашля, а от чувства непрощённой вины. Медсестра развернулась на каблуках и скрестила руки на груди, надменно подняв голову. — Я не понимаю о чём вы, майор. Мы с вами первый раз встретились, — в каждое слово Хельга вкладывала всю ненависть, которая накопилась у неё в душе. — Ты знаешь, о чём я, Злата. — Густав с трудом подбирал слова. Девушка вздрогнула, словно её ударили плетью. — Что с Ханной? — И у вас хватает наглости спрашивать, что случилось с моей сестрой? — медленно, растягивая слова, спросила Хельга. На уровне груди образовался тугой комок слёз и горечи. — Она верила вам, майор. Верила до последнего вздоха, что вы придёте и спасёте её! — Что с ней? — сердце упало в пустоту. Густав замер в ожидании приговора. Хельга криво улыбнулась. — Её убил один унтершарфюрер. Он протащил её за волосы, а после милосердно пустил пулю в затылок. Я видела, как это произошло, — каждое слово девушки резало хуже ножа. Разведчик с содроганием закрыл глаза, чтобы прогнать представшую перед глазами картину. — Она верила, что вы спасёте её! — Когда это произошло? — Пятнадцатое мая сорок первого, женский блок Аушвица, — Хельга закатала левый рукав и сняла повязку, обнажив белую кожу с пятью мелкими цифрами. — Arbeit macht frei, ведь так*?       Густав не смог ответить. Он не понаслышке знал, что такое Аушвиц или иные лагеря смерти. Перед глазами появилась молодая девушка, практически ещё девочка. Светловолосая, с пронзительными серыми глазами. Что привлекло в ней молодого лейтенанта? Ханна была немой, но взгляд и жесты говорили красноречивей слов. После отъезда из Польши в Югославию, Густав окончательно закрылся, выдрессировал чувства. Он научился воспринимать действительность как простую шахматную партию и практически забыл о юной полячке. Роковая встреча произошла весной, когда Густав в составе группы офицеров по подбору диверсантов приехал в Аушвиц. Он помнил, как, оставшись наедине, Ханна бросилась ему на шею. Она выглядела ужасно. Густав отчётливо помнил, как она умоляла забрать её. «Любовь — это смерть»       Густав любил её. Первая и последняя любовь в его жизни. Густав помнил, как сказал три страшных и роковых слова: «Ты мне больше не нужна». Ему было тогда ужасно больно и стыдно за то, что бросил бедную девочку умирать. Он помнил её взгляд и немую мольбу. Он пожертвовал ей ради мастерства и хладнокровия. Сейчас он не жалеет об этом. Цена отнюдь невысока. — Злата… — Меня зовут Хельга. Злата умерла ещё в сорок первом году. — А как ты выбралась? — Не вашими стараниями, майор, — огрызнулась девушка и протянула сверток с лекарствами. — Забирайте и уходите.       Когда дверь за разведчиком закрылась, Хельга судорожно закрыла лагерный номер бинтом, сползла по стенке и заплакала. Она снова осталась одна, как в тот солнечный день.       «Тогда было очень жарко. Солнце припекало, отчего многие держались только на силе воли. Упадёшь — тебя пристрелят. Очень хотелось пить, а руки давно были стёрты в кровь. — Эй, Златка, не считай ворон, — дернула за рукав робы пожилая женщина, когда девушка в очередной раз с тоской и страхом посмотрела на барак. — Говори спасибо, что ты не на её месте. — Да, конечно, — отрешённо кивнула полячка, в очередной раз нагнувшись за тяжёлым булыжником.       Спокойствие от монотонной работы быстро сошло на нет, когда залаяла огромная овчарка. Шерсть на её загривке встала дыбом. Дверь барака практически сорвалась с петель. Оттуда кубарем вылетела очень худая девочка, с коротко остриженными волосами, а следом вышел обозлённый, как чёрт, один из надзирателей. Да, мужчины не имели права находиться на территории женского блока лагеря, но кто будет спорить? Только крепкая хватка женщины удержала вскрикнувшую Злату, готовую сорваться и защитить обречённую сестру. — Ханка… — пролепетала девушка, не в силах отвести взгляд. Девочка, заметив сестру, слабо улыбнулась и помотала головой, мол «не ходи, не надо». Она была вся в побоях — свежих и уже устаревших. На худом истощённом теле они практически не заживали. Когда надзиратель схватил Ханку за волосы, та даже не издала ни звука, только по испачканной сажей щеке скользнула едва заметная слезинка. — Мерзавка! — прорычал надзиратель. Дальше Злата наблюдала за происходящим как в тумане — немец достал из кобуры пистолет и приставил его к затылку девочки. Сёстры в последний раз взглянули друг на друга. Раздался выстрел — серые глаза навеки остекленели. — Нет… — одними губами прошептала Злата, практически ничего не видя из-за пелены слёз.       Когда суматоха немного улеглась, а надзиратель, матерясь, удалился, девушка со всех ног бросилась к мёртвой сестре. — Нет, Ханка, слышишь? — Злата трясла бездыханное тело, захлёбываясь слезами. — Нет, не оставляй меня здесь. Очнись, вернись пожалуйста! Умоляю!       Девушке было всё равно: пусть её тоже застрелят! Какой смысл — вот так жить?! Она же обещала родителями, что сбережёт сестру. Она не выполнила обещания. Злата в мольбе подняла взгляд к небу, но внезапно встретилась со взглядом глубоких васильковых глаз. Он принадлежал темноволосому эсэсовцу. Офицер равнодушно разглядывал девушку и на какое-то высказывание того самого надзирателя поднял руку в белой перчатке и сказал: — Оставьте её. Вы сами виноваты, унтершарфюрер, так дайте этой девушке достойно оплакать потерю» 17 августа 1942 года, 22:34 по московскому времени       Лиза не могла уснуть. Ей не давало покоя поведение Хельги. Немка всё же была единственным родным для неё человеком. Лизе очень не понравился её страх перед майором. Надев шёлковый халат и всунув босые ноги в балетки, девушка тихонько вышла из своей крохотной комнатки и, стараясь не привлечь внимания, направилась к комнате подруги. На стук в дверь никто не откликнулся, так что Лиза зашла без разрешения.       От представшей взору картины на душе стало больно: Хельга сидела на кровати и плакала. Белокурые волосы небрежно падали на лицо. Девушка даже не заметила, что её уединение потревожили. — Хель, что случилось? — Лиза аккуратно присела рядом и обняла подругу за плечи. Та подняла на неё заплаканные глаза. — Нет, всё нормально, правда. — Так не пойдёт, — серьёзно ответила Лиза, взяв Хельгу за руку. — Выкладывай, что произошло. Почему ты испугалась майора Бауэра как собственной смерти? Что он тебе сделал? — Я его ненавижу… Он погубил мою сестру… — Хельга, ты можешь мне доверять, — улыбнулась русская. Немка (или уже нет?) слабо хмыкнула. — Злата… — Прости, я не расслышала, — переспросила Лиза, не поверив своим ушам. — Меня когда-то звали Златой, — девушка набрала в грудь побольше воздуха. — На самом деле, я родилась в деревне недалеко от Варшавы. У нас было своё хозяйство, а ещё… — Хельга запнулась, — у меня была сестра. Она была на год младше меня. — Ты с ней была неразлучна? — Конечно! Ещё Ханка была немой, так что мы всегда держались вместе. Я умела понимать её без слов. Всегда старалась защищать от соседских мальчишек. Они часто дразнили её, а она не могла им ответить. — Знакомо… А как ты всё же связана с майором Бауэром? — В тридцать девятом, когда война началась, мы не сразу поняли, что случилась беда. Ближе к зиме у нас в доме поселили молодого лейтенанта. Он был вежливым, приходил только ночевать. Случилось самое страшное — Ханка в него влюбилась, да и он тоже начал отвечать ей взаимностью. Он покорил её тем, что знал язык жестов, не насмехался над немотой. Я предупреждала её, что добром это не кончится… — Хельга замолкла и намотала локон на палец. — И что? — Вскоре этот лейтенант уехал. Попрощался и уехал. Практически год мы жили спокойно. Ханка скучала по нему, — тихий вздох. — Осенью сорокового пришли каратели. Всех старых и немощных затолкали в сарай и сожгли заживо. — Какой ужас… — Лиза понимала, что дальше рассказ будет ещё страшнее. — Потом нас запихнули в грузовик и долго везли. Было очень страшно. Дальше нас отправили в товарном вагоне. Ехали около двух дней. Без еды, воды. Вокруг плакали дети, было много раненых. Ханка вцепилась в меня, чем рассмешила конвоиров. Мы тогда не знали, что значит надпись на воротах «Труд освобождает». Нас привезли в Аушвиц. — Это лагерь смерти, так? — Да. Я была заключённой шестнадцать тысяч семьсот сорок пять, — Хельга обнажила левое предплечье. Лиза охнула. — Не удивляйся, такие номера давали всем. Я приглянулась одной из надзирательниц. Ты её знаешь, это Марта. Я два месяца проработала у неё служанкой. Кормили сносно и не били. Ханке повезло гораздо меньше — её приметили надзиратели из мужского блока. Эли, ей было шестнадцать! Она совсем ещё ребёнок! Тебе не понять, как мне было тяжело видеть её слёзы, каждую ночь утешать. Она всегда приходила обессиленная, вечно в побоях, а я ничего не могла сделать! Я не могла защитить её. Ханка сворачивалась калачиком и тихо плакала, а мне приходилось подбадривать её, хотя мы обе знали, что живыми не выйдем… — Злата, — непривычно для себя сказала Лиза. Внутри у неё похолодело. Она считала, что прошла через многое, но Хельга прошла через отдельный круг ада, — ты… — Я давно смирилась. Хвала Господу, когда Ханка забеременела, нашлась женщина-врач и помогла избавиться от ребёнка. Сестрёнка не хотела, но беременных либо убивали сразу, либо отправляли на опыты. Когда надзирательницам запретили иметь служанок из лагерных, меня отправили на работы: перетаскивать булыжники, временами даже приходилось убирать трупы. В мае сорок первого я потеряла сестру. Злата умерла навсегда вместе с Ханкой. — Как это случилось? — Она не угодила одному надзирателю и милосердно получила пулю в затылок. Я помню, как Ханка на меня посмотрела. Она пожертвовала собой ради меня. Чтобы я смогла выжить… — Хельга закрыла лицо ладонями и опустила голову. У неё не было сил сдерживать слёзы. — Ох, мне так жаль… Прости, что спросила… — Лизе стало неуютно. Она крепко обняла подругу, а к горлу подступил предательский ком. — Ещё недели две, может, чуть меньше, я машинально выполняла всё, что от меня требовали. Всегда хотелось есть. Пару раз меня избили. До сих пор на спине остались следы от кнута. У меня ухудшилось зрение. Мы все боялись одной надзирательницы. Жаль, имя не вспомню. Как-то раз нас выстроили на плацу: приехала какая-то комиссия с проверкой. Наверняка это было связано с неудачным побегом из мужского блока. В неё входил и Вальтер. — Как?! — выдохнула Лиза, широко распахнув глаза. Хельга слабо приподняла уголки губ. — Он был благородней остальных эсэсовцев. Просто отошёл в сторону, не стал издеваться. После их отъезда меня и нескольких других женщин отправили в карцер. Там было очень холодно, нам не давали еды и воды. Сколько там я пробыла — не знаю. Смерть не хотела забирать меня, я находилась в сознании постоянно, в то время как безумие давно милосердно забрало других несчастных. Последнее, что помню — как с лязгом открылась стальная дверь, раздалась грубая немецкая речь, назвали мой номер. Я, по привычке, слабо дала о себе знать. Меня кто-то аккуратно взял на руки, прошептал что-то успокаивающее и ласковое на моём родном языке. Я спаслась благодаря чуду. — И кто это был? — Юрген. Последующий месяц он практически не отходил от меня, вытаскивал из цепких лап смерти. Нет, Эли, ты даже не представляешь, какой я была. Слабый, полуслепой, голодный котёнок, который ткнулся в первую протянутую ладонь, изнутри боясь стать снова отвергнутым и брошенным. Я до сих пор не могу набрать нормальный вес. — Самое главное, что ты жива! Юрген тебя любит и никогда не даст в обиду! — восклицание было искренним. Хельга лишь покачала головой. — Я знаю. Я тоже его люблю. Ты, наверное, не ожидала выслушать длинную и несчастную историю, а хотела всё же узнать причём тут майор Бауэр. — Я, честно сказать, уже и забыла о нём, — честно призналась Лиза. Хельга облегчённо улыбнулась и обняла подругу в ответ. — Майор Бауэр и был тем самым лейтенантом. И вот скажи, я должна была броситься ему на шею? — Ты ему ничего не должна. Ваши пути разошлись. Злата, пойми, ненавидеть его неправильно. Если он любил твою сестру, то ему тоже плохо от осознания своей беспомощности перед судьбой. Ты должна завтра с утра рассказать об этом Юргену, слышишь? Наверняка от номера можно избавиться! Ты не должна скрывать такое клеймо. Это опасно, слышишь? — Ох, Эли, я так рада, что рассказала тебе обо всём. — Ты можешь мне доверять, Злата. Мы должны держаться вместе.       Девушки крепко обняли друг друга. Лиза почувствовала тепло заботы и поддержки, о котором давно забыла. Хельга, казалось, тоже успокоилась и забыла о страшном прошлом, но вдруг она вскочила и судорожно начала надевать плащ. — Ты куда? Комендантский час давно. — К Юргену. Он живёт через два квартала. Я должна рассказать о случившемся!       Дверь закрылась. Лиза снова осталась одна.