Хрупкий рай

      

«Лети высоко, выше и выше Там стрелою мечту не догнать, нет Лети высоко, быть может ты слышишь Научи нас как ты, летать высоко Летать высоко Летать высоко»

— Айрэ и Саруман

17 августа 1942 года, 23:23 по московскому времени       Ночью всегда было страшно. Хельга шла практически как тень. Она не хотела попасть на глаза патрульным. Девушке снова было страшно и одиноко. Да, она выговорилась подруге, но полностью её мог понять только Юрген. Она никогда не поймёт, что нашёл оберштурмфюрер СС, один из лагерных врачей в обыкновенной заключённой. Почему именно её он выбрал из сотен других? В уголках глаз снова скапливались слёзы, а веки тяжелели.       Юрген жил в однокомнатной квартире. Хельга быстро поднялась по ступенькам и неуверенно замялась около двери. Совладав с дрожью в руке, девушка позвонила. Раздался громкий собачий лай. Он был знакомым — таким грубоватым голосом обладал только поджарый доберман Гревс. Несмотря на породу, Гревс был очень добрым. Он постоянно сопровождал Хельгу, когда та только начала восстанавливаться после изнурительной лагерной голодовки и истязаний.       На пороге показался недовольно-удивлённый Юрген, который ещё не ложился — серо-зелёные галифе и белая рубашка всем своим видом говорили об этом. Увидев девушку, врач сразу изменился в лице и практически втащил её в квартиру. — Ты с ума сошла?! Комендантский час уже давно! — прошипел Шмидт, но тут же осёкся, увидев плачевное состояние возлюбленной. — Прости… — еле слышно прошептала Хельга, опустив голову, стараясь не встретиться взглядом. — Господи, что случилось? — уже взволновано спросил Юрген. Доберман поджал уши и заскулил, ткнувшись мордой в ногу Хельги. Девушка всхлипнула и не выдержала: прижалась к офицеру, вцепилась пальцами в рубашку и зарыдала. — Так, пойдём в комнату. Я заварю твой любимый чай. Только не плачь, ладно?       Юрген любил Злату. Она стала для него всем. Пускай сначала он всё же пытался видеть в ней подопытную, но внутри что-то щёлкнуло. Теперь же он был готов убить любого, кто посмеет её хоть пальцем тронуть. А больше всего он ненавидел её слёзы. Конечно, невозможно не привязаться к человеку, которого в течение полугода вытаскиваешь с того света. Злата практически умирала от истощения. Шмидт признавался себе, что поначалу хотел почувствовать себя богом, способным воскрешать людей, пытался быть тем самым «истинным арийцем» из листовок и речей партийного руководства. Не получилось. Сердце не могло ожесточиться, поэтому эксперименты над заключёнными проводил очень редко, в основном занимаясь лечением персонала лагеря. Первая встреча со Златой оставила неизгладимое впечатление и жгучее чувство вины: ещё совсем девочка оплакивала погибшую сестру. Потом… потом Злата стала маленьким котёнком, который доверился первому же человеку. Она призналась, что не верила в спасение и мечтала умереть, избавившись от страданий.       Юрген усадил Хельгу на кровать и пошёл на кухню, скомандовав Гревсу следить. Девушка потрепала пса между ушей и поджала под себя ноги, обхватив их руками. Доберман же ткнулся большим мокрым холодным носом ей в ладонь и внимательно начал наблюдать. Через минут шесть вернулся Шмидт и протянул девушке большую кружку с ароматным чаем. — Пей. Заварил твой любимый, — врач сел рядом и крепко обнял свою возлюбленную. — Спасибо, — знакомый вкус, объятия и тепло, разлившееся внутри, заставило успокоиться. Хельга знала, что всегда будет в безопасности рядом с Юргеном. — Рассказывай, что произошло. — Тот майор, которого ты осматривал… — Хельга собралась с духом и торопливо начала. — Майор Бауэр. Ты вообще плохо выглядела, как только его увидела. Ты раньше с ним встречалась. — Я его ненавижу! Он убил мою сестру! — уже воскликнула девушка, чуть не пролив чай на платье. Юрген покачал головой и поставил чашку на столик во избежание неприятностей. — Он не мог убить твою сестру… — перед глазами врача снова развернулась картина того жаркого майского дня. Стало тошно. — Я знаю. Я тебе как-то рассказывала о лейтенанте, которого расквартировали у нас в доме. Так вот, майор Бауэр он и есть. Если бы Ханка не влюбилась, ей не было так больно падать, и не было бы у неё разбитого сердца и потерянной надежды. Я сглупила и рассказала правду, показала номер. Я… я не могла… — Злата, — Юрген взял лицо девушки в свои ладони и поцеловал в лоб, — ты же знаешь, что я давно предлагаю избавиться от этого клейма. Сейчас самое время. Под новокаином будет не больно. — Заживать долго будет… — Я могу дать тебе отпуск на несколько дней. Нельзя тебе появляться с кровоточащей рукой, а тем более таскать вёдра. Злата, прошу, поверь мне. — Мне страшно, Юрген, — Хельга уткнулась ему в шею. — Всё будет хорошо, просто верь.

***

22 августа 1942 года, 03:48 по московскому времени       Утренняя безмятежность леса была безвозвратно утеряна. С трудом продираясь через колючие густые кусты и закрывая лицо руками, молодая девушка в драной гимнастёрке пыталась скрыться в спасительной глубине леса. Ткань противно прилипла к спине, которая была покрыта жуткими следами от побоев. Девушка надеялась наткнуться на партизанский отряд или хотя бы найти оружие. Она приказывала себе не останавливаться, несмотря на жгучую боль в ноге. Она не вернётся. Пару раз ветки задевали щёки, оставляя неглубокие царапины. Сердце больно билось о рёбра, готовое выпрыгнуть из груди. Ужасно сушило горло. Голос давно сел — нет ничего постыдного в криках, когда тебя допрашивают. Главное — не сдать своих.       Девушка спиной чувствовала, что по её следу спустили собак. Вот был бы здесь обрыв — можно было в последний раз полететь. Птицей быть хорошо: летишь куда захочешь, не задумываясь о проблемах. Ногу пронзила острая боль, отозвавшаяся звоном в ушах. Девушка вскрикнула и упала на колени. Ей хотелось лечь прямо здесь, но сила воли заставила продолжить беспорядочное бегство. Раненая лань, которую преследуют охотники. Живой они её не возьмут. Лучше уж умереть!       Неожиданно лес начал редеть. Показалась дорога. Инстинкт заставил девушку спрятаться за дерево: на дороге стоял патруль. Она в западне! Слышалась негромкая немецкая речь. За кустами можно было уловить цвет мундиров. «Они из Люфтваффе…» — медленно, практически по слогам прошептала девушка. Стараясь не хрустеть ветками, она начала подбираться ближе. Командир — темноволосый офицер в чёрной кожаной лётной куртке был чем-то недоволен, то и дело рыча на подчинённых и эмоционально жестикулируя руками. Какая встреча, Сокол…       Предательски подвернулась нога. Девушка с трудом подавила стон боли, но шум быстро донёсся до чуткого слуха немца. Он встрепенулся, едва заметным жестом приказал солдатам рассредоточиться. Это конец… Бежать некуда: лучше уж попасть в руки лётчика, чем в лапы костоломов. — Kommheraus! Segler, ichweiß, dassdudortbist! — приказ прозвучал резко, словно короткая автоматная очередь. Девушка зажмурилась. Он знает её — не назвал бы тогда «стрижом». Знание немецкого сильно выручило.       Решение пришло стремительно. Успокоив кричащий от безнадёжности рассудок, девушка глубоко вдохнула и, хромая и практически падая от внезапной усталости, начала выбираться сквозь колючие кусты. Увидев солдат с автоматами наизготовку, она подняла руки, чем вызвала улыбку у офицера. — Das ist die richtige Entscheidung. Ich möchte sagen, dass ich froh den würdig Feind auf dem Land treffen bin. — Чтоб ты сдох, — сквозь зубы процедила девушка, теряя сознание от боли и слабости. Ободранные локти значения уже не имели. В лучах восходящего солнца ярко блеснули серебряные птички на двух ярко-голубых петлицах. Офицер вздохнул и поднял бесчувственную девушку на руки, после быстро бросил солдатам: — Zum Hospital. Dringend. Mit Gestapo werde ich später durchsprechen.

***

22 августа 1942 года, 07:34 по московскому времени       Утро выдалось очень свежим и прохладным. По-осеннему прохладным. Лето потихоньку отступало, освобождая место осени. Густав с ужасом понимал, что скоро наступят холода, а с его бронхитом это будет той ещё пыткой. Прогулка от дома до работы была излюбленным утренним занятием разведчика. Она помогала ему собрать мысли воедино, составить примерный план на день.       Эрих о себе знать не давал. Оно и понятно — молодой разведчик слишком напуган и обескуражен собственным провалом. В Москву он вряд ли сообщит об инциденте. Ещё предателем станет. В комендатуре уже какой день творился сущий бардак и хаос — без твёрдой руки Вальтера в гестапо вообще ничего не получалось. Бедолага Генрих (а Густаву было искренне его жаль) третью неделю восстанавливает порядок, умудряясь ругаться с лётчиками.       Доблестные асы Люфтваффе сильно раздражали спокойного и уравновешенного Густава. Он ничего против их присутствия в городе не имел, но слышать о постоянных драках был не в силах. К тому же у него произошёл неприятный разговор с обер-лейтенантом Фальке, который положил ему на стол указание не только о тесном сотрудничестве Абвера и Люфтваффе, но и разрешение проводить собственные расследования, связанные с вражескими лётчиками: допросы, например.       Густав хорошо запомнил тот пренеприятнейший разговор: — Это распоряжение командующего флотом, — Йоханн надменно положил папку на стол. Густав недоверчиво открыл и нахмурился, погрузившись в чтение. От написанного волосы встали дыбом, а глаза округлились. Лётчиками давали даже больше свободы, чем гестапо! И ведь с рейхсмаршалом не поспоришь… — Обер-лейтенант… — тихо протянул разведчик, пребывая в некотором шоке. Грудь сотряс очередной приступ кашля. Лётчик слегка брезгливо сощурил глаза. — Скажите, а Люфтваффе, случайно, не может на себя взять подготовку агентуры и охрану территорий? — Это ваша забота, майор, — Йоханн приподнял густые брови. — Я хочу, чтобы все русские пилоты, которые оказались в гестапо, в вашей разведшколе или в шталаге, были переданы в ведомство Люфтваффе. — Может вам и ключи от разведшколы выдать? — зло съязвил разведчик. Лётчик нахмурился и сжал кулаки. — Если вам что-то не нравится, герр майор, то можете обратиться к адмиралу Канарису лично. Честь имею! — Йоханн щёлкнул каблуками и вышел.       Густав побарабанил пальцами по столу и взял телефон. В трубке раздался голос измотанного в конец Генриха: — Майор, что случилось? — Боюсь, у наших ведомств появилась одна большая проблема…       Густава до дрожи и скрипа зубов выводила из себя наглость Йоханна Фальке. Он был невыносим в своей гордости и уверенности в безнаказанности. Лётчик чем-то напоминал Альберта, тот тоже был грубоват и прямолинеен, но… но Фальке был наглым, что отнюдь не красило представителя элитных войск Рейха.       Из раздумий Густава вырвал собачий лай. Разведчик повернулся и увидел доктора Шмидта, который держал на поводке крупного поджарого добермана. У того из пасти капала слюна, а глаза были добрые-добрые. Пёс натягивал поводок, в намерении вырваться из стальной хватки хозяина и наброситься на разведчика. — А, доброе утро, майор! — Юрген улыбнулся, погладив добермана по загривку. — Вы не бойтесь, Гревс очень добрый и мухи не обидит. — А я и не боюсь, — холодно бросил Густав. Он нутром чувствовал, что встреча с врачом не случайна. — В таком случае позволите составить вам компанию? — Как вам будет угодно, — сухой жест.       Несколько минут шли молча. Доберман действительно оказался неагрессивным, в отличии от своего хозяина. — Майор, у меня есть очень серьёзный разговор, — чётко и жёстко начал Юрген, перехватив поводок. — Весь во внимании. — По поводу Хельги… — Не понимаю о чём вы, — улыбнулся разведчик и закашлялся. Антибиотики немного ослабляли симптомы и избавили от температуры. Он прекрасно понял, что разговор с Златой, ну или как она себя называла, Хельгой стал известен. — Не пытайтесь в очередной раз извернуться, майор, — ощущалось, что Шмидт сдерживает ярость. — Она пришла ко мне в двенадцатом часу ночи в истерике. Из-за вас. — Очень жаль, Хельга хорошая девушка… — Чёрт вас возьми, Густав! Вы понимаете, что заставили её вспомнить те события, которые она старалась забыть! Вы думаете, мне было тогда легко смотреть, как она сжимается в комок от любого моего движения?! Как она с недоверием смотрит на еду?! — Вы тот, кто спас её... — протянул разведчик. Внутри ничего не было: ни жалости, ни голоса совести, ни ростка былых чувств. Ничего не было. Пустота. Он переболел любовью будучи молодым лейтенантом. Какое же облегчение... Чувства — непозволительная роскошь и риск. Глупо. — Я не жалею об этом. Вам никогда не понять, насколько страшно видеть отчаяние в безопасности! Запомните хорошенько, майор: я не позволю, чтобы жизнь Хельги снова превратилась в ад. — Я даже ничего не собирался делать, — отстранённо пожал плечами Густав. — Вы знаете, а знание — угроза и оружие. Помните, что я в любой момент с лёгкостью вместо антибиотиков могу вам дать быстродействующий яд. — Угрозы нелогичны, герр доктор. Вы рискуете не меньше моего, — равнодушно ответил разведчик, но понимал, что отчасти врач был прав. Какой же будет скандал, если кто-то узнает про беглую узницу Аушвица, лечащую солдат. Пострадает и Злата, и её благородный возлюбленный. — Это не угроза, майор, а предупреждение, — с улыбкой холодно парировал Юрген. — Вы уж меня глубоко простите, но Гревс уже нагулялся, а мне пора на работу. Хорошего дня!       Густав, мрачно улыбаясь, смотрел вслед врачу, прожигая его спину взглядом. Разведчик был слишком мнительным и подозревал, что любое его движение в сторону Златы может быть воспринято как угроза. Тогда пиши пропало. Самый опасный человек — влюблённый человек. Надо быть настороже, может, и сыграет на руку когда-нибудь.

***

22 августа 1942 года, 08:12 по московскому времени — Эй, Вальтер, вставай давай! Ты посмотри, какая погода на улице! — радостно проорал Вильгельм, резко раздвинув шторы. Солнечный свет залил палату и окрасил стены в золотистый цвет. Вальтер что-то пробурчал не слишком приятное и накрылся с головой. Плечо противно заныло от неловкого движения. — Вильгельм, пошёл ты в задницу, — уже громко заявил следователь, пытаясь здоровой рукой удержать одеяло, которое медленно стягивал с него лётчик. — Тебе вообще лежать положено, вроде… — Ой, эти доктора — вечные перестраховщики! Я и после операций похуже на третий день бегал, — широко улыбнулся Вильгельм, пригладив золотистые волосы. Вальтер мрачно хмыкнул и, сутулясь, свесил ноги с койки. Вечный оптимизм и неуёмная жажда деятельности соседа по палате выводили его из себя. — Великолепно, — мрачно съязвил следователь, — я начинаю понимать твоего напарника. Я бы тебя прибил на второй день совместной службы. — Расценю это как комплимент. Йоханн умудрился в первую же увольнительную напиться в стельку, а я за ним увязался, — ещё шире улыбнулся лётчик. Его абсолютно не задевала грубость или язвительность со стороны окружающих. Он не был злым или жестоким человеком, даже редко упоминал своё происхождение. — Дай угадаю, закончилось всё дракой? — Что ты постоянно намекаешь? Моим ребятам отдых нужен! Мы практически год сражались! — Отдыхать можно культурно. Клуб на что? — Вальтер был непреклонен. Мало того, что он плохо спал ночью из-за боли, так ещё разбудили. — И не говори, что это неинтересно. — Это ску-у-учно, — протянул Вильгельм, всё же перестав летать по палате и плюхнувшись рядом с Вальтером. — А пить шнапс с комендантом нормально, да? — диалог всё больше начинал походить на дружескую перепалку. — Курт мой друг детства! — огрызнулся лётчик. — А у тебя друзья небось в Берлине на тёплых местечках? — Да нет у меня их, — помрачнел Вальтер, поправляя перевязь. Вильгельм был слишком говорливым и даже умудрялся вытащить то, от чего следователь уже давно отгородился и пытался забыть — от юности. — Все погибли? — И да, и нет, — Вальтер замолчал, но бурлящий поток горечи развязал язык. — Я рос, как бы сказать, не в благополучной семье. В шестнадцать лет был гордым одиночкой и познакомился с ровесником, Франко. Мы быстро подружились и стали не разлей вода: вместе играли, учились, вступили в НСДАП и пошли служить в СС. Поначалу всё было точь-в-точь речи фюрера: сотни молодых ребят маршируют по улицам с факелами, поют песни… Погромы только раззадоривали юношеские мечты о великом. Началась Польская кампания, пала Варшава. Меня и Франко, как сотрудников Четвёртого управления, направили в одну из самых первых комиссий по гетто и лагерям, — горькая усмешка. — Знаешь, громить еврейское магазины и дома гораздо проще, чем выстрелить в голову какой-то женщине с двумя детьми. — Не думай, что я не понимаю, — Вильгельм поджал губы. — Один раз моей эскадрилье было приказано уничтожить эшелон. Мы думали, что там будут солдаты, но прочь от горящих вагонов бежали гражданские. Я приказал открыть огонь. По возвращении, чтобы заглушить совесть, пришлось уйти в запой на три дня. — После каждой массовой казни или инспекции Франко напивался в стельку, мучался на следующий день похмельем. Я привык к этому быстрее — хоть что-то полезное дал мне отчим. Мерзкий человек был, а может, и жив ещё. Я старался больше времени проводить рядом с Франко, потому что боялся, как бы он чего не натворил. Однажды мне пришлось уехать на два дня. Когда я вернулся, то меня на пороге встретил Франко абсолютно трезвый и сказал: «Чудовища! Мы не достойны называть себя высшей расой, Вальтер. Мы должны ответить за свои чудовищные поступки», — а потом раскусил ампулу с цианидом. Вот так я потерял единственного друга. — Сожалею. Ты так спокойно об этом говоришь, словно о погоде, — на этих словах, не обращая внимания на ноющую боль, Вальтер резко встал и подошёл к окну. В парке было безлюдно, утро всё же. Следователь прислонился лбом к стеклу и закрыл глаза. Конечно, он говорит абсолютно спокойно. Сколько бессонных ночей он провёл, стараясь забыть слова Франко, его взгляд? Его смерть стала ещё одним и последним ударом, после которого Вальтер навсегда закрылся для чувств. Привязанность — западня, из которой не выбраться.       Тяжёлую, гнетущую тишину прервал уверенный ровный стук в дверь. В палату зашла Элизабет: всегда аккуратная, опрятная. Она была невероятно красивой, когда улыбалась. Девушка обвела взглядом и поставила жестяной поднос на тумбочку. — Вы тут не подрались случайно? — Лизе очень не понравился вид Вальтера. Возможно, боль его доконала, но в глубине взгляда сквозило… Отчаяние? — Нет-нет, что вы фройляйн! — Вильгельм широко улыбнулся. Девушка покачала головой: лётчик раздражал её неимоверно. Она слышала от всё той же телефонистки Греты, что доблестные асы Люфтваффе большие бабники, но в них есть своё очарование. — Вильгельм, вам вообще прописан постельный режим, а вы тут скачете! — строго сказала Лиза. Со стороны Вальтера раздался тихий смешок. Разговор с лётчиком выбил его из колеи, он опять почувствовал себя беспомощным и одиноким мальчишкой. — Элиз, ему скучно. Я слишком занудный сосед, — немного отрешённо ответил следователь. — Но-но, Вальтер, не прибедняйся! — широко улыбнулся Вильгельм, явно наслаждаясь обществом Лизы. Она покачала головой. — Я бы ответил, но при девушке не хочу, — учтиво парировал Вальтер, поморщившись. — Какой ты сразу культурный! — лётчик скривился, когда девушка начала обрабатывать йодом только начавший рубцеваться шрам внизу живота. — Вальтер, я говорила с доктором Шмидтом, — сказала Лиза, ласково улыбнувшись, — вам уже можно выходить на улицу. Но пока ненадолго, разумеется! — Не прошло и года! — радостно откликнулся следователь. — Значит, я всё же действительно иду на поправку!       В госпитальном парке росли раскидистые липы. В лёгкие пробрался чистый свежий воздух, выбивая противный больничный запах. Вальтер зажмурился, с наслаждением подставил лицо лучам августовского солнца и улыбнулся. Лиза вздохнула и покрутила в пальцах желтоватый лист, похожий на сердце, какое рисуют влюблённые на оконных стёклах. Ещё одно поручение Шмидта: ходить за выздоравливающим Вальтером. Девушка только кивнула и сказала, что всё сделает. Внутри скреблись противоречия. Лизе было противно находиться рядом с ним, но в то же время ей хотелось ему помочь. — Я с этим вашим постельным режимом забыл, что такое свежий воздух и что такое прогулка, — Вальтеру удалось непринуждённо начать разговор. Его тяготило молчание. — Ничего, потом доктор Шмидт отправит вас в отпуск на две-три недельки, после выписки, разумеется, — отвлечённо ответила девушка, всматриваясь в глубину аллеи. Она выдохнула, когда заметила Эриха.       Послышался радостный заливистый собачий лай. Дворняжка стремительно подбежала к Вальтеру и начала пытаться прыгнуть повыше, чтобы хоть лизнуть ладонь. Следователь улыбнулся и присел, потрепав собаку промеж ушей. — Герда, девочка моя! Да-да-да, я тоже очень рад тебя видеть, — на мгновение Лизе показалось, что перед ней не хладнокровный офицер гестапо, а живой человек, который счастлив увидеть свою собаку после двухнедельной разлуки. Вальтер был счастлив, по-настоящему. Он давно забыл это волнующее и приятное ощущение где-то в глубине души. «— Эй, привет! — тринадцатилетний мальчишка с неровно постриженными светло-русыми волосами осторожно протянул белой с чёрным пятном на правом ухе дворняге свою ладонь с двумя маленькими кусочками мяса, которые ему удалось утащить со стола во время обеда. Собака наклонила голову и опасливо подошла. — Не бойся, я тебя не трону.       Дворняга ещё немного подумала и съела угощение, а мальчик осторожно погладил её по голове. Собака была лохматой, кое-где шерсть свалялась и висела колтунами. Дворняга благодарно лизнула ладонь и ткнулась носом в колени мальчика, на которых красовались синяки и ссадины различной степени давности. Руки были очень худыми и бледными, настолько, что вены хорошо просматривались. Тоже в синяках. Он улыбнулся. — Вальтер! Вальтер! — послышался испуганно-недовольный окрик тётушки. — Отойди от неё! Она наверняка блохастая и может тебя покусать! — Тётушка Маргарет, — попытался вяло оправдаться мальчишка, с грустью посмотрев в печальные глаза дворняжки, — она не кусается, она хорошая! — Вальтер, пошли домой! — строго отрезала женщина, рывком потянув его за собой. — Тебе не семь лет, чтобы валять дурака!»       Вскоре подошёл и Эрих, который, как положено, козырнул и щёлкнул каблуками. — А, привет, Эрих. Надеюсь, Герда вела себя хорошо? — на последнем слове дворняжка тихо заскулила и стыдливо отвела глаза. — Ясно, не очень. — Герр штурмбаннфюрер, всё нормально, — попытался отшутиться Эрих. — Она только сгрызла мой ремень в первый день, попробовала на зуб ножки всех стульев. Это нормально. Правда, есть отказывалась. Очень переживала. — Дрессировать тебя, Герда, надо… — ласково сказал Вальтер, играя с хвостом своей любимицы, который вилял из стороны в сторону. — Вот выпишут меня — займусь тобой вплотную.       Лиза улыбнулась, наблюдая за Вальтером и его дурачествами. Дворняжка рычала и игриво покусывала его ладонь. Сейчас он был обычным человеком, а не беспощадным эсэсовцем. Его не беспокоила рука, хотя должна была — обезболивающие он всё так же отказывался принимать. И всё же, даже сейчас в его взгляде порой сквозила тоска. Лиза не могла понять из-за чего.       «Прошло три месяца. Кай, такое имя придумал мальчик своему новому и единственному другу, всегда сопровождал Вальтера. Мысли попросить забрать Кая домой мальчик даже не допускал — ничем хорошим для них обоих это не обернётся. Отчим и так поднимал на него руку за малейшую провинность. Вальтер гулял украдкой, снова и снова сбегая из дому, чтобы провести побольше времени со своим другом. Он всегда приносил и делился с Каем своей скудной едой — кормили на редкость паршиво.       Кай всегда встречал заливистым лаем, радовался каждой встрече, каждому приходу Вальтера. Мальчик тоже был счастлив. У него появился верный друг. — На, ешь, — мальчишка улыбнулся, погладил дворнягу по носу и положил на остатки от солдатской алюминиевой миски кусочки колбасы. Кай благодарно тявкнул и с упоением набросился на угощение.       Мальчик улыбнулся и прислонился к стволу старой плакучей ивы, одиноко росшей около затянутого ряской пруда. Доев остатки, Кай положил лохматую голову Вальтеру на колени, требуя, чтобы его погладили. Время текло так быстро и незаметно, что мальчик совсем потерял ему счёт. Тонкие пальцы зарылись в мягкую расчёсанную шерсть, а пёс утробно рычал, будто просил Вальтера оставаться с ним как можно дольше. В его взгляде в какой-то момент появилась мольба о помощи.       На следующий день Кай не пришёл. Вальтер тщетно искал его по всей округе, пока в какой-то подворотне не нашёл пса мёртвым. Мальчик подлетел к нему, не в силах поверить в произошедшее. На глаза навернулись слёзы. — Кай, вернись… — А я ведь тебя предупреждал! — как гром среди ясного неба, раздался ненавистный голос отчима. — Одного выродка я с трудом терплю, а вот двоих — уж извини. Говори спасибо, что я, узнав об этой псине, не вышвырнул тебя вместе с ней. — Зачем?! — да, в голосе звенели слёзы, но взгляд был полон ненависти и презрения. — Хватит устраивать сцену. Дома с тобой разберусь.»       Жутко заболел затылок, словно от очередного подзатыльника. С трудом Вальтер совладал с внезапными воспоминаниями. Собака, заметив замешательство хозяина, ткнулась носом ему в руку. Он вздрогнул и улыбнулся. Получилось наверняка ужасно, раз Лиза нахмурилась и скрестила руки на груди. Неужели она заподозрила, заметила минутную слабость? — Я понимаю, что хочется ещё пообщаться, но скоро завтрак. Доктор Шмидт ещё не говорил, но с сегодняшнего дня он назначил восстановительные процедуры, — строго сказала девушка. Ей очень не понравилось второе «остолбенение» Вальтера, словно он на каждый радостный и счастливый момент вспоминает что-то ужасное, и эмоции захлёстывают, уводят от реальности. — Кто я такой, чтобы спорить с врачом? — Вальтер в очередной раз попытался разрядить обстановку, но осёкся. — Эрих, последишь за Гердой до моей выписки? — Конечно, герр штурмбаннфюрер, — кивнул водитель, подзывая к себе дворняжку. — Хорошего дня!       Стоило Эриху скрыться из вида, как Лиза с силой схватила Вальтера за рубашку и потянула за собой. Чувствовалось, что она была в плохо скрываемом бешенстве. Было невыносимо топтаться вокруг да около разгадки и признания несносного немца в своих кошмарах. Лиза хотела ему помочь справиться, как бы ни парадоксально это не звучало. В ней снова победила скромная и добросердечная медсестра, а не уверенная и гордая комсомолка. Она снова запуталась в себе: чем больше Вальтер находился в госпитале, тем меньше оставалось в сердце злости и ненависти. Её тянуло к нему. Лиза не была уверена, что это: простое желание помочь или нечто большее? Этого «нечто большего» быть просто не может! Это невозможно!       Вальтер шёл молча. Что он мог сказать? Что всё нормально, это пройдёт? Глупые отговорки, какие часто он говорил с разбитой губой или лбом, пытаясь успокоить плачущую тётушку. В такие моменты было особенно обидно, что не может тринадцатилетний паренёк сам прокормить и защитить себя. Лучше бы он провёл это время в приюте, был сиротой.       В процедурной жутко воняло хлоркой и спиртом. Вальтер сделал вид, что разглядывание склянок с лекарствами — самое интересное занятие. Заперев белую дверь, Лиза встала около неё и зло выплюнула: — Вальтер, сядь! Что, твою ж мать, это было?! — Не понимаю, о чём ты говоришь, — лениво растягивая гласные ответил следователь, присев на кушетку. Он в жизни не видел Лизу настолько разозлённой: в карих глазах плескалось пламя, губы побелели и были сжаты в тонкую, едва заметную линию. — Не придуривайся! Я второй раз замечаю за тобой такое. Ты словно выпал из реальности на пару мгновений! Что с тобой произошло? — девушка не выдержала, села рядом с ним на кушетку и аккуратно сжала его пальцы. — Пойми, сейчас я тебе не враг. Я хочу помочь!       Вальтер промолчал. Он не знал, что ответить, что рассказать. Он потерялся. Внутри гулял сквозняк, а стальной стержень стремительно ржавел и начинал скрипеть. Скрип отдавался болью в сердце. Следователь вздрогнул, когда тёплые пальцы девушки коснулись его ладони. Всё повторяется, как во сне. Может, стоит открыться? Что он теряет? Элизабет видела его и в более худшем состоянии. Она видела его беззащитным. — Ответ «призраки прошлого» не устроит? — Издеваешься? Впрочем, тебе не привыкать врать и издеваться. — Я хоть не хочу цианидом отравиться, — мрачно заметил Вальтер. Девушка подавилась воздухом от такого заявления. — Ты хотя бы понимаешь, что у тебя посттравматический синдром с паническими атаками? Тебя легко комиссуют! Пока об этом знаю только я, так что расскажешь о причине — умолчу и спишу всё на мигрень.       Удар ниже пояса. И всё же Вальтер с удовлетворением отметил, что напуганная канарейка превратилась в твёрдую и властную ласточку. Видимо, Марта научила её хитростям и уловкам, в их числе и шантажу. Всю историю она не услышит, но маленький кусочек должен удовлетворить любопытство. — Если честно, не понимаю с чего начать, — Вальтер поджал губы и постарался не смотреть на девушку, чтобы не увидеть сострадания и жалости. Это давно в прошлом. — В тринадцать лет я был довольно замкнутым и нелюдимым. Я ни с кем не дружил, боясь очередного скандала или побоев, что ещё хуже, от отчима. Однажды я прикормил пса, дворнягу. Кай отличался белой шерстью и чёрным правым висячим ухом. Каждый день я убегал из дома и сидел вместе с ним под старой ивой около пруда. В те немногочисленные минуты я был счастлив. Кай — единственный, кто меня не бросил. — И что было дальше? — Лиза аккуратно дотронулась ладонью до щеки Вальтера. Нутром она понимала, что история закончилась очень печально. Сколько же секретов и тайн он хранит… — В один прекрасный солнечный день Кай не пришёл на привычное место. Я побежал его искать и нашёл в какой-то подворотне, мёртвого. Отчим отравил его крысиным ядом. Дома, конечно же, ждала взбучка, после которой я провалялся месяц с сотрясением. Отчим со всей силы швырнул меня, и я сильно расшиб лоб о тумбочку. Шрам ты видела. — Зря я, конечно, так на тебя надавила. Такое любому захочется поскорее забыть. — Ерунда, это давно в прошлом. Просто, играя сегодня с Гердой, я внезапно вспомнил Кая, — тихо сказал Вальтер и протёр тыльной стороной запястья глаза, пытаясь убрать скопившуюся влагу. — Вальтер, давай договоримся так: пока ты лежишь в госпитале, да и потом, если у тебя подобное будет повторяться, то ты сразу рассказываешь об этом мне. Я выслушаю. Пойми, тебе же легче станет.       Лиза искренне предлагала помощь, но на задворках сознания голос твердил о возможности получше узнать следователя. Сама мысль о помощи своему врагу была абсурдной, но она и так давно живёт в абсурде, где у всех есть свои секреты. В основном это были жуткие тайны, от которых все только страдали и мечтали избавиться навечно: Вальтер с жестокостью в юности, Густав с его загубленной любовью, Хельга с лагерным номером на руке — они мучаются сейчас, когда неожиданно вскрылась правда. Вот и Вальтеру пришлось признаться в своей слабости. — Хорошо. Работа помогает забыться, а по вечерам я обычно отрубаюсь и сплю без задних ног.       В дверь постучали. Раздался строгий голос старшей сестры: — Элизабет! Элизабет! Я понимаю, что физиотерапия вещь нужная, но доктору Шмидту нужна твоя помощь. — Сейчас иду, фрау Софи! — откликнулась девушка. Она сразу встрепенулась. — Элиз… — тихо прошептал Вальтер, наблюдая за девушкой, которая направилась к двери. Он встал и подошёл практически к ней вплотную. — Вальтер? Ты что-то хотел?       Лиза замерла. Она чувствовала, как бьётся её сердце. Она давно не была так близка с Вальтером. В его всё ещё лихорадочно-болезненном взгляде сквозила безмолвная просьба, словно где-то там остался маленький мальчик, который горько и тяжело переживал смерть любимой собаки. Перед ней стоял другой Вальтер: потерявшийся, одинокий. Он тянулся к ней, словно мотылёк к огоньку свечи, в поисках надежды и утешения.       Неловким движением Лиза коснулась его щеки. Ей на хрупкое мгновение захотелось крепко-крепко обнять Вальтера. Ведь в её сердце тоже сквозила пустота. Ей всегда холодно и одиноко среди врагов, пусть они и добры к ней.       Вальтер хотел прижать Лизу к себе и никогда не отпускать, хотел хоть на миг стать кому-то нужным, вдохнуть аромат духов, что беспрестанно напоминал ему о маме, коснуться нежной кожи. Убежать. Спрятаться. — Элиз... — тихо прошептал Вальтер. Лиза со слезами на глазах от внутренней режущей на куски боли хотела ответить, но не смогла. Левую щёку обожгло. «—Ты здесь никому не нужна в качестве пленницы. — Мне очень жаль тебя портить. — Красивые руки. Зачем ты их покалечила? — Какая ты слабая. — Прошу, хватит…» Тот голос. Ухмылка. Взгляд, полный похоти и ужасающего удовольствия. Холод наручников и пробирающий до костей смех...       Лиза отшатнулась, словно от хлёсткой пощёчины. В её глазах сквозил страх. Это проклятая ошибка! Чушь! Сердце колотилось стремительно и отдавалось звоном в ушах. Он ведь пытал и издевался над ней. Она для него простая вещь. Он монстр! — Элизабет! — ещё раз недовольно крикнула фрау Софи. Девушка кинулась к двери, оставив Вальтера, замершего в растерянности. — Мне нужно идти, — едва слышно пролепетала Лиза и с едва слышным «прости» вылетела в коридор. Она собрала всю волю в кулак, чтобы не разрыдаться от отчаянья и страха. Не сейчас.

Она не может его любить.

— Ну, где ты носишься?! — гневно воскликнула старшая сестра, уперев руки в бока. Лиза виновато потупила взгляд. — Впрочем, сейчас это неважно.       В середине коридора стоял Йоханн с презрительно-брезгливой ухмылочкой и держал на руках девушку в порванной кое-где гимнастёрке. Лиза быстро посмотрела на петлицы и охнула — они были голубыми! Девушка была лётчицей! Выглядела она неважно: кровоподтёки на лице и руках, гематомы, и левая голень была перевязана какой-то грязной тряпкой. Видно, бедняжка прямиком из гестапо. Чёрные длинные волосы растрепались и спутались, где-то застряли ветки. — Очередной подарочек, — хмыкнула Лиза. Лётчик пожал плечами. — Так получилось, фройляйн. Вы займётесь ею? Мне она нужна живая и в состоянии летать. — Конечно, — кивнула девушка, указывая на процедурную. — Отнесите её туда, а сами можете навестить своего командира.       Деньки предстояли отнюдь нелёгкие.