Дистанция

Это утро не успевает толком начаться, но Осаму уже чувствует, что оно пройдет утомительно. Он совершенно не выспался. Веки открыть не то, что тяжело — сделать это банально больно, поэтому он не спешит. В конце концов чего он не видел в этом мире? Мерзкого лица Накахары, спящего на соседней подушке? Ладно уж, лицо у него как раз не мерзкое, а вот всë остальное и правда как из помойного ведра вытащили. Осаму зол на него. Этим утром почему-то даже сильнее, чем вчера вечером. Чуя всë испортил. Он окончательно разрушил свои отношения с тем недо-Дазаем. Теперь вернуться будет сложнее. Осаму понимает, что пора подняться, да только вот чужие руки на талии сделать это мешают. Дазай аккуратно поднимает расслабленную ладонь с подушки и опускает к своему туловищу, нащупывая там наглым образом расположенную руку Накахары. Этот подлец посмел домогаться до него во сне? Очередной прилив раздражения накатывает моментально, Дазай сжимает ладонь в кулак и изо всех имеющихся в нем сил бьёт по предплечью Чуи. Сзади слышится громкий сонный вздох, боль от удара наконец пробивает Чую, он отдергивает руку и распахивает глаза. — Твою мать, Дазай! Что за выходки? — шипит он где-то над ухом Осаму, а тот ловко выскальзывает из-под общего одеяла, но тут же утягивает его за собой, оставляя Чую мерзнуть. — Потому что не нужно руки распускать, «манипулятор» безмозглый. Если бы ты вчера не наговорил ерунды, меня бы тут уже не… — Осаму замолкает, встречаясь с удивленным взглядом Чуи. Голубые глаза, вялые и покрасневшие после сна, пристально смотрят на Осаму. Дазай медленно осматривает взлохмаченные рыжие волосы, раскиданные по веснушчатым плечам, и не верит, что действительно сегодня проснулся. Ударная сила оставила пульсирующую боль и в запястье Дазая, он точно не спит. Ему не мерещится. Накахара же слабо соображает, что произошло. Осаму, который сидит перед ним, изменился за эту ночь. Белые пряди исчезли, а глаза потемнели. На мгновение сердце замирает, а в голову закрадываются тревожные мысли о том, что они не успели — прежнего Дазая не вернуть, а процесс завершëн, но Чуя быстро успокаивает себя, понимая, что изменения шли немного в другую сторону. Молчание затягивается, Осаму наконец-то слабо улыбается и приближается к Чуе, мягко оплетая его руку тонкими пальцами. — Болит? Давай поцелую и подую. У собачки боли, у кошечки боли, а у Чуи… — Осаму наклоняется еще ближе, чтобы поцеловать предплечье парня, но Накахара мгновенно вырывает руку из ладоней Дазая, чтобы крепко обнять его. Сомнений не остается — тот страшный сон наконец закончился. Не сказать, что компания другого Дазая была плоха, но как же Чуя соскучился по выходкам своего любовника. Осаму вдыхает запах чужих волос, крепко обнимая Чую в ответ. Почему-то никто из них не решается озвучить те мысли, которые роятся в голове каждого. Чувствуя тепло тел друг друга, они сидят в объятиях еще какое-то время, медленно дыша, чтобы еще раз переосмыслить все, что случилось. Немыслимо. Накахара касается чужих бинтов, скользя ладонями по спине Осаму, вдыхает его запах и хочет стать еще ближе, хотя это практически невозможно. Разве что сдавить парня в объятиях до треска костей. Дазай и правда здесь, рядом. — Я соскучился, — все-таки первым тишину нарушает Чуя. Дазай нехотя отстраняется, проводя ладонью по рыжим вьющимся волосам. Он так давно хотел к ним прикоснуться. — Правда соскучился? — с иронией Осаму приподнимает бровь, а Чуя, предчувствуя очередную глупую шутку, заранее улыбается. — По тому, как крепко ты «меня» обнимал, мне кажется, тебе и с другим Дазаем было не скучно, — саркастично подмечает Осаму, ожидая, что Чуя закатит глаза, назовет его дураком и, может быть, даже болезненно ударит локтем куда-нибудь в бок, чтобы Осаму больше не смел так шутить. Только вот ничего из этого не происходит. Чуя молча смотрит на Дазая, а слабая улыбка на его губах сперва становится натянутой, а затем и вовсе сползает с лица. Взгляд таких любимых светлых глаз растерянно бегает от встречного взгляда Осаму, останавливаясь то на его бровях, то на волосах или даже на подбородке. Чуя не умеет врать. И эта мелочь, сказанная Дазаем не всерьёз, будит в нем ту бурю чувств, подавленную не так давно. Вина, злость, разочарование, тоска и глубокая обида, вероятно, на самого себя — все это заставляет Накахару окончательно отвести взгляд. — Кажется, есть что-то, что тебе следует сказать прямо сейчас, да? — голос Осаму звучит неожиданно холодно, и это ощущается больнее ножа под ребрами. Чуя зажато кивает. Разумеется, Осаму не дурак, а Накахара не только во вранье плох, но и в контроле выражений своего лица. А Осаму, как и всегда, проницателен. Смешит даже мысль о том, что Чуя предполагал, будто Дазай не узнает о том, что случилось. Впрочем, Накахара бы все равно не смог долго молчать. Рано или поздно чувство отвращения к болоту из лжи вынудило бы Чую сознаться. — Я был пьян, — первое желание, разумеется, — оправдаться. Так инфантильно и по-детски, что Чуе становится до глупого стыдно. — То есть, нет, прости, это тут вообще не причем… — Накахара поспешно машет руками и качает головой, судорожно соображая, что он должен сказать дальше. Осаму выглядит все также холодно. Хотя за терзаниями Чуи наблюдать забавно — суровый мафиози сегодня ведет себя, как провинившийся ребенок. — Я даже толком не помню, что такого случилось в тот вечер. Мы просто… Мы переспали с ним, — Чуя выдыхает последние слова, а сердце начинает биться быстрее. Осаму молчит, а это хуже любой пытки, крика или удара. Это вынуждает Накахару продолжить говорить, лишь бы не слушать его молчаливое осуждение. — Прости, хотя такое, наверное, не прощают, но я, понимаешь… он был так… — Чуя дрожащей рукой проводит по одеялу, чувствуя, что начинает нервничать сильнее. О чем он только думал. Все его тысячу раз прокрученные в голове оправдания и обвинения самого себя и рядом не стоят с тем, что он испытывает сейчас. Дышать становится тяжелее от мысли, что это их последний с Дазаем разговор. Осаму вряд ли решит, что им стоит продолжать эти отношения. Они никогда не были идеальны, а после предательства Чуи — они окончательно развалятся. Неудивительно, если он прямо сейчас встанет и соберет вещи, чтобы уйти. Буквально за минуту в голове плодится столько сценариев с самой плохой концовкой, что в висках скапливается неприятная боль. Ну надо же, Осаму было достаточно всего одной фразы, чтобы Чуя занервничал с такой силой. — «Он был так похож на тебя»? — Дазай спокойно заканчивает чужую реплику, а Чуя только и может, что кивнуть. — Это не оправдывает меня, — Чуя медленно выдыхает, останавливая накатившую истерику. Не Накахара сейчас жертва, поэтому он запрещает себе выглядеть так жалко. За свои поступки, даже самые отвратительные и необдуманные, нужно уметь отвечать. И все-таки Чуя не теряет надежды на то, что все может закончиться не так радикально. Они ведь так долго шли к этим отношениям. Как можно разрушить их на такой неприятной ноте? Верность значит для Чуи многое, он никогда бы и подумать не мог, что в такой ситуации займет роль того, кто должен молить о прощении. — Послушай, Дазай, если я могу что-то сделать для тебя, чтобы всё исправить, то я сделаю. Всë, чтобы ты меня простил или хотя бы не ненавидел, — ему хватает храбрости посмотреть в глаза Осаму. Но ровно до того момента, как он получает ответ: — Хочешь, чтобы я сам придумал, как тебе исправить это? Да ты мастер перевешивать ответственность за свои поступки на других. Чуе кажется, что в нём что-то трескается после этих слов. Разбивается окончательно. Он приоткрывает рот, чтобы сказать хоть что-то в свою защиту, но не получается. Молча смотря на Дазая, он чувствует, как своими же руками выкладывает между ними огромную стену из тяжёлых камней. И если до этого она росла постепенно, кирпичик за кирпичиком, то прямо сейчас в пространство, разделяющее их, обрушилась пара тонн этих несчастных булыжников, формируя некрасивую кучу. — Совсем… Не так… — к глазам подступают слезы, Чуе кажется, что от отчаяния и ненависти к себе он перестаёт замечать всë, что его окружает, желая исчезнуть, вернуться во времени, не делать ничего, что могло бы так сильно повлиять на реальность сейчас. Осаму медленно выдыхает, понимая, что довел Чую до крайности. Хотя, тут как посмотреть. Накахара сам себя довел, накручивая. И если не остановить его прямо сейчас — доведёт до чего-то необратимо ужасного. Дазай аккуратно берёт его дрожащие от напряжения ладони в свои руки, а затем опускает голову, уперевшись своим лбом в лоб Накахары. — Чуя… Хорошо, я выслушал тебя. А теперь ты выслушай меня. Раз уж у нас сегодня день откровений и мы хотим быть друг с другом честными… Чуя поднимает на Дазая взгляд и, хоть из-за ракурса Осаму и похож на рыбу, Накахара слушает его максимально серьёзно и внимательно. Неважно, что скажет Дазай. Пусть хоть признается в том, что во время их отношений спал со всеми девушками мафии — неважно, Чуя все простит. Пусть только Осаму сочтет это равноценным и простит Чую в ответ. Такие мысли на минуту отрезвляют, а Чуя слабо хмурится. Нет, бред какой-то. Чуя ему только раз изменил, да и то практически с самим же Дазаем. Боже, если Осаму переспал с секретаршей Огая или кем-то из отдела кадров, Чуя сам его пошлёт. Противоречия так и мечутся в голове парня, Чуя невольно начинает дышать чаще, сильнее сжимая ладони Осаму. Почему этот придурок медлит? — Ты помнишь, на Рождество Мори поручил своему секретарю раздать нам по небольшой коробочке конфет? — все-таки начинает своë чистосердечное Дазай, а у Чуи даже желудок сворачивается в трубочку. Все-таки секретарша… — Помню… — сдавленно выдыхает он. На его лице снова отражаются все смятения, догадки и переживания. Дазаю хочется издать тихий смешок, но он остается серьезным. — Твои конфеты тогда еще пропали куда-то. — Их съела Элис, — Чуя хмурится, не понимая, зачем Осаму тянет. Почему не скажет сразу, зачем эти бесполезные отступления? — Ну вот… Это была не Элис, — Осаму наигранно тяжело вздыхает. — Что? — еще немного и Накахара ударит Осаму. Что за бред он несёт? — Это я их съел, Чуя. Твои конфеты. Вот в чем я хотел тебе признаться. Теперь мне легче, — Дазай улыбается, отстраняясь от лица Чуи. Накахара выглядит ужасно смешно: глаза широко раскрыты, в них читается столько непонимания и отчаяния, лицо краснеет и бледнеет одновременно. Накахара постепенно приходит в себя, растерянно бегая взглядом по лицу Осаму, смысл слов все никак не хочет утрамбовываться, Чуя просто не верит, что всë только что произошедшее — очередная забава для Дазая. Неужели он с самого начала просто издевался? — Я тебя ненавижу, — слезы всё-таки начинают течь из глаз, Накахара уже даже не понимает их истинной причины — он просто позволяет выйти с ними всему, что в нём накопилось за это это время. — Я ненавижу тебя, Дазай! — чем мокрее становится лицо Чуи, тем меньше напряжения остается в его теле. Осаму хмыкает и вовремя обнимает его, не позволяя Накахаре опомниться окончательно и врезать Дазаю за этот небольшой спектакль. — Ну же, Чуя, ты же не думал, что я прощу тебя, совсем-совсем не утолив жажду мести? Как тебе эта эмоциональная встряска? Я все-таки садист, — чувствуя, как намокают бинты от чужих слез, Осаму опускает голову на макушку Чуи. — Выходит, мы не расстанемся? — голос Накахары звучит отдаленно из-за того, что он продолжает жаться к Осаму после этой моральной пытки. — Я не просто так потратил столько сил на возвращение сюда, чтобы теперь тебя бросить. Может быть, мы никогда не обсуждали высокоморальность наших отношений, но… Тебе не кажется, что два мафиози, живущих обратной стороной моральных норм, могут себе позволить простить измену партнера с каким-то там собственным двойником? Я понимаю, что мы с ним две противоположности одной личности, но я сомневаюсь, что, пока вы трахались, у тебя встал не на его тело, идентичное моему, а на его личное мнение касательно последней прочитанной книги. Чуя постепенно переваривает услышанное, пытаясь понять, к чему вообще клонит Дазай. — Боже, — он тихо и даже как-то болезненно посмеивается, — ты отвратителен. Свëл весь секс к механическому трению тел друг о друга. — Я тут тебя оправдать пытаюсь, вообще-то. Или сейчас начнёшь спорить и доказывать мне, что ты захотел его от великой любви, нежности и возвышенной духовности? Я обижусь, — Осаму устало трется подбородком о его волосы. — Нет, я не настолько моралист, — Чуя истощен и, если честно, вообще уже не желает думать или говорить об этой ситуации. Спорить себе во вред тем более. Хочется просто обнимать Дазая и осознавать, что он любит его всё также сильно. — Но ты сказал, что мы, будучи мафиози, можем позволить себе такое, грубо говоря… Меня пугает твое мнение по этому поводу, — но не озвучить свои тревоги Накахара просто не может. — Собрался подозревать меня в том, что я пойду налево? — Дазай мягко улыбается, но, так как Чуя молчит в ответ, понимает, что теперь его черёд оправдываться. — Я старался очень красиво объяснить тебе, что мои ценности не так… Не так закованы в рамки правильности, поэтому сейчас я способен сделать вид, что ничего не было. Это не значит, что я хочу поступить также. — Выходит, нам больше никогда не придётся возвращаться к этому неприятному разговору? — на мгновение Чуя прекращает дышать. Ему кажется, что прямо сейчас решается целая судьба их дальнейшей жизни. — Выходит, никогда, — решительно кивает Осаму, и Чуе становится наконец-то совершенно спокойно. Дазай вернулся. И теперь он снова рядом. — Кстати, Чуя… — Осаму наклоняется к уху парня, переходя на хриплый шепот. У Чуи от этого бегут приятные мурашки по спине. — Нам нужно завести кота. — Что? Сегодняшнее утро и правда выдалось утомительным, как и предполагал Осаму. Любопытно, но Чуя и Дазай уже успели перешагнуть через черту недопонимания и даже смогли вместе отправиться завтракать, но вот где-то за границей этой реальности, лëжа в теплой постели, беловолосый юноша, чей сон сегодня был ужасно беспокоен, только-только открывает глаза.