По ту сторону зеркала

Все снова болит, в руке капельница, в мочевом пузыре слишком много жидкости. Солнце уже высоко, шторы подняты, на подоконнике сидит Джорно, глядя в окно... Джорно? Здесь? Его никогда не было по утрам после. Никогда. Паннакота заморгал – но мальчик в пижамных штанах никуда с подоконника не исчез. С того самого подоконника, на который в этот час не попадал ни один луч солнца, но зато открывался отличный вид на сад. Джованна повернул голову и посмотрел на него: - Привет. Фуго прохрипел в ответ что-то неразборчивое, обнаружив почти полное отсутствие голоса. Ладно, голос подождет. И Джорно тоже подождет. Сначала – ванная комната. Он отсоединил резиновую трубку от бабочки*, отбросил простынь и обнаружил, что полностью обнажен. Сил на «стесняться» не обнаружил. - Помочь? - Сам. - Возвращайся. А у него есть другие варианты? Запасных выходов в ванной он пока не видел. Самое сложное – встать на ноги. Ковер был бел и свеж, словно вчера и не было ничего. Ноги шли довольно связно, хотя и медленно - зато такая походка хорошо сочеталась с головокружением. Первое, что бросилось в глаза – синяки на запястьях, плавно переходящие на ладони. Помогут только перчатки. Фуго поморщился, представляя, как неприятно будет их носить в такой солнечный день. А потом он посмотрел в зеркало… На месте шеи был ебаный пиздец. Вот прям так. Черные синяки заходили даже на челюсть. Никаким воротом и никаким шарфом спрятать их было невозможно. Неизвестно, сколько слоев грима придется наложить. Черт, черт, черт, … Почему ж сегодня-то? Память тут же услужливо подкинула сегодняшнее расписание. Не ожидая, что ночь будет настолько веселой, уже на обед он поставил беседу с проштрафившимся бухгалтером: необходимо было с цифрами в руках выяснить, насколько же идиотом тот был. Настолько, что дал себя обмануть или настолько, что пытался украсть у Пассионе. От этого многое зависело, очень многое – для бухгалтера, конечно. Паннакотте точно искать нового, и это было реальной проблемой. Найм soldato был прост – беспризорных пацанов на улицах на сто лет припасено. А вот людей с образованием и навыками хантить было сложно - они всеми силами избегали мафии. Немногие исключения либо были сотрудниками «так себе», либо не могли удержаться от соблазна присвоить немного денег Пассионе. Денег Дона Джованны. Еще визит в порт. И в налоговую, там прицепились к какой-то мелочи в его личной декларации. Странно, очень странно, и плохо, очень плохо. А на вечер была запланирована попытка решить кадровую проблему с помощью найма только вылетевшего за драку студента юридического. Кажется, у кандидата нет ни одной из перечисленных выше проблем, а склонность к садизму в мафии недостатком не считается… И вот только тут он в деталях вспомнил вчерашний вечер. Что с ним сделали. Что он сказал. Что услышал в ответ. Джорно был прав, когда попросил его вернуться. В ванной есть запасной выход. В любой комнате есть запасной выход. При должном упорстве и решимости любая бритва, ножницы, или даже фен в сочетании с водой прекрасно его открывают. Регулярно безропотно приходить сюда для всего этого и самозакончится из-за угрозы простого разговора? Это даже не трусость, это уже за ее гранью.

***

Сложно сказать, случилось ли это внезапно. Кажется, были предвестники: внезапная любовь к почти сырому мясу, новая реакция кожи на солнце, ломота в зубах, словно выворачивающая челюсть на изнанку. А потом он внезапно очнулся на полу своего кабинета, и его зубы были погружены в свежий труп. Буквально двадцать минут назад он перестал понимать собеседника. Смотрел на него и видел сонную артерию, ярёмную вену, литры перегоняемой по ним крови. Пытался вслушаться в речь – а слышал биение чужого сердца. Именно тогда он впервые ощутил жажду. Всепоглощающую, абсолютную, испепеляющую. Почувствовал, как рот наполняется слюной, а клыки увеличиваются. И полную потерю контроля над ситуацией, над своим поведением, над всем вообще. Наверное, он должен был ощутить жалость к убитому. Или отвращение к себе. Или что там положено ощущать вампирам в таких случаях. Но он ощутил только желание позвать Гвидо. - Мне нужен врач. - Да. Врач. Конечно, - Миста в шоке осмотрел окровавленного, но похоже, целого Дона и выцарапанный из его объятий труп. По всему выходило, что из всех возможных видов и сортов врачей только психиатр мог быть хоть как-то полезен. – Или Полнареф. - Ну, или Полльнареф, - Джорно согласился бы на что угодно, ведь вслед за первой волной эйфории вернулся ужас. Жан Пьер оказался верным выбором - он не только поставил диагноз, но и назначил лечение. Начались попытки как-то обойти его дурную наследственность. Gold Experience мог творить живое из неживого, но это не насыщало. Кровь животных не насыщала. Донорская кровь не насыщала… нет, все же насыщала, но слабо. Она позволяла контролировать жажду какое-то время, хотя примерно раз в день происходил срыв и ему требовалась живая, думающая и говорящая пища. Раз в день. Каждый день. 30 людей в месяц. 365 людей в год. Он не испытывал никаких сомнений в собственной особой ценности, но даже он понимал, что это слишком дорогая цена за год жизни. Просто жизни, без приближения к цели, без усиления влияния, без роста силы. И какой жизни… Он больше никогда не просыпался в хорошем настроении – только от жажды. Утренняя порция крови снижала ее до контролируемого уровня, и он мог работать – плохо, медленно, постоянно теряя фокус внимания, раздражаясь на все и всех. Ближе к вечеру запасы гемоглобина из холодильника переставали помогать, и он спускался в подвал. Если там были гости – он ел. Впадал в краткую эйфорию, приводил себя в относительный порядок и поднимался на верх, где проваливался в сон со странными видениями. Иногда в этих миражах он был заперт в тесной темноте, погружаясь все глубже и глубже без надежды вырваться. Вода вокруг становилась все холодней и холодней, его пустые легкие горели без воздуха, а тело было чужим и непослушным. А иногда он находил себя в пустыне, зарывающимся в горячий песок, который залезал в нос и проникал в горло. Жар прожигал его до костей. Но другого укрытия от солнца, что сжигало его кожу почти до угля, не было. И, хотя он не видел свою левую руку, он точно знал – она черная от ожогов. Были сны, где он шел по бесконечной череде коридоров и лестниц – и тут не было ни смертельного пекла, ни давящий массы океана, его тело почти его слушалось. Факелы на стенах окрашивали воду на полу в красный цвет, он пытался найти выход, а находил неизменно один и тот же зал – огромный настолько, что его стены терялись в темной дали. И он был заполнен людьми. Они неподвижно и молча лежали на полу, покрывая его, наверное, полностью. И тут он понимал, что вода на полу – это кровь, все эти люди – мертвы, и убил их именно он. И он даже не помнит – как и зачем. Неизменным во всех снах оставалось одно – жажда. Она становилась все сильней и сильней, пока от нее он и не просыпался. И это был еще «удачный вариант развития событий». Если гостей в подвале не было – он запирался изнутри и ждал Мисту, медленно сходя с ума. Когда становилось совсем тяжко и он уже был готов пожирать людей, не разбирая их лиц, он полностью терял свой стенд. Где-то там же он переставал понимать, как открывать замки, ходить на двух ногах и говорить членораздельно. Не способность контролировать даже это была совершенно отвратительна, но именно она спасала жизни его людей и прислугу в доме. Рано или поздно Гвидо все-таки приходил и приводил еду. Сначала они пытались наладить снабжение используя моральные принципы – пожирать тех, кого не жалко, тех, без кого мир станет только лучше. И очень быстро поняли, что с таким подходом за аппетитом Джорно не успеть. Поэтому Миста просто приводил кого-то, Джорно ел и старался не смотреть на труп. А потом случилось неизбежное.