По ту сторону зеркала

Дверь отворилась почти не слышно, в нее проскользнули, и тут же заперли изнутри. Все, как он советовал. Джорно улыбнулся, не открывая глаз и не меняя позы. Это было просто бесполезно – сейчас лунный свет идеально освещал его открытое лицо, распущенные волосы и расслабленное тело. На бедра была накинута простынь, спасая всю композицию от излишней пошлости и откровенности. У него всегда была слабость к театральным эффектам, и изменить это пока не получалось. Что ж, по крайней мере, эти эффекты работали. Снимая и складывая свою одежду Паннакотта опять подумал о том, сколько женщин отдали бы все, лишь бы быть на его месте. И сколько мужчин поступили бы так же. И только он бежал бы без оглядки… если бы не четкое понимание – его найдут, поймают, красиво упакуют и доставят прямо в эту комнату. Или в подвал, где держали приговоренных - Джорно любил лично проводить казни. Наверное, Фуго должен был радоваться, что есть кому по-настоящему утолить жажду его Дона… но было как-то безрадостно. Он осторожно залез на кровать и сел напротив. Матрас почти не прогнулся: это было не мягкая перина для сна, это было жесткое ложе для секса «что бы не проваливалось и не мешало». Мальчик с телом статуи Родена и мозгом маньяка медленно открыл глаза и улыбнулся ему. Сейчас, в свете луны, его глаза были серыми, но улыбка была такой же живой и… теплой? Как ему это удается? Как удается выглядеть так дружелюбно и искренно, прекрасно зная, что сделает? Может, действительно раздвоение личности? В голове возникли воспоминания о Доброй и Злой маме из детства, и вера в то, что это были две разных мамы. Нужно только покрепче обнять Добрую, никуда от себя не отпускать, не дать подменить на Злую – и тогда все точно будет хорошо. Фуго мотнул головой – ничего хорошо уже не будет. Точно. Нет никакого раздвоения личности. Никаких Злого и Доброго Дона Джованны. Есть один-единственный психопат и он сейчас перед ним. Нужно было сразу понять, что подросток, мечтающий в пятнадцать стать доном мафии, или уже слетел с катушек, или вот-вот слетит. Все происходящее здесь и сейчас – закономерный итог его жизни и его ошибок, и… Джорно поцеловал его. Нежно, но при этом требовательно, и Фуго сразу приоткрыл губы, впуская чужой язык, ответил на поцелуй, чувствуя, как в его волосы зарывается рука и притягивает ближе. Это было приятно. Ладони заскользили по бледной коже, такой нежной и бархатной, как будто это была кожа младенца. И это тоже было приятно. Его руку перехватили и направили ниже, где уже была отдернута простынь с наливавшегося кровью возбуждения. Он обхватил и сделал несколько движений вверх-вниз, вызывая стон, и чувствуя, как его собственное тело заводится все сильней и сильней. Это было безумно приятно, и возбуждало, и вызывало сильнейший прилив ненависти к себе. Желание получить как можно больше от прекрасного парня в его руках смешивалось с вечным чувством вины и с ощущением безысходности. В голове опять появилось ты все это заслужил, следом – и не только это, после – скажи спасибо, что тебя находят хоть на что-то годным, что ты хоть за этим нужен… - Не накрасился. Опять нарываешься. – Это не было вопросом, это было констатацией. Джорно говорил тихо, почти шепотом, проводя по большим пальцам по влажным приоткрытым губам Фуго. Тот дышал часто, вспоминая, что да, действительно задумался и забыл. Почему ему это так важно? Какое это вообще может иметь значение, наложил он помаду или нет? А внутри что-то сжималось, и он не мог разобрать – от страха, или в предвкушении. Рот наполнился слюной почти мгновенно, он был вынужден сглотнуть, закрыв глаза – и в этот момент получил первый удар. Пощечина открытой ладонью – достаточно сильно, что бы он почти упал на кровать, и щеку обожгло огнем, но достаточно аккуратно, что бы завтра лицо было в порядке, ведь это – собственность Дона, а значит – должно использоваться с максимальной пользой для Семьи. И завтра ему этим лицом работать, а выпасть хоть на один день из графика было немыслимо. Следующим был пинок, его сбило на пол, на мягкий пушистый ковер. Он автоматически проконтролировал падение, приземлившись на бедро, и с удивлением отметил, что это было почти не больно. Только унизительно. И возбуждающе. А потом его лицо снова подняли, и впились новым, теперь уже гораздо более жестким поцелуем. И ведь он ответил. Опять. Переместившись на пол, они умудрились не сменить позы, все было точно также, как два удара назад – сидя вплотную друг к другу, оба одной рукой надрачивали партнеру, другой пытались потрогать как можно больше, притянуть как можно ближе. Теперь уже появились зубы и ногти, все стало не таким ванильным, и одновременно – его желание, его потребность от этих грубых ласк только выросла. Он слышал и его, и свои стоны, приглушенные голодными поцелуями. Щека горела, пульс зашкаливал, перед глазами все начинало плыть, и в этом мешанине ощущений он не заметил, как и когда Джорно оказался позади него. Просто внезапный сильный укус (нет, его не ели, пока еще не ели, с ним просто игрались), заставил почувствовать, что его запрясться сведены за спиной, и удерживаются рукой Джорно. Давление не было достаточно сильным, что бы он не мог вырваться, но ясно давало понять – я не хочу, чтобы ты вырывался. Новый укус заставил тело вздрогнуть от боли, но его эрекция дернулась от удовольствия и немедленно затребовала прикосновений - конечно же, никто и не думал удовлетворить эти потребности. Джорно разжал зубы, и, пройдясь языком вдоль позвоночника, прикусил уже ухо. Это укус был гораздо слабей, ведь это тоже видимая часть тела, ее тоже стоит беречь. - Веревка или наручники? – и этот тихое горячее почти мурлыканье в самое ухо вызвало стаю мурашек. Джорно молчал и как будто ждал его реплики, медленно облизывая ушную раковину и переходя на бьющуюся жилку на шее. Он что, серьезно его спрашивает? Дает выбор? Обычно ему не нужны были ни ответы на неизменно риторические вопросы, ни вообще какие бы то ни было слова от партнера. Он отыгрывал свой и только свой сценарий, в котором Фуго отводилась роль пластиковой куклы. - Ну же, Панни, попробуй угадать. А, нет, все как обычно. Роли не изменились – просто ему чуть добавили текста. - Веревка? – вообще ему было почти все равно. Наручники, конечно, лучше: Джорно использовал специальные, с кожаными браслетами, они не врезались и не затягивались. Но веревки тоже были сносным вариантом с простыми правилами: дергайся поменьше и тебе будет полегче. Только вот фантазия у его Дона была богатая, и чаще всего он избегал настолько тривиальных вариантов. Тихий смешок и «не угадал» были ему ответом. - Наручники? - Нееееет, - тут же ему в рот засунули три пальца, которые начали по-хозяйски гладить язык, показывая, что все, его реплики закончились, теперь он слова безмолвный статист. Тогда, наверное, лианы? Те, что медленно затягивались все туже и туже? Или покрытые жгучими усиками? Или те, что потихоньку прорастали шипами, вонзавшимися поглубже в мышцы и сухожилия? По запястьям и лодыжками потихоньку заскользило что-то. Гладкое. Сухое. Теплое. Его больше не держали, но он не шевелился, терпеливо ожидая, когда путы закончат прорастать. Пальцы никуда не делись, мешая сглотнуть слюну, и она текла из уголка рта вниз. Тихое, на грани слышимости инородное шипение дало внезапное понимание – что именно его связывает, и он дернулся всем телом… поздно. Его руки и ноги уже были зафиксированы, а пальцы удержали голову, подцепив за щеку. Сверху послышался еще один смешок. - Ты все правильно понял. Змеи. – Джорно присел перед ним и заглянул в широко распахнутые глаза. - Они не ядовитые. - он вытащил пальцы из его рта, тут же вытерев слюну о его волосы. – Кажется. Мозг Фуго мечется между страхом и самоуспокоением, рептилии продолжают оплетать его тело, а Джорно меняется снова. Он аккуратно убирает нитку слюны с его подбородка, медленно берет его лицо в свои ладони, поднимает и осторожно целует, едва касаясь губ. Они не ядовитые… А насколько они не ядовитые? Шипение поднимается все выше и выше по спине, пока не раздается у самого уха. Настолько, что не убьют? Или просто оставят его достаточно съедобным? Очень медленно вокруг горла ложится живая петля. И всегда ли он знает точно, что именно сотворил Gold Experience? Всегда ли полностью контролирует этих созданий? - Я подумал, что сегодня мы могли бы попробовать что-то новое. О, нет. Лучше бы они были ядовитые. - Открой рот. Пошире. Уже? Что же в этом нового-то? Он послушался, хотя не понимал решительно ничего. Это не было похоже на Джорно: где-то между завести и отыметь он обычно и делал все самое безумное. Да и «место имения» при такой фиксации было не на оптимальной высоте. Змея, спокойно лежавшая на его шее, внезапно напряглась и сдавила. Это движение заставило Паннакотту поднять лицо, но не сомкнуть губы. Более того, нижняя челюсть словно застыла в открытом состоянии. Разве есть у человека такие точки, давление на которые должно зафиксировать его в подобном положении? Нет же таких. Не должно быть. Либо… либо его тело тоже подверглось модификации? Неуже… Он ощутил на языке соленую тяжесть. Джорно не остановился на этом, и пошел дальше, в горло, и хорошо, что сделал это хотя бы медленно – во всяком случае в первый раз. Фуго постарался максимально распластать язык и как можно больше соприкасаться им – ведь чем больше трение, тем быстрей все закончился, так? Ведь он этого хочет? Ведь так? Но правда была в том, что далеко не все части его тела хотели быстрого окончания. Рвотных позывов почти не было, что свидетельствовало о крайней степени возбуждения, когда телу уже почти плевать, что там делают с горлом или задницей, лишь бы хоть что-то сделали с членом. Живой ошейник стал чуть туже, и он почувствовал, что совершенно не может дышать вокруг Джорно. А тот вошел глубоко, двигался медленно, и почти не покидал его горла, оставляя совсем небольшие временные зазоры для дыхания. Вдох-выдох. Нужно сосредоточиться на этом. Отвлечься от жара внизу живота, от чужого тела, ползущего по бедру прямо к паху, от пошлых звуков, выбиваемых членом из его горла. Вдох-выдох. Асфиксия. Это и есть новинка. Вдох. Даже странно. Почем сейчас. Выдох. А не раньше. Запястья затянули. Опять. Вдох-выдох. Зачем? Шевелиться уже никак не. Вдох. Не контролирует. Свое тело. Выдох. Совсем. Круги красные. Вдох. Перед глазами. Мозг и зрение тоже. Выдох. Не контролирует. Дефицит кислорода. Вдох… И больше нет никакой вины. Нет никакой ответственности. Он беспомощен. Он фактически недееспособен. Он просто кукла для секса - а кукла не может никого предать и бросить. Вдох. И выдох. Внизу, у ануса, он чувствует странные ласки - быстрые едва уловимые касания. Они сбивают его настолько сильно, что вдохи и выдохи исчезают из фокуса внимания. Он давится слюной, пытается кашлять, даже чувствует какое-то подобие тошноты – Джорно все это не останавливает. Он продолжает методично и медленно трахать его горло. Но больше всего Фуго раздражает даже не член в собственной глотке – а полная невозможность податься назад и подставиться под неожиданную стимуляцию, открыться ей сильней. Он по-настоящему скован, и даже такое малое движение для него недоступно. И это не-движение, это желание совершенно не вызывает ненависти к себе – почти отключившийся мозг и должен был порождать темные, глупые, грешные стремления. Нет контроля – нет и ответственности. Нет выбора – нет ошибок. Ласки не исчезают, даже более того – на внутренней стороне бедер к уже привычной тяжести скользящих тел добавляются такие же легкие и быстрые касания. Смещаясь все выше к паху, они переходят на яйца, и это заставляет его тело почти заживо сгорать без всякой надежды на разрядку. Из глаз бегут слезы, которых он совершенно не чувствует. Он закрывает веки – и это ничего не меняет: та же чернота, те же красные круги. Шум крови в ушах заглушает все остальные звуки: шипение, пошлые удары плоти о плоть, стоны Джорно. В груди больно и тяжело, сердце заходится как сумасшедшее. И вот только теперь его члена, наконец, касаются. Да, да, да, да! Движения такие же быстрые и легкие, и как будто одновременно везде, и все это по-прежнему просто изысканная пытка, ведь – Господи, ну почему? Почему я не обрезан? Крайняя плоть не дает никаких шансов на касание главных эрогенных зон. Его бедра напрягаются в попытки сделать фрикции куда-то вперед, не известно куда. Без шансов. Пустое ритмичное напряжение мышц – все, что ему осталось, все, что он может. Вдох-выдох. Он уже готов кончить даже от этого. Просто еще немного. Еще чуть-чуть… узкое и теплое скользит по основанию его члена, сворачиваясь кольцом, сжимаясь плотно, пульсируя вокруг. Он чуть ли не благодарен за это пусть малое, но такое желанное трение. Хотя все возможности выплеснуть свое возбуждение теперь перекрыты наглухо. Плоть во рту начинает пульсировать, Джорно входит особенно глубоко, и кончает даже не в рот, а прямо в горло. Не вызывая этим никаких рвотных позывов, что уже вообще за гранью понимания. Он выходит и воздух вокруг перестает быть недоступным, его до невозможности много, несколько судорожных вдохов даже проясняют зрение и дают возможность ощутить остатки спермы на языке. Из тумана появляется лицо с бледной кожей, прищуренными глазами и хищным оскалом. Все еще немного плывет перед глазами и это лицо кажется только отражением его собственного. Воздух исчезает. Шею сдавливает все сильней, и он хочет кричать, но нечем. Отражение перед ним покрывается пеленой и отлетает куда-то далеко, чтобы вытянуться, перекрутиться и сложиться в петлю Мёбиуса. Гладкая, серебристая и подвижная, словно ртуть, она полетела к нему, ближе и ближе, чтобы врезаться прямо в него. Не разбиваясь, пропускает сквозь себя на ту сторону зеркала, проходя свозь каждую клеточку его тела, расцвечивая темноту вокруг него разноцветным фейерверком, выбивая искры и слезы из глаз, взывая дрожь в онемевших конечностях. У ленты Мёбиуса только одна сторона. На этой стороне у него нет воли, и нет возможности выбирать. Он не мог ошибиться и смотреть на удаляющихся друзей, он неподвижно и молча лежит в лодке и смотрит на уменьшающуюся в закатных лучах церковь. На этой стороне рассыпается песком могильная плита на Капри, вянут розы на камнях Колизея, гаснут свечи в пустой церкви на морском берегу. Они все живы, они все вместе, и они все на одной стороне. Укус в шею прерывает транс и возвращает в реальность. Путы исчезли, и он упал бы, если бы его так крепко не прижимали к себе чужие руки. Он чувствует, как пульсируя выливаются и белая сперма из измученного члена, и красная кровь из раны на шее. И вот сейчас, когда мозг еще не отошел от гипоксии, и еще не вполне подчиняется ему, он наконец находит силы прошептать свое самое исполнимое из самых заветных желаний: - Джорно, в этот раз… дойди до конца. Доделай это. Заверши. – Слова даются с трудом, шея болит безумно, язык еле поворачивается. Вампир отрывается от еды, зажав рану рукой и внимательно вглядывается в его лицо. - Я и доделал. Ты кончил. Как и всегда, – перепачканный рот смотрелся жутким черным пятном на его красивом лице. - Не о том. Выпей меня. До суха. Убей… добей меня. Пожалуйста. Лицо Джорно изменилось до неузнаваемости, губы перекосило, брови поползли вверх, а затем вниз и сошлись у переносицы. Рука, зажимающая рану, дрогнула и по спине Фуго поползли мокрые ручейки. - Зачем? - Я не мо… не могу больше. Не могу так. - Как – так? Тебе же нравится? Он аж рассмеялся – тихо и бессильно. - Физически… физически – да. Но это уничтожает. Это разрушает меня. Я больше не выдержу. Прекрати наказывать. Или накажи окончательно. - Я не… Я и не думал…- Джованна осекся и с минуту смотрел на него, а потом начал говорить очень медленно и четко. - Паннакота, скажи, когда мы в первый раз… когда я в первый раз укусил тебя, у нас был разговор – что ты помнишь из него? - Ты - вампир. Нужна моя кровь. Миста не против. - И все? - Да. - Ох, твою ж… да что бы тебя. Спи. Пожалуйста, спи. Мы поговорим утром. Он не хотел спать. Не хотел никакого утра. Не хотел разговоров. Он желал, чтобы его убили и путано пытался объяснить это. Не давал перевязать свою рану. Пытался ловить его руки, что довольно сложно сделать, когда не чувствуешь собственных ладоней. В итоге они оба перепачкались в его крови и необратимо испортили ковер, а потом он все-таки ослабел и отключился.