Ты правда такой тупой, или прикидываешься?

Проснулся Бакуго от того, что кто-то горячо дышал ему в загривок. Под одеялом было жарко, но просыпаться или хоть как-то шевелиться не хотелось. Но когда будильник зазвонил в пятый раз, пришлось себя перебороть. Выпутаться из объятий Киришимы было непросто. Он, словно коала-переросток, вцепился всеми конечностями и отпускать явно не собирался. Ловко извернувшись в обнимавших его руках, Бакуго понял: что-то определенно не так. Дыхание Киришимы было тяжелым и прерывистым. Где-то глубоко в душе Бакуго уже понял, что он заболел, но малодушно отказывался в это верить, пока не убедится точно. Еле вытащив свою руку, Бакуго убрал чужую непослушную челку со лба и легонько коснулся губами кожи: сразу обожгло жаром. Вспомнился вчерашний вечер, когда Киришима прибежал с мокрой головой. Хотелось надавать подзатыльников; в первую очередь Киришиме, конечно. А потом и себе. До выхода на работу оставалось ровно двадцать минут. Киришима просыпаться даже не думал. Бакуго нашел его телефон. — Кири-кун, я же просила не звонить так рано, — на том конце провода сладко зевнули, — я еще сплю. — Это не Киришима, кажется, он заболел и мне нужно, чтобы кто-нибудь дождался врача. Я опаздываю на работу. Ясно? — Бакуго, ты? — Голос стал взволнованным. — Я... Хорошо, я постараюсь быстрее приехать. *** Вечером Бакуго зашел, чтобы отдать лекарства. Дверь открыл Киришима, закутанный в одеяло по самые уши. Выглядел он уже лучше, чем пару дней назад, но с лица все еще не сошла болезненная бледность, а голос не восстановился до конца. Бакуго теперь виделся с ним чаще, чем хотелось бы. Каждое утро заходил, чтобы проверить пьет ли Киришима лекарства и попилить ему мозги о халатном отношении к здоровью. Киришима не мог ответить из-за больного горла и лишь грустно вздыхал и иногда краснел (правда, сколько уже можно?), обиженно дуя губы. А вечером Бакуго приносил продукты и новые лекарства, готовил молоко с медом и под недовольное шипение Киришимы заставлял выпить все до последней капли. — Я больше не могу пить эту гадость, —Киришима, надеясь, что его не слышат, снова буравил спину Бакуго недовольным взглядом. — Еще хоть звук, и я сделаю так, что сможешь. Заткнись и пей, — Бакуго поставил перед его носом кружку с дымящимся молоком и облокотился о столешницу, — или хочешь еще неделю хрипеть? Я не против. Люблю тишину, знаешь ли, — он хмыкнул, видя, как Киришима все-таки взял в руки кружку, и отпил из своей. — Окей, — Киришима закашлялся, — я выпью, но есть одно условие: мы посмотрим фильм. Знаешь, мне одному скучно. — Я не твоя мамочка, чтобы ты ставил мне условия, — Бакуго цыкнул: это была уже пятая попытка, — я просто уйду прямо сейчас, думаю, тебе уже лучше. Вопреки своим словам Бакуго остался на месте. В первые попытки Киришимы провести с ним больше времени, он всегда уходил. Не было времени, желания и не хотелось баловать эту вредную задницу. Все-таки удивительно, как плохое самочувствие меняет характер человека. Казалось, что Киришима стал ребенком. Как он дожил до своего возраста — загадка похлеще Бермудского треугольника. По телевизору с утра до вечера крутился детский канал, он отказывался пить лекарства, потому что «фу, они же горькие, Кацуки!», морщил нос от пенки на молоке и выносил мозги. Бакуго чувствовал себя молодой матерью-одиночкой с пятью детьми (какая разница, что Киришима всего один?), но они же... друзья? Так? Друзья помогают друг другу, верно? Может именно поэтому Бакуго согласился посмотреть этот чертов фильм. Когда он отвернулся к шкафам, чтобы убрать посуду, что-то мягкое и теплое уткнулось ему между лопаток. — Ты хороший. Бакуго закатил глаза и отошел в сторону. Киришима приложился лбом о незакрытую дверцу шкафа. *** — Напомни, почему я согласился посмотреть это дерьмо, — Бакуго со всем своим скептицизмом пялился на экран ноутбука. — Потому что ты хороший друг, — Киришима слегка толкнул Бакуго в плечо кулаком, — не такой уж и плохой фильм. И к тому же, он скоро закончится, — он ловил взглядом каждое движение героев фильма, стараясь краем глаза зацепить еще и реакцию Бакуго. — Ну пиздец, сорок минут — это по-твоему «скоро закончится»? Бакуго сполз еще ниже с подушек и теперь полулежал на кровати. В следующую минуту под бок привалился и Киришима с одеялом. Теперь его патлы щекотали нос, но было все равно. Киришима был теплым, как печка, и неизвестно: это его нормальное состояние или у него опять поднялась температура. Бакуго на всякий случай проверил: лоб был прохладный, все в порядке. А Киришима удивленно взглянул, но спрашивать ни о чем не стал, лишь положил свою придурочную голову Бакуго на плечо, продолжая упрямо следить за быстро сменяющимися картинками на экране. — Разбуди, когда эта херня закончится, — Бакуго откинул голову, закрывая глаза. Киришима лишь легонько кивнул головой в ответ. Дружба. Это было странно. Сам Киришима был странным. С ним было настолько спокойно, насколько Бакуго себя никогда не чувствовал. Одним своим присутствием он успокаивал, заставлял всю бурю эмоций отходить на второй план. Иногда казалось, будто он может видеть людей насквозь, понимать с полуслова. Это пугало и настораживало. Маленький жучок сомнения постоянно точил что-то глубоко внутри. То, что даже не получалось назвать или как-то охарактеризовать. Все это требовало постоянно держать ситуацию и собственные мысли под контролем и в стороне от других. Кажется, губы, которые на секунду прижались к его шее, не вписываются в понятие дружбы. И рука Бакуго, которая зарылась в неуложенные красные патлы — тоже. Или просто показалось? *** В пятницу вечером пришло сообщение. Завтра в квартире Киришимы в 19:00 Если не придешь сам, то к тебе придем мы) Мина. 18:34 Откуда у тебя мой номер? 18:35 Шинсо дал Он классный) 18:35 Это было бы даже забавно, если бы не то, что номер принадлежит Бакуго, а Шинсо в скором времени может остаться без своих гениальных рук. Бакуго никуда не пошел. К нему не пришли тоже, и поэтому было решено взяться за доработку проекта к концу семестра. В дверь настойчиво зазвонили, и Бакуго уже приготовил весь свой вокабуляр, чтобы послать гостей далеко и надолго, но на пороге стоял только Киришима. В руках у него был розовый в цветочек контейнер, а весь вид был донельзя довольным. Настолько, что сводило скулы от его невозможности. — Я уговорил Мину не ходить к тебе, —Киришима перекатывался с пятки на носок, поглядывая по сторонам и теребя в руках контейнер. — Все? — Бакуго скрестил руки на груди, прислоняясь к косяку. — Нет. Вот, держи, — Киришима протянул ему беднягу-контейнер, — это торт. Мы оставили тебе немного. Знаешь, он очень вкусный, думаю, тебе понравится. Теперь он принес торт. Который оставили специально для него. Разве можно быть настолько невозможным? Бакуго, молча развернувшись, прошел вглубь квартиры, Киришима, по привычке, за ним. — Как все прошло? Бакуго заваривал чай, а Киришима примостился к окну, наблюдая за тенями от фонарного света. — Ась? Ты про встречу? — Он оторвался от окна и теперь разглядывал спину Бакуго. Его плечи снова были открыты, и рассматривать дракона, поселившегося на коже, было явно интереснее, чем темноту за окнами. — Все было так круто! Нет, я серьезно. Мы очень много говорили. И Сэро сменил прическу, представляешь? Теперь он пострижен короче, — Киришима руками пытался показать прическу Сэро, увлеченный рассказом, не особо заботясь, что Бакуго его не видит, — он стал выглядеть старше и мужественнее, что ли. Мина весь вечер от него не отлипала, и, кажется, мы не увидим Сэро весь месяц, на который он приехал, потому что она его просто никуда не отпустит! Киришима возмущённо нахмурился, а Бакуго подумал, что он пиздец забавный, когда строит такие морды. — Они встречаются? — Бакуго поставил на стол чайник и чашки. — Кто? — Киришима удивленно поглядел на Бакуго, а в ответ на скептически искривлённый рот и вздернутую бровь понятливо протянул: — А, ты про Сэро и Мину? Они начали отношения ещё до его стажировки. — Я думал, что она твоя девушка, — внимательный взгляд ни на секунду не ускользал с Киришимы. — Что? В смысле? С чего ты вообще взял? —Киришима в изумлении открывал-закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, позабыв, казалось, всю речь. — Ты просто не видел вас со стороны, — Бакуго флегматично пожал плечами, уходя в комнату, — любой бы подумал так. Киришима подорвался с места и последовал за ним. Почему-то казалось, что доказать, что Бакуго слепой глупец, — это теперь его святой долг. — Как ты вообще мог так подумать? Она же моя подруга. Да она мне как сестра! — Киришима ходил перед Бакуго, сидящим на футоне, и драматично размахивал руками, будто из-за этого Бакуго поймёт его слова лучше. — Сядь, придурок. У меня уже глаза болят, — вопреки своей угрожающей интонации, Бакуго продолжал расслабленно втыкать в потолок. В какой-то момент стало казаться, что ему даже весело: того артистизма, с которым Киришима приводил аргументы, почему они с Миной просто друзья, хватило бы на десять шекспировских театров. В какой-то момент Бакуго не выдержал и повалил Киришиму рядом, резко дернув за руку. Киришима прервал свой диалог, испуганно вскрикнув. Бакуго вспомнил: Киришима рассказывал ему много историй про его боязнь щекотки, как всегда думая, что Бакуго его не слушает. Киришима дернулся прочь, почуяв неладное и искоса поглядывая на Бакуго. — Ты не станешь этого делать, — он сощурился, строго глядя на кривую ухмылку Бакуго. — Еще как стану. Ухмылка Бакуго стала еще шире и теперь больше походила на оскал. Ловкие пальцы пробежались по ребрам, вызывая волну мурашек и нервный полусмешок. Звонкие возгласы и смех Киришимы смешались с глухими смешками Бакуго. Звуки плыли по комнате, наполняя ее мягким теплом и светом; будто прошла зима, уже сошел еще даже не выпавший снег, птичьим звоном огласив всю округу. Чужое, сбившееся напрочь дыхание, можно было почувствовать на своей коже. Грудная клетка грозилась не выдержать напора сердца, с которым оно готово было пробить ребра. Глаза напротив сияли тысячей невысказанных эмоций, а Бакуго медленно умирал с каждой секундой. Связь с реальностью была утеряна, а возможность ясно мыслить оказалась самоубийцей. Единственным ориентиром, не захваченным этим ужасным ураганом чувств и эмоций, в котором невозможно ничего разобрать, оставалось лицо Киришимы. Ниточка шрама на веке была заметней любого маяка в самую страшную бурю. Кончики пальцев стало покалывать. Бакуго аккуратно провел большим пальцем линию от шрама до скулы, а дальше — тыльной стороной ладони, еле касаясь горячей кожи. Киришима закрыл глаза, перестав дышать. Тело сковало дрожью: а если он откроет глаза и все исчезнет? Пропадет, испарится, словно и не было, а просто приснилось? О дыхании он вспомнил, когда его губ мягко коснулись. Невесомо, по-детски трепетно и нежно. Распахнув глаза, он увидел расстерянное лицо Бакуго: взгляд, будто сквозь, подрагивающий уголок губ. — Прости, не нужно было... — еле слышное, хрипло-скрипучее, резанувшее по распахнутым внутренностям. Мышцы не слушались. Мысли на первой космической носились в голове, и никак не получалось поймать ни одну. Ком в горле не давал хоть что-то сказать. А Бакуго уже сбегал вниз по лестнице, даже не захлопнув дверь. Когда он вернулся, на горизонте уже брезжали первые солнечные лучи, фонари гасли. Планета все еще не сошла с орбиты, а Киришимы в квартире уже не было.