Записки моей Родины-Матушки

Сегодня, проснувшись утром, Союз просто зевает. Она не вскакивает от кошмара и не нежится от приятного сна, Саша просто проспала ночь без сновидений. Требуется минута, чтобы собрать мысли в кучу. Ох, сегодня 30 декабря. У неё день рождения. Союз вздыхает. В покоях слишком тихо и пусто, и ей нечего делать. Она бы дулась, но это совсем не продуктивно. «Маленькая девочка смотрела на сцену. Ее глаза были широко распахнуты, рот приоткрыт в восторженном ликовании, а руки, аккуратно лежащие на коленях, побелели от напряжения. Со сцены лилась Музыка. Величайший марш Лейб-Гвардии исполнял Император Всероссийский Павел Петрович. Правитель стал играть лишь для неё, играл с такой самоотдачей, что от каждой ноты сердце заходилось от красоты. Но, к сожалению, мелодия распылилась во Вселенной так же быстро, как началась. — Вот так, милая Саша, — Павел сошёл с невысокой сцены чтобы легко потрепать девочку за плечо, — Пойдем, твой папа нас ждет. Тебе понравилось? — Это было… нечто невероятное, Павел Петрович! — запищала Александра, — Я хочу так играть! Так… передавать музыку! Чувствовать ее, говорить ею… Вы меня понимаете? — Конечно, милая. Я уверен, что у тебя получится, — Император ласково улыбнулся, беря девочку на руки и неся ее в спальню, — Но чтобы играть хорошо, придется много работать. — Значит я буду работать! Я буду работать!» Союз резко вздрогнула. День только начался, а она уже чувствовала себя подавленной. Зато пришла верная Муза, разделяющая горести ее сердца. Мелодия была отрывистой и быстрой, но четкой и мелодичной. Смычок будто оставлял засечки на струне, перескакивая с одной на другую, а рука даже не думала напрягаться. И даже когда град прекратился, Союз настукивала ритм своим каблуком. Ноты складывались в одну мелодию, скрывающую в себе некую интерпретацию обиды, которую ощущает Александра в данный момент. Она тихая и безболезненная, но противная и не дающая покоя. Вдруг, Саша услышала быстрый шаг за спиной. Резко развернувшись, Союз выставила смычок как меч, острие которого оказалось в пару сантиметрах от идущего. Им оказался никто иной как Российская Империя. После недолгой паузы, во время которой обе стороны изучающе осмотрели друг друга, первой голос подала Саша: — А твоя сабля где? — Почему ты мне не рассказала? Такого вопроса в лоб она не ожидала. Потому невольно попятилась назад, но потом опомнилась и опустила смычок. — Ты про что? — Не прикидывайся дурой. Почему не рассказала о том, что на самом деле произошло на Сенатской площади? — А-а. Кто разболтал? — Николай Павлович. — Тогда я не вижу смысла повторять тебе, все рассказанное из его уст, — сказала Александра и направилась к футляру, чтобы сложить инструмент. Это было сделано в тишине, и когда дело было завершено, Российская Империя подал голос: — Пора. — Что пора? — но вместо ответа Империя развернулся, направился к двери и добавил: — Завтра в полдень ты должна быть готова выйти в свет. *** — Может объяснишь куда ты меня ведёшь? — спросила девушка в черном платье-пальто с воротником. — Сейчас сама все увидишь, — на удивление тон Страны был довольно мягким и нежным. В каком-то роде даже гордым. Но Союз так и не решилась задать по этому поводу вопрос. Ей было в новинку видеть отца таким… довольным? Он будто светился от счастья, хотя и не открыто это демонстрировал. Они подходили к чёрной двери. К той самой двери, которую Александре строго-настрого запрещали открывать. По бокам этой двери стояли гвардейцы, которые при виде Империи сразу открыли дверь. Пройдя внутрь, Союз увидела светлый коридор, в конце которого находилась большие расписные двери. По стенам вокруг висели портреты: городов, стран, людей. Все эти картины находились в позолоченных рамках. Но только в конце коридора, прямо у двери висел необычный портрет. Он был чуть светлее остальных. Когда Союз подошла к ней, она вдруг почувствовала странную энергию, исходящую от портрета. Какое-то знакомое лицо глядело на неё с мягкой улыбкой. — Э-это? — Моя мама. Киевская Русь. Эта женщина, несмотря на сравнительно старческий вид, очень красивая. Она из тех немногих кому старость пошла на пользу. Выразительные, желтые глаза выделяются среди морщин и скул, курносый нос, светлые кудрявые волосы, заплетенные в косу и лёгкая улыбка давали ощущение вечной молодости. Сашу почему-то привлёк внимание венец, к которым прикреплялись жемчужные или бисерные подвески с драгоценными камнями. Да и на остальные драгоценности она не поскупилась: серьги, монисто*, украшенное серебряными и медными крестиками, даже воротник рубахи был украшен драгоценными камнями. — Она очень любила украшения… — подал голос Империя со спины, — Она хорошо правила, но старость никого не щадит. — Старость? — А что ты хотела? Она прожила почти 15 веков! На рамке была табличка, на которой было выгравировано: «Была она предвозвестницей христианской земле, как денница пред солнцем, как заря перед рассветом. Она ведь сияла, как луна в ночи; так и она светилась среди язычников, как жемчуг в грязи.» — У неё был поистине Божественный дар — ее голос. Даже когда она говорила, слова казались сладким мёдом для ушей. А когда она пела, и вовсе забываешь обо всем. Только человек слышал ее песню, то сразу был готов следовать каждой ее прихоти. Союз не успела и слова сказать, как отцовская рука легла на ее плечо и повела в комнату, открывающуюся за дверью. Союз оказалась в простой комнате, которая смахивала на кабинет: вокруг всей комнаты идут полушкафы, на которых лежат книги и портфели; посередине ее стоят два огромных письменных стола, в параллельном направлении, первый — смотрит на дверь и спиной к огромному окну, а второй — поперек комнаты, приставлен к первому; большие малахитовые часы с таким же циферблатом висят по левую часть от первого стола, чуть ниже портрет Императора; стулья и кресла, из березы, обитые зеленым сафьяном. В целом — ничто не нагромождено, не валяется; всякая вещь, на своем месте. Империя направился к загадочной двери напротив стола. На первый взгляд она никак не отличается от тех, которые встречались ранее в Зимнем. Она слегка поблескивала жёлтым свечением по краям. По ту сторону двери светился тёплый свет, который был заметен внизу, в проёме. РИ перегородил путь к этой двери, повернулся к дочери и произнёс: — Прежде чем мы зайдём туда, запомни: это должно остаться только между нами. Тебе ни в коем случае нельзя рассказывать кому-то об этом. И не заставляй меня краснеть из-за тебя, хорошо? — Хорошо. Российская Империя повернулся, щёлкнул пальцами и свечение погасло. Тот ещё раз кинул на дочь взгляд, и дверь отворилась. Александра вошла в огромное помещение, которое было набито разного рода дверьми, разной расцветки и формы. Повсюду стояли Страны и Города. Кто-то смеялся, кто-то разговаривал с кем-то, кто-то просто проходил мимо, а кто-то спускался по лестницам, ведущим вниз. На потолке висела огромная люстра с тысячью камнями, свисающими к мраморному полу, стены были украшены бежевым узором, там висели картины разных художников и эпох. Справа от русского кабинета, на соседней стене посередине находились самые большие двери в четыре, а то и пять метров в высоту, разрисованные в виде Земли. На них были нарисованы все страны мира, а вокруг цепочка из разноцветной магии. — Это место — связь с другими странами и городами мира. Все эти двери — комнаты разных стран. А та, самая большая дверь ведёт в Зал Собраний — единственное место, где все страны собираются вместе для решения всех насущных проблем. Мы — страны, обязаны посещать Собрания как минимум раз в месяц, но иногда их устраивают чаще. Всем этим заправляет Великобритания, — рассказывал Российская Империя чуть громче шепота, ведя Александру к лестнице, — На этом — верхнем — этаже только кабинеты стран и общий Зал Собраний, ниже кабинеты важнейших городов стран, ещё ниже Залы Собраний внутри стран. На самом нижнем этаже находится место, где Воплощения могут поправить здоровье — Госбольница, как называем ее мы. Я собираюсь показать тебе наш Зал. Спустившись по лестнице, Союз оказалась в практически таком же помещении, как и на верхнем этаже. Коридор также усеян дверьми, раскрашенными в цвет флага определённой страны. Дойдя до «русской» двери и зайдя в Зал, она оказалась в небольшом светло-бирюзовом помещении с огромным столом с европейской резьбой на ножках, на котором стояли канделябры с потухшими свечами и карта Российской Империи. — Твои силы ещё не сформировались в полной мере, но я уверен, что ты готова к работе. — К работе? — Именно так. Работу я тебе найду. — Хорошо-хорошо, я не возражаю. Только почему? В другое время ты мне и близко не давал заниматься государственными делами. Российская Империя лишь улыбнулся, наклонил голову набок и сказал: — С днём рождения, Союз. Пока Александра пробыла в ступоре, впервые в жизни не зная что сказать, в дверном проеме появился незнакомец. — Guten tag, mein Freund, — поздоровался страна. Он высокий, в два метра ростом; стройный, широкие плечи скрывались за чёрным плащом до пола, виднелись лишь его белые перчатки; Российская Империя подошёл к незнакомцу навстречу, ради дружеского рукопожатия. Походка страны несколько скованная и прямолинейная; спина его будто состояла из металлического позвоночника с идеальной осанкой, ибо она ни разу не сгорбилась. — Здравствуй, — приговаривал Империя, — Знакомься, это моя дочь — Союз. Союз, это Германская Империя. — Hallo Union, — проговорил немец, стараясь улыбнуться. Было видно, что ему глубоко начхать на неё, но ради приличия тот старался изобразить что-то вроде улыбки. — Guten tag, — поздоровалась Саша, слегка наклоняя голову и выходя из зала. Ей очень не понравилось, как он сказал «Union». Вроде бы все хорошо, но сколько лжи и презрения в этом его «union». — Показываешь ей новое место работы? — с ужасным акцентом проговорил ГИ. — Верно подмечено, мой друг. Союз показалось, что ее сейчас стошнит от перебора любезностей. Теперь стало понятно отцовское отношение к дочери. Обычная показуха. Опять послышались шаги. Александра шагнула в сторону и за спиной Германской Империи увидела молодого человека, которому на первый взгляд можно дать не более двадцати трех лет. Он шёл величественно и прямолинейно с прекрасной осанкой, но более живо и развязно. Руки были убраны за спину. Он шёл и по-настоящему слегка ухмылялся. Его лицо имела какую-то женскую нежность; белокурые вьющиеся волосы, так живописно обрисовывали его бледно-красный, благородный лоб, на котором, только при долгом наблюдении, можно заметить следы морщин, пересекавших одна другую и, вероятно, обозначавшихся гораздо выразительнее в минуты гнева или душевного беспокойства. Чтоб закончить портрет можно сказать, что у него был немного вздернутый нос, зубы ослепительной белизны с острыми как бритва клыками и красные глаза; из-под длинных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразиться. Огромной странностью было то, что не было в них отражение душевного жара. Был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный. Взгляд его — непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление, да и сам парень мог казаться дерзким, если бы не был столь равнодушно спокойным. — Guten tag, — сказал он бархатным баритоном, отчего Союз на несколько секунд перестала дышать. — Добрый день, — ответила Саша, подмечая что его дыхание заметно участилось. — О, даже не пытайтесь мне внушить, что вас отпугнули мои клыки, — на удивление тот говорил намного лучше Германской Империи. Почти без акцента. На это Союз демонстративно рассмеялась, показывая свои белоснежные клыки, которые были чуть меньше, чем у нового знакомого. — Не сомневайтесь, ваши зубы меня ничуть не напугали. — Рейх. Ричард. — Союз. Александра. Будущие страны обменялись рукопожатием. Союз отметила то, как аккуратно ее обхватили длинные пальцы Рейха, как гармонично сливаются цвета их рук. — Reich, mein Junge, ich glaube, wir sind hier spät dran. Wir müssen los. Verena wartet auf uns. — заявил Империя, пройдя мимо юноши и встав за его спиной. — Надеюсь, это наша не последняя встреча, Союз, — его бархатный, сильный голос на малейшую секунду дал слабину и вздрогнул. Он быстро поцеловал ей руку, развернулся к отцу и оставил Союз, которая терзала себя вопросом: показалось ли ей это волнение, всплывшее в глазах знакомого или это разбушевавшееся воображение? Все стало ясно, когда Союз краем уха услышала: — Hast du vergessen, was wir vereinbart haben? — спросил ГИ, сжимая в руке плечо сына. — Es tut mir leid, Vater. — Geh schnell. *** Внутри было тихо. Союз прислушалась, в последний раз пригладила волосы, и услышала резкое и грубое: — Come in. — Надеюсь, мой друг, твоё скверное настроение не вызвано мной, не то я напридумываю себе всякое… — растянула Александра, закрывая за собой дверь. Прежний усталый и злой взгляд в одну секунду оживился и приободрился, а на лице появилась искренняя улыбка. — Alex! — восторженно проговорил он, доставая что-то из ящика в столе и вставая с кресла. И пока тот доходил до Александры, она успела заметить, что его кабинет намного уютнее кабинета отца: такие же полки вокруг с английскими книгами, светло-коричневые столы, стулья. Единственные отличия это дверь, которая находится справа, флаг США, развивающийся с балкона позади стола, и портрет президента Америки, — Ты странного о себе мнения. Ну как я могу не обрадоваться тебе? — США, поцеловав Союз в щеку, практически прошептал на ухо: — У меня для тебя кое что есть. Close your eyes, — после чего, Штаты стал медленно открывать красную коробочку, — Не подглядывай! — Союз послушно закрыла глаза. Она почувствовала как ее поворачивают на 45 градусов. Затем ощутила холодок в области шеи, из-за чего невольно выгнула спину, оказываясь в объятиях США, — Можешь открывать. — О Боже… — прошептала она, увидев себя в отражении зеркала. — Боже? Я думал ты в него не веришь, — усмехнулся Америка. — Да после такого подарка каждый поверит в кого угодно. На ее шее лежало что-то вроде колье, только больше. Оно было украшено красными камнями разных оттенков, блестящими на свету, с золотыми скрепляющими камни вставками. — Я… Я не знаю что сказать. — В русском языке есть прекрасное слово «спасибо». — Считаешь это равноценной платой за столь дорогой подарок? — сказала она, развернувшись лицом к Соединённым Штатам. Руки Америки тем временем удобно улеглись на талии девушки. — Оh C’mon! Ну что ты такое говоришь? Это же подарок от чистого сердца, — пробормотали Америка дергающимся голосом. Возможно, именно поэтому они замерли в предвкушении, глядя друг другу в глаза. США автоматически отмечает, что здесь глаза Союз правильного оттенка, цвета свежескошенной травы, отличающей холодной русской сталью; бездонный океан, гигантской цвет страшной Марианской впадины. Этот цвет — последнее, что он видит, прежде чем Союз решительно преодолевает дистанцию и, обхватив двумя ладонями лицо Америки и, чуть наклонив его вниз, осторожно прикасается своими тёплыми губами к губам США. И мир рушится. Небеса раскалываются надвое. Всё вокруг них крошится на части, как яичная скорлупа, смазывается, сливается в единый пёстрый фон. Но это всё неважно, ничего не имеет смысла, ведь единственное, что имеет значение — это нежное, неуверенное, но такое родное ощущение, от которого хочется плакать и смеяться, и это чувствуется так — навылет, сквозь грудь, сквозь рёбра и лопатки, продырявливая эластичную кожу и смывая всё в единый поток.

***

Когда отец сказал, что Союз будет работать, она, честно признаться, ожидала совсем не это. Особенно, когда после многочисленных рукописей рука Александры онемела окончательно, а глаза устали от однообразного и скучного текста. Слушая бурчание Санкт-Петербурга в дальнем углу зала справа и шебуршание Москвы слева, она решилась на минутный перерыв. Онемевшей рукой Саша начала массировать затёкшую шею, издав несколько тихих хрустов. Улыбнулась, услышав как Петербург ругался с городами, и закрыла глаза. А тем временем рука уже перешла к горлу, где лежала любимая ривьера. Лучи солнца ложились на ее лицо, пробираясь сквозь окна, слегка щекоча нос. Ничего не может испортить этот вечер, ведь здесь собрались дорогие ей существа. И абстрагировавшись от всего, Александра просто пыталась отдохнуть. — Я ненавижу, когда на меня смотрят не моргая, — с закрытыми глазами, пожаловалась она, — Что? — Да так, просто смотрим, — отмахивалась Москва. — Смотрим на то, какой ты стала. Мы же помним тебя совсем маленькой, а сейчас вон какая. Колье вот, драгоценное носишь, — добавил Столица. — О-о, началось… — протянула Союз, снова взяв перьевую ручку и продолжила заполнять важные документы. — Расскажешь, что у тебя с Америкой? — пододвигая стул, спросила Москва, — Петербург, закрой уши и отвернись, — приказала она, на что Санкт-Петербург цыкнул и продолжил общение с городами, которые яростно пытались не вникать и не улыбаться. — А что рассказывать? Он занят. Иногда письма присылает, — отрезала Саша, не поднимая взгляда от бумаг. Но после продолжительного вопросительного и наглого взгляда Москвы та вздохнула и добавила: — У нас ничего не было. — Ну ничего! Все ещё будет, — хихикнула Маша. — Москва! Прекрати! Думаешь, я не знаю как это бывает? Сама же рассказывала, — раздраженно сказала Александра, — У тебя самой-то как? Отец поди совсем завалил вас работой. — На самом деле ее не так уж и много. А мы, к сожалению, не в праве решать когда нам «отдыхать», — рассуждала Москва, но после она заметила, что слушают ее не очень внимательно. Союз наблюдала за действиями Санкт-Петербурга, наблюдала как из винтовки, которую тот проверял и осматривал, с оглушительным выстрелом вылетает пуля и приземляется точно в мишень. Петербург тоже заметил на себе изучающий взгляд. — Хочешь попробовать? — Ты что? Я никогда в жизни не стреляла. Конечно, хочу, — приподнимаясь со стула, сказала Саша. — А вы уверенны, что это не закончится катастрофой? — обеспокоено спросила Москва. — Не волнуйся, я же здесь, — успокоил ее Петербург, а сам в это время уже наблюдал за осторожными действиями Александры. Новая мишень, без единой дырочки. Серая картонка, обклеенная бумагой. Условное изображение условного человека, а на столе лежала немецкая винтовка. Поднимая винтовку, Союз чувствовала, как у нее дрожат руки. Выстрелы прозвучали ударами грома. Два — один в ногу, второй почти в грудь. — Неплохо для того, кто никогда не стрелял. — Надо просто приноровиться. Я бы не промахнулась, — Союз отложила оружие, словно оно было обжигающе горячим. — Верю, — успел сказать град на Неве, перед тем как Саша вздрогнула, услышала стремительные шаги в коридоре. Российская Империя устремился в зал, повторяя «Это возмутительно!». Пока тот шёл его большие, чёрные крылья иногда расправлялись, а затем снова собирались. Александре действительно было весьма интересно что так вывело Империю из себя. Санкт-Петербург отошёл в сторону Страны. Винтовка осталась лежать на столике. «Очень неосмотрительно и безответственно», — Союз усмехнулась сама себе. — Что случилось? — спросила Москва. — Война скоро будет, вот что случилось! — Как война? — спросил Петербург. — Читайте, — приказал РИ, кинув на стол французскую газету, — США показал. » Journal des débats Cette journée restera certainement dans l'histoire. Le 11 décembre 1852, les clés de la cathédrale de Bethléem sont remises au patriarche latin Gisepp Walerg. Mais n'est-il pas trop tôt pour triompher? L'ours russe ne reculera pas. Pour la Russie, c'est une question de vie ou de mort.» — «Русский медведь…» — разочарованно произнесла Саша. — Союз, сейчас не до шуток! Православные всего мира находятся под защитой русского Императора! Мы договорились с Османской Империей, что ключи навсегда останутся у православного! И никак не у католика! — возмущался Империя, — А турки отказываются от каждого предложения! Абсолютно каждого! — вопил Империя. — Успокойтесь, ещё ничего не проиграно! — пытался успокоить его Санкт-Петербург. — А от чего они собственно отказываются? — поинтересовалась Москва. — Мы получили предложение в обмен на уступки со стороны Османской Империи вывести войска из Дуная. Мы готовы подписать договор с условием того, что Османская Империя не будет вносить никаких изменений, — объяснял Российская Империя, — Мы готовились к войне, с целью освобождения Балканских народов, живущих под гнетом Турецкого государства. Это должна была быть наша война, но Запад снова решил сунуть свой длинный нос в Восточный вопрос и теперь они точно не останутся в стороне, — продолжал ругаться РИ, садясь за стол. После в комнате повисла тишина. Лишь тиканье часов нарушало ее. — А Австрийская Империя? — спросила Москва, наблюдая как ярость Империи на одну секунду сменилась иронией, а затем скатилось в разочарование. — Молчит, — ответил он, — Но она нам тоже помогать не станет. — В любом случае мы пойдём на Константинополь, верно? — начал рассуждать Петербург, — Предлагаю идти через Балканские горы, блокировать Босфор, а потом…- — Нет, — возразила Александра, — Я согласна с тем, что нужно действовать до вмешательства Европы, а она точно вмешается. А если учитывать предательство Австрийской Империи и наш поход на столицу турок, то австрийцы бросят все силы на удар с фланга, а после чего на нас пойдут Англия и Франция. К тому же… Я что-то не так сказала? — спросила она, заметив на себе три удивленных взгляда. — Нет. Нет, все верно, — утверждал Петербург. — …К тому же после окончания войны 1812 года, в русской армии не было проведено ни одного учения. Все на что мы готовы, это максимум на парад. Армия не мобилизована. Дунайская армия будет топтаться на месте, пока турки сами не начнут наступление. — И что предлагаешь? — поинтересовался Империя. — Необходимо провести адекватное и полноценное обучение и… — замялась Саша. — И? — Я бы предложила свою кандидатуру, — РИ начал смеяться в голос после такого утверждения, что задело Сашу, — Интересно, что же тебя так рассмешило? — Да ты на поле боя никогда не была! Какое обучение? — Да я не учить хочу, а самой научиться! Я прошу тебя отправить меня на войну. Целесообразно будет если ты и Санкт-Петербург останутся здесь и будут ждать врага, который точно сунется в Ладожское озеро. А мы с Москвой отправимся на юг. — Ты шутишь? — Нет. — Да ты только все испортишь! Ты понимаешь, что на войне нужно быть хладнокровным, рассудительным и смелым. На войне нужно убивать, идти в бой с любым ранением. А если тебя убьют? У тебя даже крыльев нет! Ты не выдержишь и суток. Уходи, ты начинаешь мешать, — с абсолютным равнодушием настаивал Российская Империя. Иронично засмеявшись, Союз ответила: — Не выдержу? Я не выдержу? — прождав несколько секунд, Союз развернулась на пятках, снова взяла винтовку и, не целясь, выпустила в мишень остаток пуль. После этого она аккуратно сложила оружие, посмотрела на отца и ушла прочь. В мишени, изображающей человека, зияла одна дыра — в самом центре головы. Если бы Санкт-Петербург захотел рассмотреть её ближе, то он бы увидел, что одна пуля прошла чуть левее, искривив отверстие. *** «В ночь с 17 по 18 октября шёл дождь. Дул шквалистый ветер. К утру погода не изменилась. Напряжение нарастало, ибо каждый матрос видел неприятеля в лицо. Минуты длились крайне долго и мучительно, пока не раздался первый выстрел. Турки не выдержали. После первого выстрела последовал огонь из всех турецких орудий судов и батарей. И знаешь, они не потопили ни один наш корабль. Ни один! В то время как мы топили их один за другим. Турки в панике метались по горящим палубам, бросались в воду, но и там не было им спасения. Они оказывались замурованными под тонущими кораблями. Было светло как днём. Кругом огонь. Бой длился 4 часа, хотя все пролетело незаметно. Словно прошло полчаса. Пишу тебе и надеюсь, что об этом грандиозном сражении узнаёт вся Европа. Трепещи! Идут русские медведи!

Твоя подруга на век Москва