Записки моей Родины-Матушки

Положение крепости с каждым часом все ухудшается. Осаждённые начали голодать. Участились случаи дезертирства*. Военачальникам Карса приходилось поддерживать дисциплину жесткими мерами. Приказ о расстреле в крепости не считался чем-то особенным. В конце августа 55 года в городе царила безысходность. Казалось, ещё немного и Карс падет, но тут пришло известие, что на севере Османской империи в городе Батум, граничащий с Российской империей, высадился турецкий десант. Крепость ликовала, ибо считалось, что русские побегут защищать свои границы и снимут осаду, однако наши героини решили действовать немедленно. *** Место для ночлега оказалось действительно удобным и красивым. Где-то далеко допевали свою песню птицы. Позднее, когда солнце окончательно ушло за горизонт, установилась глубокая тишина. Толь­ко изредка из воды глухо квакала лягушка, а где-то вдали стрекотали кузнечики. Костёр полыхал ярким красным пламенем. Алым лентам предстояло танцевать всю ночь, пока их не потушит холодная вода. Дым от костра щекочет ноздри, кружит голову. Интересно смотреть на рыжее пламя и на раскалённые красные угли, а если поднять голову можно долго смотреть на то, как прохладный осенний ветерок гонит кучерявые серые тучи, плавающие в темно-синем ночном небе. Около костра сидит юная девушка, бормоча что-то под нос и делая пометки на карте окрестностях города Карс. Несколькими минутами ранее она прослушала брифинг генерала, который не стесняясь в выражениях, указывал на неточности в подсчетах и твердил, что отлично разбирается в здешних окрестностях. Союз не стала агрессивно отвечать на это, а поблагодарила того за помощь и вежливо попросила удалиться прочь. Рядом с ней лежала старая добрая гладкоствольная винтовка, которая прошла с ней около 180 дней в Севастополе. — Думаешь это плохая идея? — спросила девушка постарше, садясь на гладкий булыжник рядом с Союз. — Ты про что? — спросила вторая, потирая глаза от усталости. — Про штурм, что же ещё? — Я... я боюсь, — призналась Александра, — А вдруг мы что-то упустили. Или вся эта осада — напрасна и мы чего-то не знаем. Боюсь, этот штурм и гроша не стоит, мы лишь отправим солдат на верную гибель! — Это нормально, — пояснила Москва, отчего Саша уставилась на неё вопросительным взглядом, — На войне нельзя обойтись без жертв. Много или мало, но без этого никак. Важно знать, что ты воюешь за правое дело, а страх — это значит, что ты ещё жив и способен сражаться до конца. — А если больно? — Что? — Я видела столько людей, которым я не могу помочь. Они стонали, кряхтели, мучились от боли, но продолжали верить и шли вперёд! Как им это удаётся? Москва слегка опешила. Саше показалось, что она что-то вспомнила и хочет немедленно развидеть какой-то фрагмент из жизни. — Если любишь то, что защищаешь, то пойдёшь в бой хоть с отрубленной головой. Я знаю, как это больно видеть страдания людей, которые не виноваты в том, что вытворяют за их спиной. В чем смысл войн, если в итоге никто не побеждает? В итоге, что с нападающей, что с защищающей стороны страдают сотни людских душ. Я всегда задавалась этим вопросом и никак не могу найти ответ. Вот поэтому мы, русские, никогда не нападаем первые. Только если нас вынудят пойти на жертвы. А боль...- — Боль пройдёт, — перебила Саша. — Да. И ты запомни: мы все с нетерпением ждём, когда ты станешь сильной страной. Мы всегда поможем, посоветуем и подскажем, но решать что делать будешь только ты. Прошу тебя, не устраивай никаких войн, где агрессором конфликта будешь ты. Как бы глупо это не звучало, нужно добиться компромисса дипломатичным путём, — Союз ничего не ответила, но покивала головой, продолжая смотреть на пламя, — Знаешь что. Иди-ка поспи пару часов. Ночью выступаем, — добавила Мария, вставая с булыжника и идя в сторону палатки. — В следущий раз возьму с собой скрипку, — сказала Александра, также вставая с камня. Маша улыбнулась и они обе отправились отдыхать. *** В ночь с 16 по 17 сентября русские отряды начали наступление на Карс с расчетом на то, что противник не догадывается об их планах. Крепость, казавшаяся погружённой в глубокий сон, ответила ураганным огнём канонады. Невзирая на огромные потери, русские отважно бросаются на крутые высоты и к пяти часам утра взяли всю линию Чехманских укреплений древнего армянского города, захватывают 15 орудий и 2 турецких знамени. — ...И доложите генералу Морозову, что солдатам нужна передышка. Контуженых отправьте домой, — добавила Москва, потирая переносицу, сестре милосердия, которая в ту же минуту пошла выполнять приказ. Москве повезло не так как Союз, которую даже не задело. Озираясь по сторонам, Мария нашла юного офицера у костра, что-то читающую. «Ich grüße dich, Wüstenecke, Ein Zufluchtsort der Ruhe, der Arbeit und der Inspiration, Wo die Tage meiner unsichtbaren Strömung fließen Im Schoß des Glücks und des Vergessens. Ich bin dein: Ich habe den Teufelsgarten durch einen Zirkus getauscht, Luxus-Feste, Spaß, Missverständnisse Auf den friedlichen Lärm der Eichen, auf die Stille der Felder, Auf Müßiggang frei, eine Freundin des Nachdenkens.*» — Что читаешь? — Бог ты мой! — вскрикнула Александра, вздрогнув и пряча письмо в карман пальто, — Письмо. Зачем же так пугать? — нахмурилась Саша, наблюдая за хихикающей Марией. Успокоившись, Союз выгнула спину, издав протяжное кряхтение. Она перечитывала письмо, в надежде отвлечься. Как только она закрывала глаза, тут же перед глазами появлялись силуэты умирающих турков, сраженные пулей, выпущенной из ее рук. Даже взрывы и подымающаяся земля ярко впились в ее сознание. — Ты как? — спросила Союз. — Жить буду, — вяло ответила Москва. «Ich bin hier, von eitlen Fesseln befreit, Ich lerne in der Wahrheit Glückseligkeit zu finden, Mit der freien Seele soll das Gesetz vergöttert werden, Murren, um die Menge nicht zu hören, die unaufgeklärt ist, Teilnahme an schüchterner Bitte Und beneide das Schicksal nicht Ein Bösewicht oder ein Narr ist in der Größe Unrecht.» — Прости, — прошептала Маша. — За что? — Ты права была. Не надо было идти на штурм. — Эй, ну ты чего? — спросила Союз, — Ты же сама говорила, что на войне без жертв не обойтись. Мы живы и это главное, — Девушки приобнялись, — Зато теперь я уверена, что теперь мы обязаны продолжать осаду и стоять до конца. Вскоре беседа потекла в другое русло. К девушкам присоединились солдаты батальона, дополняя разговор. Настолько беседа была оживленной, что природа, постепенно готовившаяся к приближающимся холодам, не давали скуке появиться и нарушить приятный разговор. Солнечный свет едва пробивается сквозь мрачные дождевые тучи, и все вокруг них кажется хмурым и унылым. Яркие краски, олицетворяющие смех, улыбки и тёплые воспоминания, не становятся приглушенными и тусклыми. Город, продолжающий мучится от голода, как будто накрыт серым покрывалом. Разговор зашёл про дом, про родителей и про дорогих людей. Спустя некоторое время обсуждений и воспоминаний Союз ненадолго ушла в себя, не слушая Москву и солдат. Саша взяла бумагу, карандаш и начала писать письмо любимому человеку, а точнее стране. Слушая тёплые слова, та стала писать: «Здравствуй, милый мой! Пишу тебе очередное письмо в надежде, что оно согреет твою душу хоть на эти коротенькие минуты, пока ты его читаешь. Знаю что ты очень занят и возможно тебе не до этого, но я всем сердцем верю, что наступит момент, и это бессмысленная бойня закончится. Мы снова будем вместе, бегать по зеленой траве, отдыхать под нашим дубом у реки, обняв друг друга, наблюдать чудесные закаты. Я просто верю, люблю и жду. Это дает мне силы бороться и улыбаться когда совсем не хочется. Верь и ты... Хотя, может я пишу это чтобы согреть своё слабое сердце от холода, витающего в этом месте. Очень скучаю, по твоему лицу, голосу, даже письмам. Напиши мне. Надеюсь, что я в очередной раз себя накручиваю...» Александра отвлеклась, ибо услышала треск ветки где-то неподалеку. Затем перевела взгляд на Марию и убедилась, что ей не показалось. Москва сейчас также озирается по сторонам. Союз потянулась к винтовке и повернулась навстречу звуку. Также поступили и все остальные. — Нэ стрэляйтэ! — прозвучал издалека женский заплаканный голос с ужасным произношением и акцентом, — Прошу вас, нэ надо! Александра сощурила глаза, приподняла голову и по немного опустила дуло винтовки. — Что ты делаешь?! Это уловка! — раздраженно прошептала Мария. Вдруг из-за деревьев высунулась женщина, защищая своего маленького сына правой рукой, а левую подняла вверх, давая понять что она безоружна. Женщина была страшно истощена, об этом говорили ее выпирающие кости из-под легкой накидки и чёрное платье. Голова была закутана в грязный, потрёпанный платок, из-под которого торчали чёрные, запутанные волосы. Глаза слегка отекли из-за слез, которые продолжали ручьём вытекать из ее глаз. Всеми силами она пыталась огородить от русских на вид 5-ти летнего мальчика, одетый намного теплее матери: в темно-синюю куртку, голубую рубашку, серые штаны, тёплые валенки и шапку. В силу своего маленького возраста, тот был слишком худым, но выглядел значительно лучше мамы — розовее, смелее и жизнерадостнее. Тот с любопытством разглядывал все, что мог увидеть, но мать всячески загораживала ему обзор. Светловолосый и веснушчатый мальчик всячески корчил рожицы и глядел невинными глазками, заглядывая в самые тайные уголки души Союз, напоминая ещё одного веснушчатого юношу. — Опустите оружие, — проговорила Саша, смотря то в глаза турчанки, то на малыша, окончательно опустив винтовку. — Н-но, Александра Ивановна, — хотел возразить солдат. — Я сказала: немедленно опустить оружия! — приказала Александра, после чего солдаты тут же опустили дуло винтовки, — Маш, тебя это тоже касается... — Москва вздохнула, но винтовку опустила. — Teşekkür! Спасибо! Спасибо вам! — приговаривала женщина, слегка кланяясь перед Сашей. — Костя, Паша, принесите однодневный паёк! — попросила Александра, отдавая винтовку Маше. Последняя присела на бревно и наблюдала за всем этим, не скрывая подозрительности к каждому движению туземки. Порой она смотрела на неё с таким недоверием и холодом, что женщина невольно наклоняла голову вниз, шепотом проговаривая молитву. Александра помогла им сесть, каким-то образом объяснила что им ничего не угрожает, дождалась еды и показала жестами, что можно приступать к трапезе. Пока они ели, Саша села напротив них, отвернувшись, чтобы не смущать, однако так, чтобы можно было их видеть. Краем глаза она наблюдала, как мама в первую очередь дала поесть сыну. Тот кривлялся и улыбался, отчего мать его ласково ругала, но сама не удерживалась от улыбки. Когда малыш закончил, тот крутился у мамы, которая уплетала еду, будто видела ее впервые в жизни. «Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный И рабство, падшее по манию царя, И над отечеством свободы просвещенной Взойдет ли наконец моя прекрасная заря? Был очень рад Вашему письму, Мой Друг. Счастлив, что ты помнишь обо мне. Надеюсь, на Вашу руку, Миледи На век твой, Р.» Потом, перечитав собственное письмо, Союз начала новое: «Здравствуй, Казахстан. Сердце мое замирает от радости при одной той мысли, что ты, может быть, получишь это письмо, что именно ты увидишь мой почерк, узнаешь, что я жива и здорова. Мое слабое сердце обливается кровью от сегодняшних потрясений. Только за эти 2 года войны я поняла, что нет на свете хуже лжи, эгоизма и необъяснимой жестокости. И грустно мне, что только на боевых действиях, глядя на тысячи убитых людских душ, я поняла, что никогда не допущу такого и не потерплю, если эта тьма обрушишься на меня или на тех, кто дорог мне. Поняла, что столько хочу с тобой обсудить. Осознала, что не могу я не вспоминать о тебе. Надеюсь ты в добром здравии и возможно сейчас улыбаешься, читая это. Я надеюсь, что ты улыбаешься. Что бы ни было со мной, я верю, что ты мужественно терпишь все невзгоды. Эх, как я хочу поскорее вернуться домой и увидеть тебя, машущего мне своей рукой. Скучаю. Целую...» Снова не успев дописать, Александра услышала маленькие шажки за спиной. Ещё через секунду тихие возгласы турчанки, а потом почувствовала как тёплые, маленькие ручки обняли ее со спины. Союз задержала дыхание, вытянулась и невольно улыбнулась, после чего возгласы прекратились. Саша повернулась и посмотрела в глаза малышу, смотря в переливающийся желто-карие глаза и видя в них себя. На секунду ей показалось, что этот малыш — Казахстан. — Git, git evlat, — Союз подтолкнула мальчика к матери, которая уже собиралась уходить. Повторяя спасибо, кланяясь, она снова скрылась в тени деревьев. Москва, продолжавшая наблюдать за всем этим, только махала головой. Союз, пожав плечами, вернулась к письму и добавила: «Твоя Союз или Матушка. Как душе твоей угодно»

***

«The daily telegraph Было бы глупо отказать русским в некотором благородстве. После победы над турками под Карсом генералы позволил тем офицерам, которые сдались, уйти со шпагами, а также приняли меры для обеспечения всего необходимого для госпиталей Карса. При ближайшем знакомстве, русский медведь оказался не таким уж диким» — Ну что ж, господа, полагаю можно поздравить нас со скорой победой? — спросил Санкт-Петербург. — Я не уверен, — проворчал Российская Империя, — Где вообще черты носят Союз?! — Со своим чадом возится, — без энтузиазма проговорила Москва. — Кем-кем? — уточнила Одесса. — Да с мальчиком, который в плен попал, — объяснил Киев. — Образно говоря, — добавил Петербург, — Он был ранен осколком в руку, он попал к Союз, затем ее перевели в Крым, а мальчик продолжил воевать, был переведён на Кавказ. Был ранен, попал в английский плен, попал сюда. А потом… а что у них там происходит, это уже их дело. — Немедленно ее сюда, — приказал Российская Империя. *** — ... Вот. А потом об этом узнал Великобритания и доложил обо мне папе. Это было последнее, что я помню, — рассказывал Казахстан. Рядом с ним на кровати сидела Союз, внимательно слушая мальчика. — Мне должны были доложить... — досадно прокомментировала Союз. — Британия лично приказал никому не докладывать. И положить меня сюда. Оказалось, что в моей ноге инфекция, меня нужно было госпитализировать. И вот я здесь. — И хочешь сказать, тебя кроме меня никто не навещает? — Никто... — Нет-нет-нет, не вешай нос. Иди сюда, — ласково защебетала Союз, обнимая Казахстана, — Не грусти. Вот поправишься и ка-а-ак полетишь! — И уже совсем скоро! Я уже могу ногой двигать! — воскликнул Казахстан, поднимая левую ногу наверх, размахивая ею в разные стороны. — Вот видишь! А ходить уже можешь? — Я не пробовал, — на секунду воцарилась тишина. Но потом Союз и Казахстан одновременно посмотрели друг на друга, улыбнулись и резко вскочили со своих мест. Если Александра сразу встала на ноги и обошла кровать, подходя к Казу, то последний просто свесил ноги и не решался подниматься сам. — Давай я помогу, — предложила Союз, давая юноше руки. Тот моментально положил на них свои, но продолжал сидеть, — Давай на счёт 3. — 1, 2, — начал считать Казахстан. — З! — воскликнула Союз, поднимая того на ноги и удерживая от падения на кровать, — И все! Ты стоишь! — Я стою? — Ты стоишь. — Я стою! — воскликнул Казахстан, распахнув свои золотые крылья. — Давай попробуем походить? Каз кивнул и сжал руки Александры сильнее. Союз сделала маленький шаг назад и прошептала: «Ты сможешь!». Выдохнув, тот попытался поднять свою когда-то парализованную ногу. Он передвинул ее на пару сантиметров, затем оперся на неё и переставил правую ногу дальше. Но потом, Каз остановился. — У тебя все получится! — прошептала Александра, — Смелее. Эти слова как гипноз подействовали на него, потому что с каждым новым шагом, Казахстан передвигал левую ногу все дальше и дальше. — Пойдём к зеркалу, — попросил Каз. Саша перешла за спину Казахстана, держа его за локти обеих рук. Так они подошли к вытянутому зеркалу, подвешенному к стене. Они долго смотрели в отражение. — Союз. — Что такое? — Что мне делать? Этот вопрос выбил ее из колеи. Она слегка отстранилась от него, чтобы посмотреть Казахстану в глаза. Тот выглядел озадаченным и растерянным. — Что это значит? — Мне некуда идти. Я не вернусь туда, ни за что на свете. Лучше жить несчастным человеком без привилегий и возможностей, чем то, через что меня заставлял проходить отец. Но ведь, если я так поступлю, я никогда больше не стану страной… Что мне делать? — Давай-ка присядем на кровать, — предложила Союз, стараясь придумать хоть что-нибудь, — Боюсь, если ты хочешь стать страной, то тебе обязательно нужен наставник. А кроме отца у тебя никого нет, так что... — Я понимаю, — ответил он, падая головой на руки, ставя локти на колени, — Это у меня жизнь идёт как-то неправильно или это у всех так? — риторически спрашивал Казахстан. — Поверь, милый, у многих, — рассуждала Союз, кладя руку на спину юноши, — Я вот тоже думаю куда бы сбежать. — Сбежать? — Угу. Я не хочу доставлять дискомфорт отцу, если он меня так не любит. Хочу поселиться в Москве. Выберу себе какой-нибудь домик, оттуда буду ходить в «штаб» и жить себе счастливо, никому не мешая. — Это хорошо. Может и я что-нибудь себе найду... — размышлял Казахстан. Они достаточно долго сидели и молчали. Не знали как бы покорректнее спросить. — Хочешь, можем жить вместе, — как бы невзначай предложила Союз. — Что? — не скрывая удивления спросил Каз, отлепляя голову от рук. — Ну если ты захочешь! Я не заставляю, но это ведь логично, но если ты конечно против, просто скажи, я пойму тебя, мы ведь обязательно что-то придумаем, нам совершенно не обязательно жить вместе… — Как тебе это удаётся? — Ну что опять? — Мы же... практически чужие друг другу! Просто, я не думал, что могу так быстро привыкнуть к кому-то. Я толком и не знаю, что такое материнская любовь, но с тобой мне... хорошо. — Я тоже не знаю каково это — быть окружённым материнской любовью. Да и отцовской я особо не прочувствовала. У меня в окружении были лишь няньки да города, и спасибо им, конечно, они делали все, что могли, но… Маму никто не заменит. Но однажды я поняла, как это: когда о ком-то волнуешься, как о своём сыне. Зависла неловкая пауза. Оба во время разговора не заметили, как их руки прилипли друг к другу и сжались ещё крепче. Заметив это, они снова улыбнулись и: — Ну так что? — спросила Союз Казахстан, подумав ещё секунду, накинулся на неё с крепкими объятиями. Союз инстинктивно стала качать его, как мать качает младенца, поглаживая того по светлой голове. Время будто остановилось. Эти секунды казались вечностью. Резко все звуки в комнате пропали, слышался только звук сердцебиения и: — Спасибо, мама... *** — Саш, там тебя... — прервался Севастополь, сталкиваясь с выходящей девушкой, которая сразу же агрессивно прижала палец к губам и попросила вести себя тише, указав на укутанного в одеяло, сопящего Казахстана. Только после закрытия двери Союз разрешила тому говорить. — Тебя ждёт Империя. — Ну какой там ещё сюрприз нам приготовили? Они шли недолго, в обоюдном молчании. Александра открыла дверь и наткнулась на Российскую Империю, который внимательно читал какую-то бумажку. — Ну наконец-то. Присаживайся, — не отрываясь от бумаги сказал Империя. Когда Союз и Севастополь подошли к столу и сели рядом, Российская Империя уже дочитал документ и пододвинул его на середину стола, ставя локоть на стол и массируя правый висок, — Взгляните, господа. — У-ультиматум? — растеряно спросила Одесса. — А что тут Австрии, простите, не понравилось? — спросил Киев. — А не понятно? Она тоже хочет заполучить от всего этого выгоду, — разъяснил Санкт-Петербург. — Помолчите, — попросила Александра, читая бумагу и искоса смотря на отца, который по-видимому мучился от головной боли и был очень рад, когда бесполезная болтовня закончилась, — Это ультиматум о заключении мира, с помощью которого Австрийская Империя хочет выглядеть на мировой арене подобающе Империи. В документе были написаны следующие условия: 1. Воспрещение России и Турции держать на Черном море военный флот и иметь на берегах этого моря арсеналы и военные укрепления. Чёрное море будет объявлено нейтральной зоной. 2. Замена русского протектората* над Валахией и Сербией протекторатом всех великих держав. 3. Отказ России от покровительства над православными подданными султана. 4. Становление свободного плавания на Дунае (из состава Российской Империи выходит Бессарабия). 5. Западные державы имеют право предъявлять Российской Империи новые претензии в ходе мирных переговоров. — И сколько нам дали на раздумье? — вяло спросил Севастополь после прочтение ультиматума. — Несколько недель, — ответила Москва, — В случае если мы не примем эти меры, Австрия объявит нам войну. Александра заметила, что отец слегка нервничает. Это едва заметно. Тот изредка выкатывает глаза, следит за временем и подолгу смотрит на стул, стоящий справа от него, дергается и тому подобное. — И долго тут лежит этот ультиматум? — спросила она. — Несколько часов, — пояснил Санкт-Петербург. — Пока ты была внизу, Германская Империя принёс нам письмо короля Фридриха IV, где убеждал Александра Николаевича принять австрийские условия, — дополнил Российская Империя, — В худшем случае к анти-русской коалиции присоединится и он. — Мы ещё можем вести войну, в армии ещё есть боевой дух. Но после присоединения Австрии и Германии шансы на победу сводятся к нулю, — констатировал факты Киев. — Тут и думать нечего. Мы должны принять условия, — стыдливо сказал Санкт-Петербург. — Отец, — подала голос Союз, привлекая того к себе, — Мы не в праве указывать тебе, как поступить, но я советую покончить с войной. Она была бессмысленной с самого ее начала. И продолжать ее, отправлять на верную смерть людей — не самое лучшее решение. Соглашайся. Российская Империя вздохнул, почесал бровь и проворчал: — Другого выбора нет. *** — Пойдём скорее! — сказала Саша, держа Казахстана за руку. С того неловкого, но приятного разговора прошла неделя. После того разговора все стало намного легче. Девушка обсудила с отцом ее переезд. Она ожидала всего, но была приятно удивлена тому, что тот не против. Наоборот, тот предложил ей уютную усадьбу с видом на озеро. Оттуда Союз спокойно может добираться до «штаба», ездить на лошади в Москву или вглубь леса. Империя также предложил отправить к ней прислугу, но Союз от неё отказалась. Идя по побелённому коридору Госбольницы, мать рассказывала сыну об этом домике, потому не особо замечала ее окружение. — Ну здравствуй, Казахстан, — как гром среди ясного неба, прогремел хриплый и низкий голос. — Добрый день, Османская Империя. Чем-то помочь? — спросила Союз, но поняла, что это бесполезно. Она увидела, что ее не слушают. Империя продолжал прожигать юношу своим взглядом, полным отвращения. И вот, перед Союз оказался тот самый отчаянный мальчишка, обученный, хладнокровный солдат, который отвечал отцу своим холодным взглядом, иногда вскидывая брови наверх, как бы спрашивая, что тот от него хочет. — Вижу ты все ещё решительно настроен стереть меня из памяти. — И мне это удалось, — ответил Казахстан. — Турция будет очень скучать... — Да неужели? — растянула он, качая головой справа налево, — Тогда передай ему, что я забыл его ещё первее тебя. Может это его успокоит, — произнёс тот, выталкивая Союз к выходу, но потом остановился и добавил: — А ещё передай, что в отличии от моего братца, у меня есть любящая мама. Единственная, кто навещала меня и поддерживала, когда как мои родные поинтересовались мной, когда я был при смерти! — Да если бы я возился с тобой, ты бы вырос нюней и размазней! — Пойдём, мам. Я даже говорить с ним не хочу, — пробурчал он, отворачиваясь от отца. — Как ты смеешь поворачиваться к своему отцу спиной? — закричал Осман. В этот момент, глаза его налились коричневым пламенем, а в руке появилась изогнутая турецкая сабля. И словно кто-то в голове Союз щелкнул пальцами. Она увидела картину, когда отец понёсся на неё с оружием в руках, она вспомнила, как ей было страшно и больно. Сердце бешено застучало и просило лишь об одном. Будущая Страна, опьяненная чувствами, решилась. Она сделала шаг влево и подставилась под удар. Острие остановилось в миллиметре от горла Союз. На секунду у конца орудия мелькнул красный туман, но как только Союз опустила глаза, он тут же испарился. Сдерживая удивление, она уставилась в турецкие глаза и увидела в их отражении себя. Из изумрудных глаз вырывался желтый, ядреный, сверкающий дым. — Только тронь его, я уверяю Российская Империя найдет в себе силы, и Османской империи придет скоропостижный конец, — с ужасающим холодом проговорила Союз. — Это угроза? — Предупреждение. Я советую вам отказаться от внезапно вспыхнувших родительских чувств, потому что у Казахстана теперь новый Наставник. Это воля самого Казахстана, так что уважайте право будущей Страны, — заявила Союз, после чего кожа Казахстана налилась алым красным, как и у его новоиспечённой матери, — Всего хорошего, — попрощалась Союз, разворачиваясь в сторону двери, придерживая сына за плечо.