Записки моей Родины-Матушки

— Повторяю в последний раз: Почему ты это делаешь? И как она с этим связана? — Ты наивно полагаешь, что ведёшь игру, где тебе нет равных… Но ты не видишь ничего дальше своего носа. Я всего лишь поставил ставку, потому что тоже хочу сыграть. — О чем ты? — Я говорю, что ты не прав. Ты не король и никогда не станешь им, потому что растет Она. А мир, тем временем, продолжает ждать своего правителя. Как же ты не понимаешь, что прямо сейчас над нашими головами тикает бомба, готовая уничтожить всех без разбора? Я всего лишь хочу угадать, кого эта бомба размажет на кусочки, а кого сделает победителем. — «Из нас троих»? — Союз ещё не готова. Да к чему кривить душой, мы все не готовы. Нам нужно время. Но его катастрофически мало. И победит лишь один. Вопрос в том, кто сдастся первым? — Будешь дружить с ней против меня? Не получится. Она любит меня. — Значит, выходит, это ты использовал ее. А это то, что я сказал в самом начале…

***

Если бы потребовалось описать Союз, пришлось бы использовать непомерное количество слова «хорошая». Кто-то, вероятно, набросал бы в углу «вежливая», но быстро вычеркнул его, поскольку вежливая, конечно, включался в более широкое понятие «хорошая». Один или двое могли бы включить «умная до крайности». Однако все бы ответили, что Союз... вызывает весьма неоднозначные чувства. Безусловно, у неё есть симпатичная улыбка, лишь воспоминание о которой делало вас счастливым. Но, с другой стороны, все бы сказали, что есть в ней что-то не то. Холодный разум вперемешку с яркими эмоциями — горючая смесь, готовая взорваться в любой момент. А когда она взорвется? Никто не знает. Но, если поспрашивать других, вспомнятся сияющие глаза Союз, которая всегда помогала, всегда, но и о той, которая могла своей приятной улыбкой до обморока вскружить головы и слепым. Сложная личность, симпатичная, умная, эффективный солдат и очень хороший стрелок. Союз собственнолично вывела все это смущающе быстро и решила, что с этим можно работать. Российская Империя сделал какие-то свои выводы и больше об этом думать не желал, и если бы ему пришлось как-то описать свою дочь, то он растянул бы «хорошая» тем же самым тоном, каким некоторые люди заявили бы — «бегите». Союз начала новую жизнь, как мама, как наследница и, главным образом, любимая, в каком-то смысле. В целом, ее считали весьма нормальной (за исключением того, что если ее разозлить или разочаровать, она испепелит вас одними изумрудными глазами, даже не зажигая их). Никто бы не сказал, что Союз экстраординарна. Союз очень, очень, терпелива. Союз читала книгу, а США пришёл мириться. За день до этого, они поссорились, что не было удивительным. Однако эта ссора, была чуть более громче. Но Союз была очень терпеливой и научилась ждать. Ещё эффективнее у неё получалось игнорировать. Она легко отодвинула примирительный шоколад и дальше продолжила читать, демонстративно подняв книгу, закрыв лицо. Так что Америке оставалось только прочесть обложку: «Манифест коммунистической партии», стоять посередине комнаты и громко ворчать. Союз прекрасно справлялась с ролью Мамы. В их общем доме, помимо скрипки, стоит рояль, на котором время от времени играет Казахстан. Союз учит его всему, что знает сама (кроме стрельбы и фехтования). — ...Итак, Союз, «ты не будешь упрямится, подобно своему стилю, появишься на светском балу, и притом будешь вести себя хорошо,» — сообщил Санкт-Петербург, доставляя послание Империи, прибив лично в гости. — ...Нет. — Твой... сын, сможет присоединиться к тебе, для него тоже запрошено приглашение на бал. Упомянутый юноша вышел из столовой в жестком воротничке с галстуком и брюками навыпуск*: — Дополнительное приглашение куда? Добрый день. — Бал, Казахстан, — повторила мать, указывая на место рядом с собой, — Неинтересный, бессмысленный и тоскливый бал, где все вокруг будут одноголосно восклицать «Здра-а-авствуйте! Как пожива-а-ете?» — повторяла Союз, значит, Петербург победил. Победа засчитывалась только в его голове, но он держал счет. — О. Какой? — Каз присел на диван. — Тот, что устраивается после воин, дабы утихомирить оставшиеся после бойни эмоции для... большего расположения духа, — вежливо сказал столица, уверенно ожидая фырканья. Однако, Казахстан, опережая Союз, удивил его, ответив с очень приятной улыбкой: — А, не волнуйтесь, мы обязательно придём. *** — Мам? — раздался голос в спальне сына. После топот ног начал менять своё местоположение и пришёл к спальне родителя, — Ты не могла бы… Каз остановился, ибо увидел пред собой не свою мать, кого до этого абсолютно не знал. Союз, одетая в белое платье, на котором лежала розоватая накидка по самые кисти, прикреплённая стежками нитей к белоснежной ткани. Из распущенных волос вырастали маленькие чёрные розы, а на шее лежала золото-красная ривьера. — Давай помогу, — предложила она, подходя к сыну, одетому в иссиня-чёрный мундир с красной вставкой на животе и груди с золотыми погонами, бальные лакированные ботинки и белые перчатки. Александра подошла к нему и стала пристёгивать награду «За Храбрость, проявленную в боях». — Ты выглядишь… просто прекрасно! — в его глазах сверкали счастливые огоньки. — Ты не меньше, — сказала Саша, целуя сына в лоб. *** Бал — великолепное событие, хотя бы только потому, что все вовлеченные настолько уверены, что оно должно быть великолепным, что это достигается просто силой воли. Золотой зал сиял не только позолотой и отблесками из-за яркого свечения бриллиантовых люстр, но и роскошными платьями дам, украшенные в драгоценные камни, улыбками кавалеров и пестрыми глазами, ищущие свою судьбу в общей суматохе. Союз наблюдала, как глаза Казахстана забегали по помещению Зимнего дворца. Ей было приятно видеть наивный восторг и счастье в его глазах. Как-то подсознательно она думала, что ее родительский долг исполняется хорошо. Ее ребёнок счастлив. Значит и она должна быть счастливой ради него. — Добрый вечер, мадмуазель, молодой человек! — слегка кланяясь поприветствовал статный молодой человек во фраке, — Рад видеть вас на этом празднестве. — Петербург, ведёшь себя как павлин, ей Богу! — съязвила Александра, целуя друга в щеку, — К тому же, выбора у нас не было. — Провести вас к Империи? Сегодня он в приподнятом настроении. — Оно и видно, — протянула Саша, указывая головой на стены помещения, — Казахстан, иди отдыхай. Бал будет до утра, так что развлекайся. Но в пределах разумного, — сказала Александра своему сыну, после получила поцелуй в щеку и увидела как тот, поклонился Санкт-Петербургу и, взяв в руки бокал шампанского, направился навстречу судьбе. — Растёт не по годам, а по часам, — заметил столица. — Он умница, — улыбнулась Союз, — Ну так что, расшатаем нервишки моему папаше! — Вижу ты тоже в приподнятом настроении, — прошептал Санкт-Петербург, так, чтобы Союз его не услышала. Союз отошла от коридора и направилась вглубь зала, идя за столицей. Вокруг маячили города и страны, но никто не завоевал ее внимания, хотя Александре казалось, что к ней прикованы все глаза и уши. Изучающие взгляды цеплялись за неё, но не удерживались надолго. Обходя центр зала, где уже кружились пары, вдалеке она заметила высокого страночеловека с огромными чёрными крыльями, одетый в белый фрак, увешанный множеством наград, мирно беседуя, и распивающего вино Российскую Империю. Уверенность в глазах и шагах сменилась осторожностью и презрением, ведь тот, с кем ее отец распивал алкоголь был никто иной, как Германская Империя. Но не поприветствовать Российскую Империю было как-то некультурно и грубо с ее стороны. — Добрый вечер, отец, — раздалось звонкое сопрано со спины Империи. Едва ли не задев дочь крылом, Империя улыбнулся и ответил: — Добрый вечер, Союз. Рад, что ты соизволила появиться. Александра не ответила. Лишь улыбнулась, остановила проходящего слугу, разносящий алкоголь, взяла вино и поприветствовала Германскую Империю: — Guten Abend. (Добрый вечер) — Guten Aben, — попытался мило поприветствовать Союз старший немец. — Не составишь нам компанию? — спросил РИ. — Сочту за честь, — проговорила Союз в бокал, из которого собралась выпить. Беседа продолжалась минут двадцать. За это время Александра подняла взгляд на отца два или три раза, ГИ получил от неё всего один вопросительный взгляд, когда тот спросил про блокаду Севастополя. Это слегка ее задело, потому что спрашивается: «Где вы были, когда мы в вас нуждались? Союзник тоже мне…». Но после тяжелого взгляда Российской Империи, Союз выложила все как есть. В остальное время, она, как обычно на всех балах, смотрела на гостей. Кто-то разговаривал, кто-то смеялся, кто-то хмурился, а кто-то танцевал мазурку, каждую минуту меняя партнера. Но среди них затаились два молодых человека, ведущих далеко не дружескую беседу. Скорее она была враждебно нейтральной. Когда угрозы сыпятся, прикрываясь лучезарной улыбкой. Во время разговора те кидали на Александру взгляды разного характера. Потому она и выделила их из множества лиц. Один из этих кавалеров, окончив свою враждебную фразу, улыбнулся собеседнику и направился в сторону Союз, скрываясь за толпой. Моргая глазами и приподнимая подбородок, та стала искать худощавое клыкастое лицо. — А как поживают дела на личном фронте? — поинтересовался Германская Империя, отчего ввёл в ступор как и Александру, так и ее отца, который утопил своё раздражение в вине. — Позвольте узнать причину данного вопроса, — не скрывая удивления спросила Союз. — Оу, entschuldige (прости), я не хотел смущать вас. Уже не в первый раз замечаю вас с Соединенными Штатами, вот я и подумал, что между вами пробежала искра. — Спасибо за беспокойство. У меня все прекрасно. — Безумно рад это слышать, — послышалось сзади левого плеча Союз. — Рейх! Сколько раз я просил не подкрадываться и не пугать со спины? — возмутился ГИ, но по всей видимости его сын даже слушать того не хотел. Взгляд был прикован к блестящим изумрудным глазам, обладательница которых, к слову, единственная, кто не вздрогнул и до последнего не хотела оборачиваться. — Добрый вечер, Рейх, — процедила Союз, сочтя бокал с вином более приятным собеседником. Рейх, в свою очередь, нагло взял Александру за руку и поцеловал. — Позволишь пригласить тебя на танец? Союз отдала бы все, только бы не танцевать. К тому же с ним. Да и что за наглость? Без разрешения дамы брать и целовать руку, которая принадлежит другому. И где же он, когда так нужен? Только что, Америка был на виду, а сейчас его и след простыл! Союз медлит с ответом, пряча свой взгляд от Рейха, но раздражённый кашель обоих отцов заставил ее тяжело вздохнуть. — Только один. Я не любительница танцевать, знаешь ли. Александре ничего не оставалось, как передать алкоголь отцу, идти за немцем на середину зала. Тем временем жгучее тепло подобралось к горлу, мешая вздохнуть полной грудью. Это алкоголь или наглость немца? Или что-то другое? — Это весьма странно, учитывая твою элегантность, женственность и тщательное обучение этому. — Не все так гладко, как хочется. Мне ещё многому нужно обучиться. Они встали в общий круг из пар, готовившихся танцевать кадриль*. Поклонились соседям, улыбнулись им и повернулись друг другу, полностью стирая улыбки с лиц. Союз положила левую руку на плечо Рейха, правая улеглась в ладони немца с длинными словно когти пальцами. — Что тебе от меня нужно? — Просвети меня, почему ты на меня дуешься? — спросил он в танце. Они встали боком друг другу и по правилам танца зашагали к центру, слегка приседая на каждый третий шаг. С каждым новым движением, они уходили в ближе к стенам, чтобы в один момент скрыться, не привлекая внимания. Но до этого ещё далеко. — Я просто злюсь. Я все слышала, — подала голос Союз, когда те снова встали друг другу лицом и закружились по кругу, — Ваш разговор. Позволь узнать, что это было и почему вы оба не просветили меня? — Простое предупреждение. Я способен на другие более неприятные вещи, но ты бы тогда разозлилась больше, — сказал Рей, шагая то от девушки, то к ней, держа ее руку впереди. Союз остановилась, чуть ли не врезавшись в проходящую мимо пару, так что Рейху пришлось оттолкнуть партнершу к стене и продолжить: — Тебе не нужно было это узнавать, ты и так это знаешь. Ты просто злишься, потому что, тебе показалось, что мы плетем интриги против тебя, но это не так. По крайней мере я не плету. Эмоции затопили твой разум. Мне нужна твоя холодная, здравая голова, способная думать. Союз хотела провалиться сквозь землю. Она не хотела отвечать, смотрела куда угодно, но только не на немца, который, напротив, не отрывал от неё взгляда. Но не выдержала, когда тот позволил взять ее за спину и наклонить Союз назад, становясь неимоверно близко к ее шее. — Я злюсь, потому что вы ведете себя как дети, втягиваете меня в ваши игры. Ты обесценил меня, нашу дружбу. И куда ты вообще полез против существующей страны? Что это, если не интрига? Что я должна была сделать? — Колись, Америка пожаловался? — Сама услышала. Каждый слог, каждое слово каждого предложения, — прошептала она ему на ухо, — Я не знаю кому из вас верить. Уйди с глаз моих. — Ну уж нет, подожди, — сухо сказал Рейх, удерживая девушку за локоть, — Дело не только в тебе, Союз. Ты не слышишь, не чувствуешь и не понимаешь что происходит? И проблема — это… — Тогда в чем смысл? — взревела Союз, — Ты исправить какую-то систему? Или ты несчастен? Или ты думаешь, я несчастна? Или ты втираешься в мое доверие, вызывая сочувствие? Или просто хочешь позлить меня? Или ты любишь меня. Или, наоборот, не любишь. Или ненавидишь Америку. А может ты меня ненавидишь? Я не знаю, что ты думаешь! Не могу тебя прочитать, и это меня пугает и раздражает! — Союз не хотела выпалить все и поняла, что пожалеет о своих словах. Глядя на то, как миллионы осколков в глазах Рейха разбиваются вдребезги, она поняла, что уже жалеет, — В любом случае, — продолжила она спокойнее, — если ты и затеваешь какую-то гонку, то играть надо по правилам. Это все, что я хотела сказать. Извини, я тебя перебила, что ты хотел сказать? Немец сильно сжал челюсти и просто смотрел. Так смотрят на предателей, так смотрят, когда человеку прямо на глазах изменяют, разбивают сердце. Один Всевышний может догадываться, какие мысли витают в этой голове. Рейх ушёл. Он просто взял, развернулся и ушёл. Даже изнуряющие дни на Севастополе казались легче, сейчас. Но Союз просто так это не оставит. Она просто не может. — Рей, постой! — русская пошла за ним в глубь дворца, в бесконечные лабиринты коридоров, — Поговори со мной. — Мы поговорили. — Нет, ты просто выслушал мою речь, необъективную и эмоциональную, — однако немец не думал разворачиваться. Союз нашла момент замедления, когда Рейх поворачивал налево и успела встать перед ним, — Я прошу тебя… — Ты хочешь знать, что я чувствую?! — закричал Рейх, толкнув Союз к стене. Все выходит как-то не так. Обычно, обе стороны чем-то взволнованы, даже страстны. В их глазах кипит огонь желания или страха. Не эффектность манёвра удивил Союз. Ее удивили его глаза. Точно так же, как Рейх удивился своему отражению. Обычно человек, сильно прижимающий другого, использует ноги, голову, руки… Рейх использует лишь глаза. Обычно человек имеет полуиспуганный, полусердитый вид, который, как правило, выбрасывает адреналин. Союз ни испугана, не сердита она… спокойна. Они уходят оттуда раздельно. Никто не говорит об этом.

***

— На балу не принято грустить, мадам! — звонкий баритон в очередной раз сбил Союз с мыслей. Она слегка вздрогнула, но улыбнулась при виде Севастополя с Одессой. — Вообще-то мадмуазель. — Что-то случилось? — спросила Одесса, — Мы видели, как ты танцевала. И исчезла. — О чем вы болтали? — Не важно, — отрезала Саша, — Правда, все хорошо. Просто задумалась. — Я видела недавно Америку где-то тут, — пыталась развеселить подругу Одесса, — Я уверенна, что скоро он подойдёт. — Не успокаивай меня, — приказала Союз. Улыбка Одессы стала нервной, — Не думайте обо мне! Идите, отдыхайте! Спустя пару минут уговоров пара так и поступила. Саша отошла в сторонку, наблюдая как танцуют Севастополь с Одессой и Санкт-Петербург с Москвой, кружась в вальсе. Даже Киев подбрасывал польско-русский городок Минск, хохоча с ней, улыбаясь и смотря влюблёнными глазами. Улыбка сама залезла на лицо Александры, а сердце радовалось за друзей, стуча в такт мелодии. В зале были замечены Великобритания с Францией. Кавалер правой рукой держал ее за талию, когда как вторую спрятал за спиной. Дама отвечала ему рукой на плече, второй придерживая юбку. Они смотрели друг на друга томным влюблённым взглядом. Союз не знала, как реагировать на это. Она не могла и не хотела на это смотреть. Союз сбежала на балкон. Прохладный ветерок колол кожу, вызывая неприятную дрожь. Рейх стоял, опираясь локтями о перила, а в одной руке была зажата курительная трубка. Он был во всём чёрном: чёрное, чёрные брюки, ботинки и перчатки. Даже его волосы в темноте казались чёрными. Ночной Петербург казался земным небосводом, из окон домов прорезались слабые огоньки, похожие на звезды, которые отражались в глазах обоих. Рейх обернулся, заметив присутствие Союз. На фоне чёрной одежды красное лицо немца, которое Союз успела узнать и, чёрт возьми, даже полюбить, казалось особенно бледным. — Опять ты. — Уже уходишь? — спросила Союз, медленно подходя к Рейху. — Думаю, возможно ли сейчас сбежать, учитывая, что Отец сразу же это узнает, — заявил Рейх, снова вернувшись к наблюдению за людьми внизу, хотя кто знает, чтó тот мог бы разглядеть с такой высоты. — Если спрыгнуть тут, найдет гвардеец. Можно уйти через тайные коридоры или кухню. В такой час там точно никого нет, никто не заметит. Выйдешь в сад, спустишься по тропе, найдешь тысячелетний дуб, там рядом сломанный забор, его кусты перекрывают. Рейх заинтересованно изогнул бровь и долго всматривался в лицо русской, до тех пор, пока на лицах обоих не появилась улыбка. Союз оттопырила мизинец и предложила Рейху. Он вздохнул, но обернул свой палец вокруг русской. Потом Рей затянулся последний раз и принялся очищать трубку под неодобрительное покачивание головы русской. Закусив нижнюю губу и затаив дыхание, Союз ждала, что тот скажет. Подняв голову, она увидела, что немец за ней наблюдает. Без сомнения, делая какие-то свои выводы. Союз хотела разозлиться, но вместо этого поняла, что ее не особенно волнует, когда Рейх заглядывает в ее разум. Он там как самый вежливый гость, походит, посмотрит, ничего не потрогает и просто уйдет. Иногда. Когда сама Союз не желает находиться в беспорядке своей головы, она не желает непрошеных гостей, сующие свой нос и выведывание то, что не хочется обнародовать. Но когда они вдвоём, как сейчас, когда они разговаривают молча, это кажется… особенным. Немец повернулся, чтобы опереться локтями на перила, крепко зажав трубку в кулаке. Союз увидела, как на лице Рейха мелькнула печаль, мутная, как тёмный сигаретный дым. Она не хотела этого, ей стало стыдно, тяжело, Саша испытывала вину. Вздохнув, она решила оставить Рейха одного. Она не могла найти слов, чтобы помочь. В конце концов, зачем и почему она должна это делать. Ночной воздух прорезали громкие звуки рояля, доносящиеся из глубины дворца, а вскоре за ними последовала труба и скрипки. Рей не двигался, а на его лице было такое выражение, будто он далеко отсюда. Поэтому Рейх не заметил, что Союз вернулась. Он не заметил, когда она подошла вплотную. И он не заметил, как Союз крепко обняла его со спины. Но Рейх уронил свою трубку. Послышался звонкий *тук*, а именно удар трубки о фуражку гвардейца, затем недовольство офицера, кричащего на французском. Повернувшись, Рейх посмотрел на нее широко распахнутыми глазами. А потом они оба рассмеялись. — Что вы тут делаете? Союз вздрогнул, моментально разжала пальцы и повернулась в сторону голоса. От резкой перемены у нее закружилась голова, сердце колотилось так сильно, будто готово было выскочить из груди. Рейх оказался наиболее готовым, он вытянулся по струнке, поклонился Союз, развернулся на каблуках и стремительно ушел оттуда, оставив Союз сражаться в одиночестве. — Я спрашиваю, что вы тут делали? — спросил США, свысока глядя на Союз, медленно подходя к ней. — Так вот о чем он говорил, — растянула Союз, глядя на собственную руку, — Игра… Двое взрослых воплощений, а ведете себя, как… Мы просто разговаривали, — добавила она громче, собрав все силы в сомкнутый кулак. — Можешь мне не врать, — замечает Штаты, подойдя к ней. Когда между ними сохранялась дистанция меньше полметра, Соединённые Штаты остановился и уставился на ночной Санкт-Петербург. — В отличие от некоторых, я никогда не вру. Ты видно плохо меня знаешь, — США вздохнул и закрыл глаза. Спустя некоторое время Штаты взял в руки ладони Саши, обнимая их и спасая от холода. — Что он тебе наговорил? — снова выныривая из мыслей, услышала она. — Я и так все знаю, не нужно даже спрашивать, — США в страхе уставился на неё. В это время дрожащий голос Александры стал набирать смелость, а глаза ее уставились на гаснущие огоньки в домах. — Мне кажется, или в последнее время у тебя постоянно какие-то тайны от меня? Ты не говоришь, что у тебя происходит, ты странно себя ведешь вообще. Не пишешь, сторонишься меня… — Ты сама предпочла, чтобы я не трогал тебя. Сбежала, в штабе появляешься редко. Что я мог подумать? — Я сбежала не от тебя! Будь ты хоть немного… — Союз осеклась, не желая говорить лишнего. — «Будь я немного» что? — Ничего. — Ты мне не доверяешь. — Америка… — Хорошо… Прости меня, мне не нужно было скрывать от тебя. Но я хотел как лучше. Я испугался, я хотел защитить тебя, — США сжал ладони Союз сильнее, — Но я забыл, что ты достаточно сильная, чтобы защитить себя сама. — Я прощаю, но не забуду, — Саша опустила голову. И они просто стояли. Казалось, что целую вечность, пока Соединённые Штаты пытался понять то, что видел на лице Союз. Приглядевшись повнимательней, Америка понял, что Александра, дышала слишком часто для человека, который просто стоит. Саша напугана. На мгновение Союз закрыла глаза, чувствуя, как путаница в голове из эмоций — гнева и отрицания — ослабевает. — Я боюсь умирать, — шепчет она, на глазах встали бусинки слез, — И ты знаешь об этом. Что же будет, когда я стану Страной? США не сдержался и обнял ее. — Даже думать об этом забудь, — сказал он, когда прижал Сашу к себе, пряча ее лицо в изгибе своей шеи, — Я никому не позволю обидеть тебя. Ты мое сокровище, — Он просто стоял так и дышал, упиваясь тем, как руки Союз постепенно расслаблялись и обвили его. Но это было недостаточно, и США, обхватив ее за затылок, потянул Союз на себя. Их губы наконец-то встретились. Сначала всего лишь лёгкое прикосновение, скольжение кожи по коже, достаточно медленное, чтобы США мог почувствовать каждую трещинку на потрескавшихся губах Союз, попробовать ее на вкус. Она в свою очередь приоткрыла рот чуть больше. Он прижался ближе, но поцелуй остался целомудренным. Америка выдохнул ей в рот, и только потом его язык коснулся нижней губы Союз. Прикосновение было почти благоговейным, и Соединённые Штаты, наслаждаясь ощущениями, понял, что девушка запоминает его, пытаясь сохранить каждую секунду. В конце концов Америка начал отстраняться, и тогда, только тогда Союз сжала пальцами его мундир, чтобы удержать того на месте. — Знаешь, что я почувствовал, когда увидел его с цветами? — запыхавшись, спросил он, не ожидая ответа, — Мысли, мечущиеся под черепной коробкой. Я так долго не обращал на них внимания, а теперь словно прорвало плотину. Ведь на тебя все смотрят. Все ждут. Что же будет когда ты станешь страной? Возможно я сойду с ума от ревности. — Что ты говоришь? — Шепот превратился в крик, и я не могу остановить необъяснимое желание.

Желание

Руки Страны сжались на талии Союз, а губы дёрнулись от беспокойства, — Я имею ввиду, что это выходит из-под контроля. Конечно, оно было всегда, но мне удавалось его подавить. Вроде как отодвинуть на задний план, и оставить там. Теперь я едва сдерживаюсь, чтобы не прокричать о нём вслух в тишине. Я едва могу расслышать собственные мысли. — Ничего не говори, — Саша провела большим пальцем по скуле Америки перед тем, как с нежностью убрать волоски с его лица, — Я знаю, о чем ты говоришь. Губы США снова прижались к губам Союз. Поцелуй на этот раз был уже уверенным, жёстким, и Штаты ощутил вкус крови, когда Союз приоткрывала рот. Это было похоже на их самый первый поцелуй, и, подобно ему, он таил в себе обещание. — Я хочу загладить вину. Я не могу видеть боль в твоих глазах, не могу этого выносить. — Пойдём! — приглушенно крикнула девушка, оторвавшись от сладостных губ, хватая Америку за руку. Она повела его в самую скрытную и неприметную комнату во всем дворце — ее спальню, которая всегда была отделена от остального дома и назойливых глаз. И как только дверь была закрыта на все замки, Союз была пригвождена к стене и накрыта новой волной поцелуев. Америка не давал ей сделать хоть что-то. Единственное что ей оставалось делать, это тихо стонать из-за поцелуев на чувствительной шее. А дальше больше.