Записки моей Родины-Матушки

— Я ее убью, — пробормотал РИ. Союз ведёт себя странно. Ещё страннее, чем обычно. Ее изумрудные глаза светятся по другому: живее и счастливее. Она все ещё выглядела так же молодо, как раньше, но стала в каком-то роде серьезнее, внимательнее, но в тоже время лучезарнее и краше. Она стала непредсказуемой, но в то же время слишком логичной, совмещая в себе грани совершенно несовместимого. Она вела себя как обычно до тех пор, пока ее не начинали спрашивать. Тогда Союз начинала улыбаться и смеяться, потом либо отнекивалась, прикидываясь очень занятой, либо просто переводила тему. И, черт возьми, ей все сходило с рук. Всегда. Каким-то волшебным образом. Российская Империя беспокоился. И как любому подобающему отцу, тщательно это скрывал. Но когда на Собрание опоздал пунктуальный США, нервы Империи завязались в тугой узел. И, видимо, забеспокоился не он один: Великобритания, напяливший маску безразличия, словно не замечал дергающийся глаз, спрятанный за монокль. Хоть это было довольно весело наблюдать, но отцовское сердце начало слегка покалывать. В один момент что Союз, что Штаты как будто исчезли. Никто не знал, куда они подевались. Первым, кому было не все равно на пропажу, был Казахстан. С виду стеснительный и тихий мальчик подошёл к Империи с такой дерзостью и бесстрашием в глазах, что Державе вздумалось, что его прямо тут и расстреляют. Но также резко ответив, что тот ничего не знает, Каз расспросил о матери у ее друзей, а после сам бесследно пропал. Америка влетел в зал собраний запыхавшимся, но очень счастливым, тот долго говорил отцу, что тот в полном порядке, сел как ни в чем не бывало и мастерски участвовал в переговорах. Штаты вёл себя так же непринужденно, как и Союз. В целом, его внешность и поведение не изменились. Разве что в голубых глазах американца иногда появлялась нежность и любовь, способная разорвать все на своём пути. Как только города или страны видели кого-то из этих двоих, у всех был один и тот же алгоритм действий: посмотреть, улыбнуться (обязательно натянуто), кивнуть. Когда отходили — начинались разговоры. И в один прекрасный день, когда подозрения в голове Российской Империи окончательно его доконали, к нему в кабинет влетел Великобритания. Запыхавшийся англичанин выглядел нелепо. РИ хотел прогнать его и продолжить беседу с Санкт-Петербургом, но тот стал буквально кричать об увиденных им изменениях в крыльях сына. Они были больше и могущественнее, глаза стали ярче, а сам Америка все чаще и чаще пропадал из «Штаба». И все встало на свои места. — Сударь, что вы собираетесь делать? — рассеяно спросил Вильям. — Не думаю что вам будет это интересно, — отмахнулся Российская Империя. — Империя, я прошу Вас, успокойтесь! — настаивал Петербург, но его проигнорировали и оттолкнули в сторону. *** — Хватит на меня пялится, — пробурчала Союз, сидевшая за столом, в кабинете Санкт-Петербурга и читая чье-то прошение о помиловании, когда как столица в это время отсутствовал, а Москва дожидалась его прихода. — Да ладно, — протянула Москва, подперев подбородок рукой, — Колись давай, — Союз подняла голову и уставились на Марию с явным вопросом во взгляде, — Глаза ярче, кожа краснее, ты подросла, не боишься упреков Империи, каждый день ты приходишь позднее, чем обычно и уходишь раньше, чем обычно. Рассказывай, если не хочешь показывать. — Что, так сильно заметно? — глядя на подругу, словно провинившийся ребёнок. — Не все так плохо. Петербург не догадался, Сева, Одесса, Киев тоже. Не уверена насчёт Империи, но это уже что-то. Союз улыбнулась, а Мария довольно вскинула бровями. Подняв глаза куда-то вниз, а потом снова подняв вверх, смотря точно в глаза подруги, Союз прошептала: — Близнецы, — Рука Маши упала на стол, а улыбка слетела с лица. Саша сочла это забавным и посмеялась, — Только никому, ладно? Проболтаешься — убью. — Как близнецы? — прошептала Москва, все ещё не отойдя от шока, — Как... то-есть... ты? — Союз улыбнулась вновь, пожимая плечами, наблюдая за колебаниями подруги, — Как ты это вытерпела? Улыбка быстро сменилась выражением искреннего удивления, Союз непонимающе склонила голову вбок. — Это же наверное было мучительно больно... А крылья? — А что крылья? Появились на следующий день. Покажу когда-нибудь потом. На самом деле, я почти ничего не почувствовала. Боже, Москва, они такие красивые! — не выдержала Союз, разводя руками, — Я уже представляю какими они будут, когда вырастут… — И кто они? — Мальчики. — Боже мой... — Москва встала из-за стола и направилась к ней. Союз сделала тоже самое, — Союз, дорогая, я так за тебя рада! Они простояли полминуты, хихикая и перешептываясь, пока не услышали тяжелые шаги из коридора. — Молчи, — прошептала Союз. Мария не успев сесть на стол, встретила Империю, облокотившись на стол. — Добрый день, — поздоровалась Маша, — Привет, друг мой. — Прости, я не мог его остановить, — встав между отцом и дочерью, проговорил Петербург. — Отец, где твои манеры? Почему без стука? — не отрывая глаз от документа, спросила она. — Союз, даже не смей шутить прямо сейчас. Нам нужно поговорить. — Нам не о чем говорить. Видно, Российская Империя действительно разозлился. Сжав руки в кулаки, он громко вздохнул и направился к дочери. Но не успел он и шага ступить, встретившись со светящимся малахитом. — Даже не смей, — сказала Союз, повернув голову вправо. Ее зелёный глаз имел желтый светящийся ободок. Российская Империя замер и довольно поднял уголок рта. Союз моргнула, и свечение исчезло. — Я так и знал, — прошептал он, кивая головой, пока Александра медленно вставала, — Покажи. — Нет. — Я сказал покажи их, бессовестная! — А я сказала: нет. — Союз, — ласково позвала ее Москва. Александра уставилась на неё, покачивая голову в разные стороны, — Он не остановится. — Отец, прошу тебя. — Что тут такого? Это даже не навредит тебе. Я прошу банального любопытства. «О, Ещё как навредит» — А что такого в моих крыльях? Крылья как крылья. — Тем более. Значит, тебе не составит труда их показать. Громко вздохнув, Союз опустила голову. Сдалась. — Прошу, покорно, — пробормотала Александра, выставив руку в сторону балкона за спиной Москвы. Вздохнув побольше воздуха, Союз уселась на перила, став лицом к отцу, Петербургу и Москве, спиной к улице. Она находилась на достаточной высоте, чтобы разбиться об Адмиралтейскую набережную. — Ты уже летала надеюсь? — спросила Москва. Союз не ответила. Лишь хмыкнув, она качнулась вперёд, а после за головой устремилась спиной вниз. — Саша! — крикнула Москва, но после вздохнула, когда Союз, высунулась из-под парапета, расхохотавшись до слез, зависла в воздухе, размахивая крыльями, — Зачем так пугать? Белоснежные крылья Союз были такие большие, что делали ее маленькой и хрупкой и настолько сильны, что были способны на то, чтобы на Санкт-Петербурга, Москву и Империю устремился ветерок. Союз прильнула к ограждению и «облокотилась» на перила с другой стороны, поставив голову на руки. — Больше не буду, — пообещала она, — И раз уж на то пошло, — она выдержала паузу и отодвинулась от заграждения, — Если будет скучно, я, может быть, разрешу тебе взглянуть на твоих внуков... — Внуков?! — испугался Империя, подбегая к забору. Но Союз лишь расхохоталась, слегка приподнялась, оттолкнувшись ногой, сделала сальто назад и полетела вниз, скрываясь под занавесу ветра и пыли. Ветер ударялся о ее кожу и развевал волосы, которые стали чуть прямее и длиннее. Александра все ещё не была видна обычным людям, а потому спокойно могла кричать и наблюдать за горожанами. Ей пришли по душе ее способности. Особенно крылья. Они были воистину сильными, до такой степени, что не уставали летать часами напролёт. И в эстетическом плане длинные белоснежные крылышки сшибали с ног своей красотой. Но самое главное, теперь она могла самостоятельно превращаться в человека и обратно. Союз пролетала над Невой. Не упустив шанса немного развлечься, она подлетела к воде, коснулась ее рукой, морща лицо от маленьких брызг. Пролетая над рекой, она добралась до ее истока и заметила городок Шлиссельбург. Крепость, занимающую всю территорию острова, напоминающую форму неправильного треугольника, вытянутого с востока на запад. По периметру крепостных стен расположены пять башен. Из них одна — четырёхугольная, остальные — круглые. Внутри крепости, в северо-восточном её углу, возвышается цитадель. По внешнему периметру крепости располагались семь башен. Ещё три обороняли внутреннюю цитадель. И каждая по традиции имела название. Пролетая над городом она заметила человека, который возвышался над остальными присутствующими. Рядом с ним у стены неподвижно стояли 5 молодых людей. Неподвижно, потому что на их головы надеты грязные мешки, а на шеи намотаны петли. Присев на стену поблизости, она смогла услышать только конец фразы: « ... за революционные идеи, организации террористической фракции и покушение на царя суд приговорил, что А.И. Ульянов, П.Я. Шевырев, П.И. Андреюшкин, В.Д. Генералов и В.С. Осипанов были приговорены к смертной казни через повешение.» В ту же секунду тела сброшены во внезапно отворившиеся в полу деревянные дыры. Союз сморщила нос и отвела взгляд. «Я вполне сознаю, что характер и свойства совершённого мною деяния и моё отношение к нему не дают мне ни права, ни нравственного основания обращаться к Вашему Величеству с просьбой о снисхождении в видах облегчения моей участи. Но у меня есть мать, здоровье которой сильно пошатнулось в последние дни и исполнение надо мною смертного приговора подвергнет её жизнь самой серьёзной опасности. Во имя моей матери и малолетних братьев и сестёр, которые, не имея отца, находят в ней свою единственную опору, я решаюсь просить Ваше Величество о замене мне смертной казни каким-либо иным наказанием. Это снисхождение возвратит силы и здоровье моей матери и вернёт её семье, для которой её жизнь так драгоценна, а меня избавит от мучительного сознания, что я буду причиной смерти моей матери и несчастья всей моей семьи. Александр Ильич Ульянов»

***

Уютную семейную идиллию нарушала материнская колыбель. Хотя, нет: не нарушала, а скорее вмешивалась в дела царившей тишины. Такой семейный момент Союз ждала всю свою жизнь. Она мечтала о ней, ложась спать, она с надеждой в глазах смотрела на отца, чтоб тот обратил на неё внимание, она искала ласки и тепла во всем и вся. Она мечтала о семье. Худшим кошмаром для неё было то, что дети будут страдать от нехватки родительской любви. Она пообещала себе, что никогда, но за что на свете не превратится в копию отца и всегда найдёт время поделиться любовью с детьми. А любви у Союз всегда было предостаточно. — Сотни мирозданий, сотни миражей Сотворенных нами украдет Морфей Станут нам врагами, разорвав наш путь Стихнут океаны, чтобы нам уснуть, — напевала Союз, покачивая колыбель. В большой деревянной колыбели спали два младенца. Их кожа налита ярким алым цветом, а лица пересекали синие полосы, цвета отцовских глаз. У одного мальчика — полоса проходит по его правую руку сверху вниз, а у другого — внизу с запада на восток. Мальчик, родившийся вторым, изредка всхлипывал, когда как его брат тихо сопел, морща носик. Но они ни в какую не хотели расставаться с теплом, потому, помимо объятий, они вместе держали мамину руку, лежащую на их животах. Союз сидела на стуле рядом с кроваткой, положив голову на локоть, лежащий на бортике. Напротив неё сидел США, улыбаясь и дергая хныкающий носик младшего брата. Но это был коварный план для того, чтобы в конечном счете поймать любимую красную ручку и переплести пальцы. — Богатыри, — прошептала она. — На тебя похожи, — продолжил Америка, — Николай, ну хватит хныкать! Мы все здесь, все хорошо! — ласково приговаривал он. Тот ухватился за отцовскую руку и успокоился. Америка улыбнулся, но когда заметил растерянность и дискомфорт любимой, лицо его стало серьезным. — Smth is wrong? (Что-то не так?) — Я... ты уверен, что они должны быть со мной? — спросила она, не переводя взгляд на Штаты, — Я боюсь, Америка... Я... у меня никогда не было такой семьи, я... что если я сделаю что-то не так? — наконец она подняла свои глаза на Соединённые Штаты. — Alex, ты опять себя накручиваешь. Я уверен, я точно знаю, что ты будешь прекрасной мамой! Самой прекрасной, — Штаты потянулся к ней за поцелуем. И она была не против. Это был один из самых робких и нежных поцелуев из всех. Осторожно касаясь теплых губ друг друга, словно боясь сделать больно, они вкладывали в каждый поцелуй всю свою любовь и все свои переживания. Они столкнулись лбами и носами, вдыхая аромат друг друга и просто наслаждались секундами, пока их дети в кроватке мирно посапывали и не знали, что ждёт их в будущем.

***

Тишина безмолвна только для непонимающих тишину. Для способных в нее всмотреться она полна смысла, кишит словами и предложениями, даёт самое ценное в жизни — время. Самые глубокие мысли посещают человека там, где всегда царит безмолвие. Оплодотворенная тишиной человеческая мысль способна на многое. Тишина – средство для вдохневения, и человеку остается только им воспользоваться. После долгих и тяжелых разговоров или уроков, Союз единственным лучиком света в темном дне находила уединение и тишину. А если ее нигде не было, она создавала ее сама: в своей изолированной ото всех комнате, куда не проникал светский шум. И, даже выходя к людям, она старалась сохранить внутреннее спокойствие, с помощью которой ей всегда можно было трезво мыслить. Тишина — лучшая свидетельница сокровенных чувств и тайн. Тишина — лучшая собеседница. Она всегда выслушает, ей можно поплакаться в тайне от близких, которым не хочется рассказывать о проблемах, она даст пищу для размышления и внутреннего спокойствия. Тишина — это не отсутствие звуков. Щебетание птиц на природе — это тоже тишина. Лучшая подруга тишины — время. О ней сказано много сказок: «Время лечит», «Время не ждет», «Всему свое Время» и многие другие. Время — этакая лживая девица, которая с тобой на всю жизнь, а потом в один момент бесследно уходит, оставляя за собой лишь бесконечную тишину. А последняя, в свою очередь, упрекает за потерянные минуты или хвалит за каждую ухваченную секунду. — Ещё раз: бесполезно продолжать обучение, не зная основ. Вербальное выражение желаний необходимо, чтобы быстрее добиваться своего, а потому очень важно развить у вас навык разборчивой речи. Поэтому смотрите на меня и повторяйте то, что я говорю. Два слога: Ро-ман. — Мня! — крикнул Коля, вскинув погремушкой вверх, когда как Рома молча хлопал глазами (к слову у него были очень умные глаза). — Коля, «мня» — это твой отец, — сказал Рейх, когда как Союз, сидя рядом рассмеялась, — В крайнем случае, твои дедушки, а ты Рома. Хорошо, давай упросим задачу до одного слога. Скажи громко, четко — «Рейх». Рейх. Возмутившись до глубины души, Рома посмотрел на младшего брата, который, смекнув, что ситуация патовая, решил ее спасти. — Мня-я! — Это бесполезно. По-моему они меня ненавидят, — поморщился немец. — Чему ты учишь моих детей? — улыбаясь спросила Союз, сажая Рому к себе на колени и поднимая упавшую погремушку для Коли, — Совсем вас этот немчуга замучил, да? — Игы! — Исчерпывающий ответ, — недовольно скрестил руки на груди Рейх. — Вообще-то, мне кажется, ты им нравишься. — Ага, особенно вот этому, — кивнул Рейх в сторону молчаливого Романа, который не моргая смотрел на немца. — Рех! — ответил Рома, сидя у мамы на руках, отчего Союз и Рейх замерли. — Рех! Рех! Рех! — защебетал на полу Коля, размахивая руками, смотря то на маму, то на гостя. В один момент, погремушка в его руках вылетела и полетела прямо в бровь Рейху, но тот успел ее поймать и вернуть обратно, ехидно улыбаясь. — Что ты наделал! — Что? — Вообще-то, детей учат говорить «мама» и «папа». Для начала. — Чушь, — возразил Рейх, — Моим первым словом было «Reich». Поэтому меня так и назвали. У Верены «Verantwortung». Не повезло. Союз злобно смотрела на немца, однако в глазах ее искрились смешинки. Близнецы начали тереть глазки, а потому Союз отошла, чтобы уложить их спать. Выйдя из детской, все еще будучи на втором этаже, Союз услышала несколько тихих, скромных пассажей на фортепьяно. Ноги сами повели в кабинет, руки зацепились за скрипку прежде, чем русская успела об этом подумать. Первые звуки сорвались аккордами, неожиданно, едва только пальцы коснулись клавиш. Союз видела в них город, слышала биение сердец, свет свечей, окна, за которыми жили миллионы людей, страсть, боль, одиночество, надежду. И когда пульс стал слышится ярче, она положила скрипку на плечо и начала с тихого медленного аккорда. Мелодия медленно расцветала, в ней растекалось сначала ожидание первых лучей, вера в то, что солнце взойдет для них, для всех, кто нуждался в свете в темный час. А потом она взорвалась крупными мазками смычка и переливами клавиш, потому что солнце медленно уходило за горизонт, окрашивая небо в красно-оранжевые тона. Да не угаснет свет даже среди самой темной ночи. Ноты капали одна за другой и гасли с лучами солнца, пока не погасли насовсем. Тишина всегда была удобна им, привычна. Им не нужны были слова, чтобы разговаривать. Позже этой ночью, Союз пошла встречать рассвет в гордом одиночестве. Сухие ветки трещали под ногами, а птицы изредка здоровались с ней, поздравляя природу с наступившим утром. Облокотившись к молодой берёзке, когда лицо было наполовину освещено утренним летним солнышком, она думала о красоте природы, усладе для слуха и зрения. Александра отрывает взгляд от безоблачного розоватого неба над головой и удивляется снегу, лежащему вокруг. А после ужасается, что та стоит в коротеньком тряпочном окровавленном платьице... Паника заполонила голову и даже тишина вокруг не спасала положение. «Что происходит?» Она по привычке посмотрела на руки. На грязные, испачканные грязью и кровью руки. Воздуха резко стало не хватать. Силы куда-то пропали, потому Союз рухнула на снег, обнаружив странную легкость. Проведя рукой по спине, она нащупала огромную дыру. Будто кто-то со всей ненавистью и яростью разорвал ее спину, оторвав белоснежные крылья. Раздался взрыв. И когда-то розовое небо накрылось чёрными тучами. Второй, третий взрывы и все последующие раздавались на 360 градусов вокруг. Александра попыталась встать, но ноги стали ватными и совершенно обессиленными. Саша хотела выкрикнуть хоть что-нибудь, но смогла произнести лишь дряхлый скрип. Голоса нет. А дальше темнота. Обволакивающая, пугающая темнота. Вместе с ужасающей писклявой тишиной. Хоть бы этот кошмар закончился. Вздрогнув, Союз обнаружила себя на кровати в своей комнате. Одна. Но жива. Разглядев все вокруг, она села, поджав к груди ноги и всхлипнула. Но расправив крылья, ей стало легче. Ничего не произошло. Она одна в своей комнате, жива и здорова. Но страх и тревога ее не отпускают. Не в силах совладать с собой, приведя дыхание в порядок, она накинула на ночную сорочку халат, не удивилась раннему рассвету и бесшумно подкралась к детской. С вчера оставив щелочку, Союз заглянула в комнату и улыбнулась. По сторонам, друг напротив друга, на кроватях лежат два мальчика. Вчерашний порядок превратился в ураган книг на полу. Видимо они слегка приврали, когда вчера перед сном уверяли маму, что они идут спать. И тут гадай, либо они ночью занимались саморазвитием, либо повздорили и кидались друг в друга книжками, воспользовавшись крепким сном матери. Закрыв дверь, она на цыпочках подошла к старшему сыну. Казахстан после долгого путешествия, мирно отсыпался, не шевелясь. Убедившись, что все хорошо, Союз направилась встречать рассвет, сев на подоконник своего окна. Всё-таки тишина — чудодейственное лекарство. Даже от страха. И поговорка, что «Время лечит» совершенно нагло врет. Лечит ее подруга — Тишина. Она лечит всех без исключения. Правда, не все найдут достаточно сил, чтобы в этом признаться. *** — Постойте, Генри, я настаиваю на объяснениях! — с таким заявлением из зала собраний первыми вышли Российская и Германская Империи. Последний старался не обращать внимания на первого, идя быстрым шагом, но Российская Империя от него не отставал. — Я уже достаточно объяснил на собрании, geschätzt (уважаемый), — отнекивался старший немец, — Если вы что-то упустили, вы знаете, что я никогда не повторяюсь. Но Российская Империя не упускал шанса. Он схватил немца за рукав и произнёс: — Я слышал все, о чем вы говорили, и я надеюсь, мои худшие подозрения лишь останутся дурными мыслями, потому как мне кажется, что вы желаете развязать войну. «Война?» — Ни имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите. — Что ж разъясню: договор, привлекший к 2-м союзным империям, а именно Германская и Австро-Венгерская, нового партнёра – Италию, прежде всего, направлен против Франции, жаждущей реванша в предполагаемой войне с вами, с желанием использовать антифранцузские приграничные и колониальных претензии Итальянского королевства, — говорил РИ полушёпотом. — Присоединяйся к нам, — предложил Германская Империя, — Если хочешь. Потому что других оснований для этого разговора у меня нет. Российская Империя замолчал. Он нервно заморгал, не зная что ответить. Его это предложение удивило точно также, как и Союз. — Что прости? — Как надумаешь, приходи поговорить в мой кабинет, — сказал старший немец, выхватывая руку из слабой хватки «друга». Союз перевела взгляд и встретилась с младшим немцем, который сам увидев ее, развернулся к отцу. Союз остановила его, взяв за руку: — Рей... — Я не знаю, — ответил он на непоставленный вопрос, — Я не знаю, что у него на уме. — Вы нападете на нас? Рейх долго молчал, смотрел на Союз виновато-изучающим взглядом и прошептал: — Я ничего не могу сделать. Прости. Он аккуратно высвободился из захвата и пошёл дальше. Союз ошарашено продолжила стоять на месте. — В кабинет. Живо, — заявил Империя, неожиданно оказавшись рядом с ней. Союз ничего не осталось, кроме как подчиниться. — Будет война? — наивно спросила она отца, облокотившегося на стол. Тот громко вздохнул: — Если начнётся, то не скоро, — пробурчал Российская Империя. — Почему ты так уверен? — Оснований к нападению нет, — пояснил он, поворачиваясь к Союз лицом, — Но даже если она начнётся, то у меня нет сомнений в том, что управляющей войском будешь ты. Союз окаменела. Она судорожно открывала и раскрывала рот, в надежде сказать хотя бы слово, но их в голове не оказалось. Лишь обволакивающая тишина. Она закачала головой и прикрыла глаза. — Что?.. как, я… нет. Я не смогу… Я-я-я не гожусь в полководцы!.. Что ты такое говоришь? — засуетилась она. — Союз, — начал он на удивление мягко, — Да, я не был не самым лучшим родителем. И я каюсь за это каждый Божий день. Но ты знаешь, что я ненавижу видеть страх в твоих глазах, — он положил руку ей на плечо, — Ты выросла. Изменилась. Совсем скоро ты станешь настоящей страной. Ты должна будешь столкнуться со многими трудностями, но бояться их — ни в коем случае нельзя. — Мне приснился сон, — сказала она, — Кошмар. — И что тебе приснилось? — после небольшой паузы поинтересовался Империя. — Война... И мне оторвали крылья... — бусинки слез проступили в глазах Союз, — Скажи, что этого не будет. Скажи, что ты не поведёшься на провокации и будешь мыслить здраво. Что это всего лишь сон и мой страх... — Это так, — холодно заявил он, — Это страх. И ничего более. А теперь ступай, — попрощался тот, отворачиваясь от дочери, чтобы она не видела, дрожащие отцовские руки. Союз покорно ушла, обнимая себя чтобы никто не увидел ее дрожащие руки.