Записки моей Родины-Матушки

— А что же такое любовь? Хороший вопрос. Но несмотря на его простоту, он в то же время остаётся одним из самых сложных. Загадку на тему любви не могут решить самые опытные и взрослые люди. Потому Союз вовсе не ожидала этого вопроса от младшего сына, прилёгшего на ее согнутые колени и наивно выпучившего бледно-голубые глазки. Дети любили слушать голос мамы. То, как она пела или рассказывала сказки, делало ее образ ещё нежнее, нужнее и любимее. Союз почувствовала, как на ее крыло повис средний сын, уставив на неё травянисто-зелёные глаза, а почти напротив присел старший из братьев, подперев подбородок рукой. — Что ж, любовь — это самое прекрасное чувство, которое может испытать человек. Любовь учит быть добрым, терпеливым, мудрым и великодушным. Любовь начинается уже с рождения, когда мама и папа видят своего только что рожденного малыша. У мамы самая отверженная и искренняя любовь. Она никогда не предаст, не обманет, не подведет своего ребенка. Всегда будет верить в него и дарить на протяжении всей жизни свою любовь и теплоту. Она может начаться внезапно, с первого взгляда двух людей. А может приходить постепенно, после долгого общения друг с другом, когда людей что-то объединяет. Любовь бывает разная, но она всегда дарит тепло другим людям. Любовь всегда есть в любой семье. Папа влюбляется в маму задолго до того, как рождается малыш. Затем родители дарят свою любовь детям, и она приумножается. Дети тоже очень любят своих родителей, а также сестер, братьев и многих других. Родители и дети любят друг друга всю жизнь. Первые чувства очень трогательные и нежные. Обычно первая любовь запоминается на всю жизнь, а особенно у нас — стран. Когда одна страна влюбляется в другую, то тот уже никогда не забудется. После первой любви, страна не способна на вторую любовь. Наша любовь чём-то похожа на человеческую. Когда человек любит, ему хочется проявлять постоянную заботу, дарить радость, совершать приятные поступки. Влюбленный никогда не огорчит свою половинку, постарается сделать все для счастья своего любимого или любимой. Любовь — это и преданность, и верность, и бескорыстность, и дружба, уважение и жертвенность. Она окрыляет, вдохновляет, призывает к самосовершенствованию и благородным поступкам. Любовь способна менять человека и мир вокруг него. Но в тоже время, только любовь способна навредить человеку так, что сведёт с ума. Она делает это тихо и болезненно, если не следовать ее правилам игры.

***

— Дайте Государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и не узнаёт никто нашу страну. Российская Империя в начале 20 века переживал свой подъем. Экономика быстро возросла. Почти все сельскохозяйственные работы производились вручную или при помощи живой тяги. 8-ми часовой рабочий день был на западе редкостью, когда как в Российской Империи рабочий день был 11-ти и более часовым. Зарплата рабочего составляла от силы 20 рублей в месяц. Для сравнения: килограмм хлеба стоил 3,5 коп; кг картофеля 1,5 коп; кг говядины 30 коп. Но несмотря на это, искусство Империи процветало вместе со знаменитыми поэтами, художниками и писателями, которыми любовались и восхищались по всей Европе. Как и во всем мире, социальная жизнь в Российской Империи активно бурлила. Сотни лет Европой правили сословия монархов, аристократов и дворян. Им принадлежали богатые земли, они создавали законы, они стояли у власти. Но время не вечно. Оно шло с ускоренным темпом, внося в жизнь новые правила игры. Развивающийся капитализм, как спаситель от угнетающего социализма, волной прокатился по Европе. Он внёс новые финансовые и промышленные элиты. К началу 20-го века, частные компании и банки охраняли капитал эквивалентный состоянием своей страны. Промышленники, торговцы, банкиры требовали от правительства новых прав, новых условий и новых правил, для облегчения их жизни и развития бизнеса. Они не останавливались перед взятками и подкупом чиновников. Они проталкивали во властные структуры своих людей, добиваясь принятия нужных им законов. Они стремились сами создавать закон. Иными словами, взять власть в свои руки. А инструментом в их борьбе были обычные граждане, которые не особо вникали в суть проблемы, с трудом читали и писали и велись на нагло вылитую в их уши ложь. Они боролись за облегчение труда, новых прав и конечно же свободы. Именно с помощью народа обе стороны пытались отстоять своё право на власть. Если правительство взывали к патриотическим чувствам подданных, то оппозиция обещала им все виды свобод, которые они и не мечтали. Союз не нравились оба варианта. Особенно второй вариант, ведь если дать гражданам свободу во всем, то это, рано или поздно, приведёт к свержению старого строя кровопролитным путём. Да и само понятие «свободы граждан» ее не особо привлекал. Она стала замечать, что Российская Империя не особо занимался делами страны. А война с Японской Империей и вовсе дала о себе знать. Империя выглядел уставшим, измученным. Он постоянно дёргался и еле заметно дрожал, хотя в глазах ещё была решимость. Союз знала, что тот живее всех живых, но тревога отступать не собиралась. По всей Российской Империи разносится нелегальная революционная литература. Распространяется она группами революционеров, но печатается на деньги крупных капиталистов и промышленников. Брошюры распространяются среди рабочих, причём по довольно высокой цене, что приносит революционерам немалый доход. И вся эта подрывная деятельность и ряд провокаций в самый разгар войны привёл к тому, что в 1905 году началась революция. Толчком к началу массовых выступлений под политическими лозунгами стало «Кровавое воскресенье» — расстрел 9 января 1905 года в Санкт-Петербурге императорскими войсками мирной демонстрации рабочих. Баррикады, уличные бои, террористические акты уносят с каждым днём все больше и больше жертв. — Время не стоит на месте, Империя! — прервал тишину думы Санкт-Петербург, — Даже Николай это понимает. — Не считайте меня твердолобым, Петербург, — прижав пальцы, скрепленные в кулак, ко рту, процедил РИ, — Я прекрасно понимаю всю ситуацию. — Поэтому буду бросать все силы на войну с Японской Империей, — язвительно, сверля глазами стол пред собой, прошептала Союз. — Война скоро закончится. Я добиваюсь мира, который будет полезен всем, так что не суй туда свой нос, — ругнулся Российская Империя, — К тому же я не отбрасываю мысли, что и ты в большей степени причастна к протестам, — как бы невзначай, отвернувшись от дочери высказал он. Союз одним резким движением уставилась на него непонимающим и разочарованным взглядом. — Повтори. — Император Николай Александрович одобряет деятельность различных политических партий. Он понимает, что страна нуждается в реформах, потому уверен, что революция должна в скором времени подчиниться Его Величеству, — громче на одном дыхании проговорил Российская Империя. — Ты в полной уверенности уверяешь меня, в том, что это я агитирую и спонсирую революционеров, потому что захотела сменить власть и свергнуть тебя, невзирая на тысячи людских потерь? — спросила Союз, стараясь говорить медленно и доходчиво, сжимая руки в кулаки до побеления костяшек — Союз, успокойся. Я думала ты переросла это, — холодным дрожащим тембром затрубил Империя. — Как же ты меня боишься… — прошептала она, наконец добиваясь ответного взгляда не только всех городов, которые увели взгляд подальше от постоянной семейной ссоры, но и от самого РИ. Тот оценивающе посмотрел на неё и промолчал. Александра упала на спинку стула и снова отвела взгляд на стол, особо не слушая стратегии против Японских войск. Она думала лишь о том, как бы поскорее уйти отсюда, ибо воздух стал неимоверно тяжелым и еле как проходил ей в легкие, оставляя неприятную горечь внутри. Почему-то впервые в жизни ей захотелось закурить. И задохнуться.

***

1907 год. Революция наконец стихла. В Санкт-Петербурге и Москве постепенно наводился порядок. Баррикады сносятся, а жители высовываются из домов, не боясь словить пулю или увидеть вдалеке взрыв. Веснушчатые мальчишки в забавных шапочках и рубашках, которые им велики, бегают по улицам, выкрикивая патриотические лозунги и призывы, раздавая газеты с не менее острыми заголовками. Александра шла вперёд, упорно смотря в книгу, иногда кидая короткие взгляды вперёд только для того, чтобы знать куда она идёт. Мир вокруг на эти секунды перестал ее интересовать. «Мы сказали, что социал-демократического сознания у рабочих не могло быть. Оно могло быть принесено только извне. История всех стран свидетельствует, что исключительно своими собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское (англ. trade union), то есть убеждение в необходимости объединяться в союзы, вести борьбу с хозяевами, добиваться от правительства издания тех или иных необходимых для рабочих законов и т. п. Учение же социализма выросло из тех философских, исторических, экономических теорий, которые разрабатывались образованными представителями имущих классов, интеллигенцией. Основатели современного научного социализма, Маркс и Энгельс, принадлежали и сами, по своему социальному положению, к буржуазной интеллигенции. Точно так же и в России теоретическое учение социал-демократии возникло совершенно независимо от стихийного роста рабочего движения, возникло как естественный и неизбежный результат развития мысли у революционно-социалистической интеллигенции.» Да так зачиталась, что получала локтями в спину или руки, натыкаясь на прохожих. Не больно, но все же. И дошло до того, что один из таких прохожих выбил из ее рук книгу. Она упала на плитку, ударилась корешком о землю и рухнула обложкой вверх. — Ох, прошу прощения, — закартавил незнакомец, нагибаясь за книгой, — Мне стоило разуть глаза и увидеть ва…- Тот резко замолчал, уставившись на название книги. После нескольких секунд изучения уголки его губ задергались и поднялись вверх. Саша это заметила и несколько раз перекидывала глаза то на обложку, то на молодого человека. Приятное смуглое лицо с несколько восточным оттенком — вот почти все, что можно сказать о его внешнем виде. Было в его облике нечто непосредственное. Маленького роста, широкоплеч и сухощав. Ни отталкивающего, ни воинственного, ни глубокомысленного нет в его наружности. Есть скуластость и разрез глаз вверх… Купол черепа обширен и высок, но далеко не так преувеличенно, как это выходит в фотографических ракурсах… Остатки волос на висках, а также борода и усы до сих пор свидетельствуют, что в молодости он был огненно, красно-рыж. — Не может быть… — не веря своим глазам, Александра улыбнулась в ответ, — Вот так удача на мою голову! — Владимир Ильич, — поприветствовал он, выставляя руку для рукопожатия, на который тут же ответили. — Александра Ивановна. Очень приятно познакомиться с вами. — А мне-то как приятно знать, что мой труд не напрасен, — заулыбался Владимир, засовывая руки в карман. — Вы разве здесь проживаете? — Нет, в отпуск приехал, так сказать, — Саша заметила в нем привычку щуриться и как-то ёрзничать, поднимая плечи и вздрагивая головой. С такой простотой он мог легко затеряться в толпе, если бы не его уверенность и огонёк в глазах, — Еду во Францию на следующий день. А вы, Александра Ивановна? — Ой что вы, называйте просто Александра. А я здесь живу, да. — Признаться честно мне льстит, что вы заинтересовались моим учением. — Могу сказать, что я та ещё отчаянная. И совершенно утопичная идея меня нисколько не смущает, а наоборот вселяет какую-то надежду. Мне приятна идея всеобщего равенства, вот и выбрала коммунизм как жизненную цель. — Не сочтите за наглость, но можно поинтересоваться вашими впечатлениями после книги. Писателям нужны слушатели, а мне, честно сказать, приятна ваша компания и ваш голос. Мне правда важно знать ваше мнение и не подумайте, что я хочу вас каким-либо образом оскорбить. — Что ж, пожалуйста: я восхищена. Вы первый в истории марксизма обнажили до корней идейные истоки оппортунизма*; подняли на огромную высоту значение теории, сознательности партии, как революционизирующей и руководящей силы стихийного рабочего движения. — Я поражён, — признался он, — Такой оценки я ещё не получал, — он начал рыться в карманах и что-то усердно искать, — Вот что, Александра, признаюсь я правда восхищён вами. Потому, если вам нужна будет помощь, — он протянул Александре бумажку с адресом, — Напишите мне письмо. — Благодарю, — грустно улыбнулась Саша, кладя бумажку меж страниц, — Вы также писали, что развиваете концепцию организации революционеров как авангарда рабочего класса, которая должна осуществить социалистическую революцию, ввести и поддерживать диктатуру пролетариата в его интересах и учить массы коммунизму, — Александра сделала паузу и подошла к нему поближе, — Я рада изменением в моей стране, и я безумно рада, что здесь выросли знаменитые деятели своего дела, но я бы посоветовала дождаться лучших времён. И обойтись малой кровью в следующий раз, — она отошла, — Я буду рада отправить вам письмо, но буду ещё счастливее, если в Российской Империи произойдёт крупнейшая революция, которая перевернёт историю. Спасибо за ваши старания, Владимир Ильич, — сказала Александра, зашагав за угол.

***

Надвигается буря. — С меня хватит. Звонкий дрожащий голос заставляет Александру вздрогнуть и отвернуться от окна. На пороге ее комнаты стоял Казахстан, явно чём-то обеспокоенный и рассерженный одновременно. Казалось, он сейчас закричит или заплачет. Союз виновато опустила глаза. — Я не могу больше молчать и смотреть на то, как ты страдаешь! Мама, почему ты не рассказала?! — приглушенно закричал он, — Я тебя не пущу! — Откуда ты знаешь? — Америка. Лицо Союз резко напряглось, а в глазах появились искры ярости. Она отшатнулась назад, придумывая план как бы задушить Соединённые Штаты. Каз не выдержал и рванулся в материнские объятия. Он дрожал, редко всхлипывая, обвив руки вокруг ее шеи. Одной рукой Союз гладила сына по спине, а другой зарылась в светлые волосы, целуя макушку. Казахстан изо всех сил пытался не закричать или не разреветься, а Союз всеми силами пыталась отрезвить голову и продолжать функционировать. Ее слёзы будут только мешать. — Прости меня, — прошептала она ему в макушку. — Мама, ты не должна идти на войну! — закричал Каз. — Должна, милый, я обязана. Другого выхода нет. — Почему ты не рассказала об этом мне? — Я хочу защитить тебя. Это не Крымская война, не Русско-Турецкая, это война мирового масштаба. Тебе туда нельзя. — Но ведь и тебе не обязательно! — Прости меня… — снова прошептала она, ныряя носом в солому, — Я должна. *** — Ты идиот! — кричала Союз, насильно утыкаясь в шею США, — Неисправимый идиот! — Алекс, Прости! Успокойся, прошу! I am so sorry! Прости меня! — сдерживая Союз в крепких объятиях говорил он. Союз замолчала, сдавшись яростным попыткам вырваться из мертвой хватки. Сдавшись, она зарыдала ему в плечо. Штаты целовал ее в висок, макушку, бровь, качая голову словно в колыбели, продолжая повторять: «Прости меня!». Союз долго сдерживалась. Ещё в кабинете отца, когда ей сообщили, что завтра она едет на войну, встречать первые удары врага, ей хотелось навзрыд зарыдать. Незнание будущего, неуверенность, стресс, страх — все собралось в одно целое. Теперь ещё и это. Она эмоционально опустошена. Все так резко навалилось на неё, что не выдержав, она побежала выпускать пар любимому человеку. Если плакать, то только не на глазах детей. — Зачем ты ему рассказал? — всхлипывая, дрожащим голосом спросила она, — Кто тебя просил? — Он догадался сам. — Не ври мне! — ударив Америку по спине, процедила Союз. — Прости-прости! Но он правда спросил первым! Когда я сидел в гостиной, он увидел в каком я подавленном состоянии. Я хотел ему выговориться, а он… — Выговориться он хотел… — язвительно повторила она, но от объятий не отстранялась, а наоборот ещё больше повисла на шеи и продолжила лить слезы. — Прошу, прости меня! Я идиот! Я знаю! Прости, — повторял он, вытирая слёзы Союз. Саша задрожала ещё больше. — Я испугалась, — прошептала она, оторвавшись головой от плеча и глядя в синие глаза США, — Я… я не должна была на тебя сердиться, я… — Нет-нет! Все в порядке! Не извиняйся! — Я так боюсь, Америка. Боюсь все испортить, боюсь проиграть, боюсь… я же не умру, так ведь? — она глядела на Соединённые Штаты с такой наивностью. И в тоже время, было видно что она боялась до такой степени, что могла сойти с ума. — Нет, конечно нет! — расцеловывая все ее лицо повторял США. Он целовал щеки, веки, нос, виски, и дойдя до губ, начал обцеловывать их уголки, а уже потом прильнул к мокрым от слез губам, — Ты не умрешь! Что за глупости ты говоришь? Ты победишь! Обязательно победишь. А потом они долго стояли молча. Союз привела дыхание в порядок, а США наоборот стал подавлять подступающую грусть. Они обменивались нежными прощальными поцелуями после чего, подарив Штатам последний, она отстранилась и молча ушла, тихо закрыв дверь, оставив Штаты одного в кабинете в полумраке. ***       Итак, тысяча девятьсот тринадцатый год. 40 лет Европа не знала конфликтов, где и воцарилась Belle Époque — Прекрасная Эпоха расцвета техники, науки и искусств, электричества, радио, кинематографа, автомобилей и рентгеновских лучей. В Лондоне открылось первое метро. Парижан возмущала бесполезная и страшная, по их мнению, Эйфелева башня. С карты земли исчезли последние пятна. Человек покорил пятый океан — небо. Отважные авиаторы стали кумирами эпохи. В эти дни большой успех приобрела книга «Великая Иллюзия» («The Great Illusion») английского публициста Нормана Энджелла. В ней автор убеждает и убедительно доказывает, что большая война невозможна. Она не выгодна никому, ибо победитель пострадает от неё точно также, как и проигравшая сторона. Ни одно правительство не пойдет на такую глупость. Другие говорили, что вечный мир будет оберегать новое оружие — пулемёт. Потери от его огня столь ужасны, что ни один сумасшедший не захочет развязать войну между цивилизованными нациями. Наука и техника развивались с бешеной скоростью. Человеческий разум, воспитанный на моралях и принципах 19 века, порой просто не успевал за прогрессом. Европа 1913-го года. На парламентских заседаниях и международных конференциях сверкали шитые золотом мундиры и бриллианты в орденах. А в тоже самое время, немецкие инженеры изготовили пушку, дальность стрельбы которой составляло 14 км, а вес снаряда — около тонны. Пока на парадах щеголяли гусары в плюмажах* и аксельбантах* Наполеоновских времен, на судостроительных верфях спускались на воду бронированные линкоры, которые всего несколькими залпами могли стереть с лица земли европейский город. На балах звучали вальсы, звенели шпоры и обсуждались последние романы и социалистические идеи, а учеными уже были открыты газы такие как: хлор, фосген и горчичный газ, более известный как иприт. Всего через каких-то два года, они впервые будут применены как оружие массового уничтожения. Идет новая война. Война, которую ещё не знало человечество. Первая война машин и аэропланов. Первая война бронированных линкоров и гигантских дирижаблей. Первая война танков и отравляющих газов. Первая Мировая война, в которую впервые будет втянута вся Европа. Ведь 40 лет мира — это слишком много, не правда ли? — Курить — вредно, — выдохнула Союз. — А дышать, — выдохнул Рейх, зажигая сигарету, — скучно. Они одновременно засмеялись — и, не глядя друг на друга, замолчали тоже одновременно. А потом Союз сделала кое-что, что застало Рейха врасплох. Не изумило, конечно, но заставило, по крайней мере, в недоумении приподнять бровь. Ловкими пальцами ей удалось стащить сигарету из рук немца. Вдох, прозвучавший так громко в тишине, и огонек, загоревшийся ярче: Союз затянулась своей первой сигаретой, не говоря ни слова, выпустила дым — не сразу, медленно, плавно-лениво, — и дым этот растворился в окружающей их темноте. Нереально, потому что Союз никогда не курила при Рейхе. Она вообще не курила, и видеть ее с сигаретой было так же непривычно, как играть на фортепиано вместо скрипки. Рейх умеет играть на скрипке. Но ощущать под пальцами дерево и жёсткие струны вместо гладких прохладных клавиш было неправильно. Смотреть на эту догоравшую сигарету тоже было неправильно. Странности не заключают в себе ничего плохого. В конце концов, Рейх сам — странный. И он любил неожиданности. Но существовали вещи, которые должны были оставаться неизменными. Например, он всегда будет предпочитать фортепиано скрипке. Например, Союз должна оставаться некурящей. Рейху не нужно было стараться, он легко перегнулся через то жалкое пространство, которое разделяло их, точно так же, как и Союз пару мгновений назад, забрал у неё эту проклятую сигарету и выкинул с крыши. — Эй, — сказала Союз. — Это выглядит жалко. Не делай так больше. — Ты тоже при мне не курил, — заметила Союз, сощурив глаза. — Зачем ты это сделала? — вполголоса пробормотал немец. — Захотелось, — Союз пожала плечами. — Но ты не курила раньше. Я — да, ты — нет. Почему здесь, в Берлине? — Что случилось с Рейхом, ненавидящим констатировать очевидное? — спросила она беззлобно, но так, чтобы дошло, что она, вероятно, не хотела говорить. Завтра они должны будут стать врагами. — Шёпот — идеально соотносящийся с таким освещением звук, — заключил Рейх. — Освещения — нет, — фыркнула Союз, — Да и звуков — почти нет. — Звуки есть, — сказал немец, закрывая глаза, — Если прислушаться… слышишь? Это город… шепчет. — Я тебя вижу, — неторопливо сказала Союз. Рей посмотрел на неё, — Мне этого достаточно. Будь Рейх немного менее рационален, он бы задумался над тем, что тишина и темнота может скрыть очень многое. Он бы хотел включить солнце, чтобы проверить, кто сидит справа от него. Ведь та, с кем он вел эту странную беседу, была не совсем Союз. Нет, чушь — конечно же, это Союз. Но эта Союз гораздо более… «Раскованная», «непринужденная», «необычная», «странная». Мозг с легкостью подсказал несколько вариантов, и Рейх, помедлив, выбрал «свободная». Вот какая сейчас Союз — свободная. Она на виду у тысячи берлинцев, и в то же время ее никто не видит. Рядом нет ни отца, ни детей, ни городов, ни Америки… Здесь только он — Рейх, который, к слову, тоже вёл себя странно. Даже его привыкшие к темноте глаза не могли сейчас помочь увидеть, что сейчас происходит. А Союз свободная. И все же, это та же Союз. Смотрящая на чёрные крылья немца, развевающихся под слабым ветерком. — Мне кажется, ей не понравилось. Союз засмеялась. Она не хотела, но она засмеялась. — Почему тебе так кажется? — Она хочет расстаться, — фраза прозвучала, как окончание монолога, начала которого Союз не слышала. Вряд ли Рей вообще уловил, что не говорил до этого. Немец вообще не стремился обсуждать свои чувства и переживания, но сейчас, видимо, особый случай. — Ты не выглядишь расстроенным, — заметила Союз, — Ты любишь ее? — Рейх не ответил. Пауза затянулась, но разговор все ещё шёл. Каждый из них говорил сам с собой, и каждого это устраивало. Интересно, о чем он думал? Союз, кажется, смотрела в его глаза, но она не была в этом уверена. Было невозможно прочесть его лица, его поза — расслабленная, спокойная, — ничего не могла сказать ей. Немец вёл себя непредсказуемо, да и Союз никогда не могла предугадать его действий. Но сейчас это не становится проблемой. Кто бы мог подумать, что причина всего этого, чем бы это ни было, окажется настолько банальна. Кто бы мог подумать, что иногда полезно просто вместе полетать. Кто бы мог подумать, завтра они станут врагами, а они разговаривают о любви. — Ты хочешь жениться? — спросила Союз, глядя на собственную руку. — М? — вынырнул из своих мыслей Рейх. — Я вот хочу выйти замуж, — растянула она, — Мне ведь уже столько лет… Это ведь вполне нормальное желание? Рейх улыбнулся. — Я просто… устал. Свыкся с тем, что мне не суждено жениться по любви, — вздохнул он, — У тебя есть все шансы. — А он не хочет, — хмыкнула Союз. Он не хочет. Зачем она вообще это говорит? Это ведь ни к чему не приведёт. Он любит и не хочет. Обещает, но не хочет. Клялся, но не пришёл. «А любит ли он?» Кто бы мог подумать… Возможно, причины не было вовсе, но кого это волнует? В темноте легче. Не то, чтобы им было когда-то тяжело вместе. «А люблю ли… я?» — Мой отец убьёт меня, если узнает, что я здесь, — произнесла Союз, глядя на огни Берлина в глазах Рейха. — Забавно. Мой отец тоже убьёт меня, если узнаёт, что ты здесь, — ответил он, глядя на засыпающий город. Все было на своих местах в эту ночь. — Тогда ладно, — хлопнула по бёдрам Союз, поднимаясь и нарушая тишину. — Ладно? — Не хочу испытывать судьбу, — улыбнулась она, взмахнув белыми крыльями, — Нападете завтра — голову тебе откушу. — Ладно, — ответил Рейх, — Увидимся. Война началась не завтра. Завтра, 28 июня убили Франца Фердинанда. А ровно через месяц, 28 июля, началась Первая Мировая Война.