Записки моей Родины-Матушки

Впервые на небе показалось солнце. Оно появилось всего лишь на миг, а после снова спряталось за облаками, но продолжало светить даже несмотря на это. Замолкли митинги, выстрелы. Снова закопошилась работа, по улицам разъезжали повозки, а в магазинах появился свежий хлеб. На лицах граждан появились искренние улыбки, но все равно казалось, что это ещё не все. Все вокруг потускнело и медленно приобретало цвет. Всё вокруг казалось серым. И не только из-за табачного дыма. ••• После февральских событий власть в стране была отдана Временному правительству, но фактически никакой власти в стране не существовало. В городах, на заводах, в военных частях были избраны Советы и Комитеты рабочих и солдатских депутатов. Любое решение правительства, которое не устраивало Советы немедленно блокировалось. Если правительство настаивало на выполнении своих требований, то Советы выводили на улицы войска. Полиция в стране не существовала. Войска подчинялись не своим командирам, а полковым комитетам, которые сами решали какие приказы выполнять. И так продолжалось на протяжении 8-ми мучительных месяцев. В результате у власти не было ни малейших рычагов, позволявших навести в стране хотя бы подобие порядка.  ••• Сделав последнюю затяжку, Союз всмотрелась на летающий в воздухе дым. Она сделала глубокий вдох, ощутила как по телу пробежали мурашки и наконец-то смогла немного расслабиться, вдыхая запах табачного дыма. Голова перестала болеть, перестала о чём-то беспокоиться. От недавних страшных восьми месяцах остались лишь зудящее ощущение в правом глазу, скрытого за повязкой, и только что прошедший долгий разговор, после которого собрание внутри страны было завершено. В зале остались лишь двое дующихся городов, которые словно сговорились и объявили своей подруге бойкот, если Союз ещё можно называть другом. — Вы все ещё обижены? — спросила страна, обернувшись.  — Это ещё мягко сказано, — ответил Петербург, нервно барабаня по столу.  — Ну сколько раз ещё повторить? — вздохнула Союз, подходя к столу и садясь в своё кресло, — Да, я долго это планировала, но не могла втянуть в это вас. Если бы все пошло не так… я боюсь даже представить что бы было. Мне нужно было справиться самой, нужно было пройти это испытание, чтобы стать Страной. Все проходило совершенно секретно, вы бы оказались под угрозой! — А о себе ты не хотела подумать? — встряла Москва, — Ты была под угрозой не меньше, чем Ленин! — Я как раз и заботилась о себе! Я сделала все, что было нужно, и я сотни раз предлагала вам разные пути решения, которые вы постоянно отклоняли. — Во-первых, подсовывание писем или уже свершенный переворот, это не «предложения пути решений». А во-вторых, это абсурд! — крикнул Петербург.  — Что ж, абсурд или не абсурд, но дело сделано! Революция свершилась, и я встала на своё законное место! И если вам что-то не нравится, вас никто не держит! — сорвалась Союз, — Хватит строить из меня наивную девочку. Я знаю что делаю. Повторяю в последний раз: я сделала то, что должна была. Под конец речи Союз громко вздохнула и стала покусывать нижнюю губу, положив руки на грудь и опустив от друзей голову вниз. Зал погрузился в тяжелое молчание, прерываемое лишь тиканьем часов и работой на улице. — Как? — остывшим от злобы голосом спросила Москва.  — Что? — Расскажи, как ты это сделала. От начала и до конца. Союз вздохнула и покрутила карандаш в руках: — Что ж... ••• Апрель. 1917 год.  — Где Союз? — тяжело дыша спросил Петроград.  Россия стоял в дверном проеме их дома, не пуская Город внутрь.  — Ее нет.  — Что значит нет?! — взревел Петроград.  — Это значит, что ее нет дома, — ответил из глубины дома Украина.  — Мы можем передать ей что-то, — спокойно предложил Россия.  — Передайте ей, что если ее королевское величество не соизволит появиться…  — Вам бы остыть, Петр Иванович, — показался Украина.  — Уймись, — буркнул Россия. Коля цыкнул, — Петербург… Я понимаю, что вы волнуетесь, я сам не до конца понимаю весь масштаб маминого плана. Но, если вы уважаете ее просьбу, прошу вас, не ищите ее. Не мешайте ей делать, что бы то ни было. Она сама вас найдет, когда ей это будет нужно.  Тем временем, Союз была в Петрограде.  — Значит так, господин министр Керенский, — разъярённо начала Александра Ивановна, уже входя в кабинет председателя Временного правительства, — Я ждала целую неделю и целую неделю от вас абсолютно ничего! Никакой обещанной весточки! — Многоуважаемая, я попрошу сбавить тон, — спокойно разгласил Александр Фёдорович, размешав чай и вставая со стола, — Кто вас вообще сюда пустил? — Выслушайте меня, и я уйду. — При всем моем уважении к вам и вашим заслугам, я не собираюсь… — Вы не видите, что происходит? Я прошу, настоятельно прошу, подавите восстания. Любыми путями. Вы не видите, что вы уничтожаете страну?! Председатель промолчал и выдохнул весь воздух из лёгких. Он обошёл свой стол, не моргая смотря на генеральшу, после остановился и взглянул на наручные часы. Постоял, словно обдумывая слова, а затем вальяжно подошёл к окну напротив стола, совсем не обращая внимание на Александру. — Александра Ивановна… — предупреждающим тоном начал он.  — Я могу самолично вывести свои части, возглавить их и подавить восстания вооруженной силой, — перебила генеральша почти шёпотом, вглядываясь во впалые от усталости скулы и морщины, в зализанные назад чёрные волосы и на то, как вздрогнул его правый кончик губ. Он стоял и улыбался, словно ждал этого предложения. Затем Керенский расправил плечи, убрал руки за спину и торжественно начал: — Наша сила заключается в моральном воздействии, в моральном влиянии, — председатель остановился и повернул голову, продолжая говорить и пялиться на обезумевшую по его мнению девушку, — И применить вооруженную силу значит ступить на прежний путь насильственной политики, что я считаю невозможным, — на последних словах деятель снова посмотрел в окно, снова слегка улыбаясь. Александра не могла отвести от него взгляда: настолько она сейчас ненавидела все и вся и этого человека, настолько она была раздавлена и подавлена, что голова закружилась и рассудок пошатнулся. — Взгляните!  ••• — С правительством дела обстояли, мягко говоря, сложно: с ними у меня не было почти никакого контакта… — Подожди-подожди, — встрял Петербург, — Неужели они… — Единого правителя же не было. И положение мое оказалось временным. Я сразу поняла, что с Керенским разговор не пойдет. Он решил, что я умалишенная, — выплюнула страна, — Поэтому мне пришлось искать «своего».  ••• Толпа порой сама не осознавала что творит. Здесь были и сторонники либералов, демократов, эсеры, большевики, но большинство составляли простые рабочие, солдаты, студенты, служащие, домашняя прислуга, пьяницы и хулиганы. Они не принадлежали к партиям, не имели политических программ и мало представляли себе за что именно выступают. Их ум будоражил введение карточек на хлеб, надоевшая война, желание немедленно разрешить все трудности и романтическая уверенность в том, что можно улучшить ситуацию прямо здесь и сейчас. Все равно каким путём. Толпа, осознавшая свою безнаказанность, заставила огромное количество людей строить баррикады, кидать в полицию камни и требовать смену власти. При этом, никто бы не ответил какую именно власть они хотят. Толпа жила по законам толпы. Услышав крики «Бей», «Жги», «Круши», она била городовых, поджигала лавки и крушила полицейские участки. Люди действительно верили, что эти действия приведут к каким-то изменениям к лучшему, к ещё никому неведомой свободе, к справедливости, порядку и благоустройству. Но реальность неизменно напоминала о себе. А за общим празднованием уже проглядывались чувства тревоги и страх. Гудели серые от солдатских шинелей митинги, развевались красные полотна, висели транспаранты с революционными призывами, звучали обращения «Товарищ». — Вы только посмотрите в окно, — продолжал давить Керенский, наблюдая за тем, как Александра тревожно глядит на подходящую к Зимнему дворцу толпу. К окнам подходили сторонники правительства. В глазах замелькали новые лозунги: «Война до победного конца» и «Верните Ленина Вильгельму». — Не правда ли, прекрасное зрелище… — угнетал министр, — Так вот, если вам больше нечего добавить, я попрошу вас… — Я никуда не уйду, — отрезала Александра, глядя прямо на Керенского, — Считайте меня кем угодно, но пока я не услышу вашего точного ответа, я с места не сдвинусь. — Извольте, но вы так и не ответили на мой вопрос: по какому праву вы находитесь здесь? — По такому праву, который разрешил вам стоять здесь передо мной. Кабинет снова погрузился в тревожную паузу, во время которой соперники сражались между собой взглядами в упор. И Керенский проигрывал. — Знаете что, генерал, приступайте-ка к своим обязанностям, — сдался председатель, подходя к своему столу, — Приведите русскую армию к порядку, достигайте новых побед, принесите славу. Если повезёт, может быть без потери зрения. — Да как вы смеете?! — Я не стану повторять! Выходите вон и не принуждайте меня использовать пистолет! Не вмешивайтесь не в ваше… — О-о-о, ну уж нет. Не смейте так говорить. Вы себе даже не представляете, насколько это мое дело.  — Выметайтесь прочь. Немедленно, — намного тише и угрожающе продиктовал Керенский.  Александра Ивановна хотела что-то добавить, но снова услышала в толпе жизнерадостные возгласы толпы. «Долой Ленина! Слава Российской Республике!» кричала она. — Ладно. Поступим по другому, — прошептала Союз, прежде чем выйти из кабинета вон.  ••• Союз ещё несколько секунд, не двигаясь, сидела в своём кресле, решаясь доказать свои слова. После резко встала и направилась к металлическому шкафу в углу зала. Нашла оттуда папку и принялась что-то искать. А потом встала на свет и начала: — Вот, телеграмма Императору Николаю Александровичу от генерала Хабалова: «Сегодня 26-го февраля с утра в городе спокойно». Не напомнить ли мне, дорогие друзья, что происходило 26-го февраля на улицах города? — Спасибо, мы помним, — отрезал Петроград.  — Ещё оптимистичнее отозвался Протопопов. «Забастовка рабочих закончилась и порядок восстановлен», — Союз убрала бумагу обратно в шкаф и громко закрыла дверцу, наблюдая за помрачневшими лицами столиц. И медленно, вместе с произношением слов, она стала возвращаться в кресло, — По всему городу были расставлены патрули военных, солдаты охраняли мосты, в начале двенадцатого начали стрелять, причём все! а власть в стране оставалась… сами понимаете какой. Временное правительство было обречено! Оно держалось лишь из-за того, что у неё было слишком много врагов, которые не могли объединиться. Достаточно было лишь одной партии взять под единоличный контроль Советы и вооруженную толпу, правительство бы перестало существовать. Ни один из министров не обладает ни политическим кругозором, ни решительностью, ни бесстрашием, что требовало столь ужасное положение. А положение было и впрямь крайне сложным… — Я так понимаю, вечером 3-его апреля ты не сидела дома… — догадавшись, упрекнул Санкт-Петербург.  — Я перенесла все документы отца к себе домой. Я не могла… сидеть там. Там я и обнаружила все записи, документы подписанные его рукой… И там я поняла, что он имел ввиду, сказав «облегчу твои страдания». Российская Империя совершил переворот и выстрелил в собственную мать. Он тоже не сразу стал страной. Когда пришло мое время, тот решился на отчаянный шаг и подумал, что страна сама должна умереть и чтобы преемник стал Страной. — И что же ты поняла? — спросила Москва.  — «Дело не в пистолете, дело в человеке, держащем палец на курке. А затем убегающим с окровавленными руками…» Это отец сам написал в своём дневнике. Он ждал, когда я приду. Но не дождался и выстрелил сам.  — Какая-то чушь, — признался Петербург, — Это бред и неправда. — Бред — это да. Мало просто умереть. Нужно передать страну наследнику, но отец этого не сделал.  •••  — Мне нужна ваша помощь, Владимир Ильич . — ...Ох, в голове не укладывается! — повторял Ленин, выходя из пломбированного вагона, помогая Александре выйти из него. Во второй руке Ульянов держал маленький чемоданчик, в котором хранились все его вещи, привезённые из Швейцарии.  — Вы только не распространяйтесь. Я вообще не должна была вам об этом говорить, — встревожено уверяла Александра, оглядываясь по сторонам и расправляя подол чёрного платьица. — Ничего-ничего. Я секреты хранить умею, а вот держать язык за зубами мы позже обязательно научимся, — улыбнулся Владимир, ободряюще тронув свою спутницу ладонью. Они тут же отошли подальше от любопытных ушей и продолжили разговор намного тише, чем в вагоне.  — То есть, я правильно понимаю, что вы… вы наполовину человек, а наполовину… — Точнее сказать, я — Воплощение. Я не человек. Я воплощение страны и их граждан в человеческом облике. Отдельный вид существа. — Вот это да… — И ещё раз повторяю: об этом никто не должен знать. Только если я одобрю это. Для всех членов партии я Александра Ивановна… — А для меня? — поинтересовался Ульянов, считывая информацию с губ собеседницы ещё до того, как она произнесёт это. — Когда мы будем наедине, можете звать меня Союз. — В таком случае, — революционер вытянул руку для рукопожатия, — Очень приятно, Союз, — и одарив ее легкой улыбкой, тот принял ответное рукопожатие и они продолжили путь в приятной тишине. ••• — То есть ты раскрыла ему тайну? Просто потому, что доверила ему совершить революцию?! — прервал рассказ Санкт-Петербург.  — Я не собиралась что-то утаивать и лгать ему. Это было бы просто бессмысленно. — Но почему именно Ленин? Ты встретилась с ним, прочла его книги, а после вызволила его из тюрьмы и доверила собственное будущее! — не понимала Москва.  — Главной практической целью жизни Владимира стала революция в России, независимо от того, созрели или нет там материальные условия для новых производственных отношений. Это я поняла ещё тогда, когда прочла его первую книгу. Его абсолютно не смущает то, что было камнем преткновения для других русских марксистов того времени. Пусть Россия отстала, считал он, пусть её пролетариат слаб, пусть российский капитализм ещё далеко не развернул всех своих производительных сил — не в этом дело. Главное — совершить революцию! В этом была вся его жизнь. И не в его интересах было не послушать или упрекнуть меня в чём-то. Он не фанатик, а безумный гений, которому просто нужна была помощь и время. Это я могла ему дать.  ••• Они шли в сторону Невы, откуда прохладный ветер развевал волосы и накрывал тело мурашками. Александра не вдавалась в подробности о том, куда ведёт ее человек, идущий с ней бок о бок. Она просто ему доверяла. Без всякой причины. Этот простодушный человек сразу поразил ее своими чарами и Союз в него поверила. Поверила в то, что Ульянов на самом деле воспринимает ее всерьёз, не усмехается и верит в неё саму. Александра не отрывала от Владимира взгляда и часто видела, как он поворачивает голову, в надежде увидеть ее рядом. И при каждой такой секунде Союз способна разглядеть как в глазах Владимира каждый раз сперва мелькает неуверенность и страх, а после долгожданное, вкусное облегчение и детская наивная радость. Но тот все равно хмурил брови и, каждый раз возвращая голову в прежнее состояние: Ленин погружался в думу. — Я думаю, у вас ещё остались вопросы, — предположила будущая страна.  — Очень много вопросов… Вот только большинство из них мне стоит задать уже будучи в квартире, а другие даже не знаю как и в каком порядке задать, — честно ответил революционер.  — Спасибо, — совершенно неожиданно для Ульянова поблагодарила Александра, — Начните с любого.  — Как вы вытащили меня из швейцарской тюрьмы? — Мне кое-кто помог уговорить кое-кого… *** — Ich höre zu.  — Помнишь, ты обещал помочь мне?  На другом конце трубки послышался тяжкий вздох.  *** — А, ну да. Я уже давно должен был догадаться, что у меня… должно быть лучший ангел хранитель, — сделал комплимент Ульянов, почёсывая затылок, — А… А у вас есть… родственники? —… Был. Отец. — Кажется, я понял. Соболезную… наверное. — Что вы, я его не особо любила. Он был… своенравен. В общем, это отдельная история. А у вас? Вы же в Симбирске родились? — Точно так. Отец мой был инспектором народных училищ Илья Николаевич. Мать — Мария Александровна. Оба покойные. Ещё был брат Сашка. Не стану утаивать, я его очень любил. Он и обучил меня всему и просветил в революционные идеи. Но после покушения на царя… Его… — Я его видела. Видела его в Шлиссельбурге. Владимир шумно вздохнул и грустно улыбнулся, — Из моих остались только брат Дмитрий, сестры Анна и Маша и жена Наденька. Сейчас она под Парижем работает, налаживает связь так сказать. А после, как дела улягутся, я ее сюда привезу, — Ленин снова обрёл цвета и избавился от грустных мыслей, вновь искренне улыбаясь, — Это ещё что такое? — возмутился тот.  Вокзал и всю площадь перед ним наводнился из сторонников большевистской партии, держащих красные плакаты. Толпа была неуправляемой. Даже караул смирился и даже примкнул к митингующим. Их окружали лишь Нева, лес, вокзал и гордо стоящий посередине улицы броневик. — Как думаете, Александра Ивановна, господа министры и горожане обрадуются моему визиту? — спросил Ульянов, ставя свой чемодан на тротуар.  — Вы уверены, что… — Не беспокойтесь. У меня ведь лучший ангел хранитель, — прошептал Владимир. Александр и моргнуть не успела, как простой и картавый Ульянов вмиг превратился в жестокого оратора-революционера Ленина. Тот вспорхнул на броневик и тут же завладел вниманием толпы. Он стал выступать с речью, которая закончилась призывом: «Да здравствует социалистическая революция!» И пока Владимир выступал, Александра снова впала в думу, всматриваясь в толпу, в их выражения, в их реакции. И искренне удивлялась тому, что этот непривлекательный человек излучал такую внутреннюю силу, что люди быстро забывали о первом впечатлении. Поразительный эффект, который производило соединение в нём силы воли, неумолимой дисциплины, энергии и непоколебимой веры в дело, можно описать только затасканным словом «харизма». Этот невзрачный и грубоватый человек, лишенный обаяния, оказывал гипнотическое воздействие. Только за Лениным беспрекословно шли, как за единственным вождем. Ибо только Ленин представлял из себя редкостное явление человека железной воли, неукротимой энергии, сливающего фанатическую веру в движение, в дело, с неменьшей верой в себя. Ему доверяли с первых слов. И Союз хотела быть на него похожей. — Александра? — вскрикнул Владимир, потряхивая плечо будущей страны, — Все хорошо? — Будет хорошо. Будет, — впала в реальность Александра Ивановна, только сейчас услышав торжественное «Ура!» на фоне.  — Тогда пойдёмте! Нам нельзя терять ни минуты! — уверял революционер, протаскивая Александру через толпу.  — А куда мы держим путь, если не секрет? — В штаб. Он находится в захваченном особняке балерины Кшесинской. Я уже запланировал там первую встречу с соратниками. Заодно познакомлю вас с ними. — Сегодня? Я познакомлюсь? Я? — испугалась она.  — Ну да. А вас что-то смущает? — Нет, нет просто… Не важно. Пойдёмте скорее!  ••• — В первый же день мы начали подготовку к революции, — созналась Союз, — В тот момент он звучал пугающе радикально. Ситуация, в которой мы оказались после февральских событий, была, мягко говоря, непростой. Наше влияние на рабочих и солдат было незначительным. Ни во Временном правительстве, ни в руководстве Советов большевиков не было вовсе. Но Ленин понимал всю шаткость положения. А потому придерживался следующей тактики: с одной стороны критиковать любые действия и правительства, и Советов. С другой вложить все силы, чтобы получить влияние в Советах, захватить в них руководство, а затем используя солдат и рабочих, арестовать Временное правительство и захватить власть. И естественно я обещала ему все, что могла ему обещать. Для выполнения этой программы предстояла огромная работа по агитации среди рабочих и солдат, требующие немалых средств. В условиях с отсутствующими радиовещаниями, основными средствами массовой информации стали печатные органы. А также выступления на митингах. — И вы так и продолжали сидеть в тени? Просто впускали идеи в массы? — уточнил Петербург.  — Мы работали не на быстроту, а на качество. Но так продолжалось до июня. ••• Июнь. 1917 Еле таща за собой ноги, о дверной проем облокотилась Александра Ивановна. Она шумно вздохнула, давая инициативу начать разговор единственному находящемуся в зале человеку. — Ох… ну слава богу. — Очень смешно, — выдавила Александра, отлипая от стены. Ульянов тут же вскочил с места, совсем позабыв о бумагах, лежащие перед ним на столе, подошёл к ближайшему к двери стулу и посадил на него медленно плетущуюся Союз.  — Не утруждайся рассказывать. Я в газете прочитал, — продолжил Ленин, наливая воды в рядом стоящий стакан. Александра упала головой на ладони и приглушённым голосом затрубила: — Это было просто отвратительно! Унизительно! — А в газете намного лучше, — поправил Владимир, показывая статью из газеты, пододвигая ее ближе к подруге, — Вот. «18-го июня после мощнейшей артподготовки в наступление перешли юго-восточная русская армия, продолжая наносить главный удар в направление на Львов. Приказ о наступлении отдал военный министр и председатель Временного правительства А.Ф. Керенский». — По началу я сама не поверила в то, что мы вполне справлялись, — призналась генеральша, наполовину осушив стеклянную посуду, — Мы заняли три линии вражеских окопов, захватили много пленных и трофеев. Но потом… Просто кошмар! Мало того, что мы несём огромные потери, так ещё и солдаты не слушаются приказов! Они не хотят ни умирать, ни воевать! Началось паническое бегство на восток. Позорное бегство! Ужас какой-то, — на последних словах пыл генеральши заскрипел и голова снова упала на ладони.  — Это должно было стать личной победой Керенского… — Армия стала превращаться в неуправляемую толпу, которая сметает все препятствия на своём пути. Они грабят, убивают… Как будто и не мой народ вовсе.  — Все будет хорошо, слышишь? — уверял Владимир, — Вот. Держи, — предложил он, доставая из карман сигареты, — Александра уставилась на пачку, не решаясь взять, — Ты не куришь? — Саша опустила взгляд вниз, а после окончательно решила и взяла сигарету. — Дай огонёк, — прошептала она и ее прихоть была тут же исполнена.  Владимир не трогал Александру ещё несколько минут. Он смотрел как Союз завораживающе и гипнотизирующе делает затяжки одну за другой, смотрел как она растворилась в размышлении, смотрел на то, как живо заблестели ее зелёные глаза. — Но по крайней мере, всегда есть плюсы, — осторожно начал революционер. — Да… Есть. Я хотя бы сына увидела. Старшего. — У тебя есть дети? — Угу, — промычала Саша, делая последнюю затяжку и туша сигарету, — Старший и два близнеца. Все мальчики, — коротко ответила она, доставая что-то из кармана гимнастёрки на груди. Оказалось эта маленькая семейная фотография. Александра села поближе к другу и стала с чувством гордости и безмерной любви называть и показывать сыновей. И это конечно не спряталось от Ульянова-Ленина, — Вот. Раз уж мы тут одни, это Рома, Коля и Камиль. Может когда-нибудь вы встретитесь… — А страны выходят замуж? — Нет, но в человеческом состоянии почему бы и нет. У нас любовь проявляется по-другому. Но Франция с Великобританией, на сколько я знаю, недавно обручились. — Все равно поверить не могу. И где-то существует место, где ходят такие как ты, Страны. И… правят. — Вот так, — коротко ухмыльнулась Саша, складывая фотографию обратно к сердцу.  ••• —… Если в марте 1917-го большевистское влияние было почти равно нулю, то в начале лета оно заметно выросло. Но потом эта атака и новые митинги… Вкратце, мы решили, что нужно действовать быстрее. В июле чуть было не началось восстание. По городу разъежали броневики с оружием и солдатами, которых мы завербовали. Слежка за Лениным давала свои плоды, и его чуть не поймали. Пришлось его прятать. За день до возможной революции я смогла уговорить Владимира отозвать войска. Мы планировали лишь мирную манифестацию, о чем мы объявили публично. Мы продолжали отправлять ораторов на митинги и распространять информацию. ••• Улица, закрытая за шторами, отзывалась глухим эхом, пением птиц и завыванием ветра. Свет был выключен, кроме гордо горящих свечей, стоящие посередине стола. На месте Ленина сидел Троцкий, рассказывая об успехах агитационной кампании. — Гонимая, преследуемая, оклеветанная, наша партия никогда не росла так быстро, как в последнее время. И этот процесс не замедлит перекинуться из столиц на провинцию, из городов на деревни и армию... Александра краем уха следила за речью Троцкого, она вдыхала запах табака, который витал в воздухе, опускала голову вниз и игралась с собственными пальцами, сжимая и разжимая их Потом услышала новые, неизвестные ей шаги в коридоре. Она подняла глаза на Троцкого, который продолжал вести беседу с соратниками и не заметил, как рядом сидящая Союз замедлила дыхание и напрягла абсолютно все свои мышцы. Когда шаги достигли комнаты и деревянная дверь заскрипела, Александра услышала как незнакомец застыл в дверном проёме. Напряжение достигло максимума, когда Александра услышала слишком знакомый шелест одежды. — Уберите пистолет, — разрывая дружескую беседу попросила Александра, не поворачиваясь и не смея взглянуть на него.  — Вот уж не думал встретить Вас… здесь, — на правильном русском, но со слишком явным акцентом проговорил он, пряча оружие обратно в кобуру, но не отпуская его. Только тогда Александра смогла резко повернуть голову и встретиться с мужчиной грузинского происхождения. У него была простая, даже провинциальная внешность. Он так и стоял в дверном проёме и с холодной радикальностью и даже с отчаянным удивлением изучал, рассматривал Александру. — А, Александра Ивановна, это Иосиф, — заговорил Бронштейн, подзывая грузина к себе, — Иосиф, не пугай народ. Союз поднялась со стула и встала на его пути, протягивая руку, — Не хочу, чтобы наше знакомство прошло враждебно. Я друг Владимира, значит и ваш друг. Мы боремся за одно и то же. Александра. Иосиф приостановился и на секунду оставил свой взгляд на протянутой руке, а после пожал ее, уже глядя Саше в глаза.  — Иосиф Сталин. ••• — Со мной и, как я заметила, с иностранцами он всегда говорил вежливо, спокойно, хотя иногда у меня возникало ощущение, что я пожимаю стеклянную перчатку, под которой скрывается бронированная рука. Я видела, что он умеет работать и выполнять. После 1917 года из всех руководителей он чаще всего выезжал на фронт, его посылали в самые опасные места, где требовались железная рука, стальные нервы и нередко беспощадность. Ленин тоже мог быть беспощадным… Но Ленин, к тому же, исключительно тактичный человек, он умеет учитывать человеческие слабости, проявляет понимание, его обезоруживающая улыбка зачастую говорит больше любого слова или аргумента. У Сталина такой такт и предупредительность почти полностью отсутствовали. Троцкий же, который называл себя «вторым вождем», очень понравился Ильичу, за что был приглашен к нам. Он явился несколько неожиданно и сразу с блеском. Насколько я слышала, он начал социал-демократом и был сослан едва достигнув 18-ти лет. В июльские дни Ленин несколько стушевался, не очень часто выступал, не очень много писал, а руководил, главным образом, организационной работой, между тем как Троцкий гремел в Петрограде на митингах. С ним мы разработали план революции, расписали все по минутам. Троцкий — человек колючий, нетерпимый, повелительный, с ним всегда возникают трения и столкновения, которые можно избежать при более учтивом характере, но он, к сожалению, гений. Его нельзя охарактеризовать одной краской, он внес огромный вклад в победу социалистической революции. Сложность состояла в том, что вооружённое восстание мы могли провести только руками рабочих и солдат, которые подчинялись Петроградскому совету. Другими словами все выглядело так, словно выступление проводит Совет. Но если бы мятеж провалился, аресту подверглось бы все большевистское руководство в Совете, а это Троцкий, Каменев, Рыков и Федоров. Чтобы обезопасить всю большевистскую верхушку, Лев Давидович предложил организовать новый орган, ВРК — военно-революционный комитет. Он создавался якобы для обороны Петрограда от немецкого наступления. — Вот вы конечно… жуки, — дружески упрекнул Петербург, слегка улыбаясь, заставляя Александру вздохнуть с облегчением. ••• — Тогда, через две недели выступаем. Если что всплывет, я обязательно свяжусь с вами, — закончил собрание Владимир Ильич.  Комната постепенно стала опустошаться. В комнате осталось четверо. — Иосиф Виссарионович, как вы считаете, мы правильно поступаем? — спросила Александра, смотря на беседу Ленина и Троцкого.  — Мы на войне, Александра Иванна, а значит кровь все равно будет на наших ладонях. Но я верю, что мы победим. И вы должны верить. Иначе все напрасно, — ответил Сталин, а после, попрощавшись со всеми, покинул комнату. — Нас повесят, как бешеных собак. Тебя, по крайней мере, точно посадят, — разорвала тишину Союз.  — В тюрьме не страшно, Александра Иванна, уж мне ли не знать, — попытался пошутить Троцкий, направляясь к выходу, — Я верю, что у нас получиться. И вы верьте. — Ну уж тебе-то надо беспокоиться… — добавил Ленин, — Не волнуйся. У меня очень хороший ангел хранитель. — Но этот хранитель сейчас вот-вот развалится от боли напополам. И он уж точно не ангел, — мрачно ответила она, — Хотя мне говорили, что у меня вполне ангельские крылья… — добавила она шепотом. — У тебя ещё и крылья есть, — вскинув брови вверх прошептал большевик, — Ты когда-нибудь перестанешь меня удивлять? Союз улыбнулась и приподняла взор куда-то в пустоту, — Надеюсь, что нет, — хмыкнула она, выпрямив спину. Союз проверила, что Троцкий ушел, и повертела рукой, которая стала наливаться красной краской. Владимир ахнул и завороженно глядел на неё, пока Союз спросила: — Как думаешь, а у меня будет красивый флаг? — Не знаю, Союз, не знаю. Но мы придумаем. Обязательно придумаем. Свеча на столе медленно догорала, оставляя на лицах тёплый свет. Александра хотела начать прощаться, но вдруг на улице раздались выстрелы и непонятные выкрики. Союз напряглась и посмотрела на друга. Владимир тоже насторожился. Она медленно подошла к окну, раздвинула шторку и увидела толпу из матросов с винтовками на плечах. Их сопровождал конвой из машин, наполненные оружием. Солдаты шли, стреляли в воздух и просили Ленина. — Они идут к воротам, — предупредила Союз.  — Пойдём, — выкинул Владимир, хватая будущую страну за руку, которая до этого была красной, и потащил ее вниз, на встречу с разъярённой толпой. Внизу, у самого выхода Александра набралась смелости и остановила друга, вслушиваясь в обстановку. Солдат остановили у входа в особняк. Из-за двери слышались голоса Троцкого, Сталина и остальных большевиков, которые не были в силах усмирить их. Тогда в дело вступила сама Александра. Она нараспашку открыла дверь, встала на террасу, схватила свой пистолет из кобуры и несколько раз выстрелила в небо. — Успокойтесь! Немедленно! — закричала она. И солдаты ее послушались. Ленин подошёл ближе и произнёс пылкую, но расплывчатую речь. Революционер яростно раскритиковал действия демонстрантов и не забыл про Временное правительство и Петросовет, но от прямого призыва к восстанию воздержался. Выслушав Ленина матросы двинулись назад, к Марсову полю, продолжая выкрикивать «ура!». Когда демонстранты перешли ворота и двинулись за угол Союз схватилась за сердце и почувствовала, как дыхание ее превратилось в рваное, а зрение помутнело. Резко стало холодно и больно, а чувство тревоги снова возросло в несколько раз. Паранойя не переставала напоминать о себе и предупреждала о чём-то. — Саша? — встревожено спросил Владимир, увидя данную картину, но тут же забылся, потому что услышал как в демонстрантов начали стрелять. ••• — Мы так и не поняли кто стрелял в матросов. Но тогда во всем обвинили контрреволюционеров. Мы снова спрятались и перенесли штаб. В соседних домах начались самочинные обыски и даже погромы. Инциденты с выстрелами произошли по всему Петрограду. Число раненых исчисляется сотнями. Никто тогда не понимал, что происходит. Распространились слухи о солдатском бунте и о казнях восставших. Солдатам якобы рубили головы и делали это казаки, которых привёл с фронта Керенский. Но на самом деле военный министр тогда отсутствовал, а остальные чиновники вели себя пассивно. Они прятались то на квартире Львова, то в штабе Петроградского военного округа. Но ни для кого не было секретом, что те просто прятались. Но я знала обо всех их передвижениях, а потому мы знали куда следует ударить. ••• Утром 25-го октября стояла отвратительная погода. Было пасмурно и холодно, дул сырой, резкий ветер. Всюду были расклеены листки с запретами Временного правительства. Запрещались самостоятельные выступления, исполнение войсками каких-либо приказов, выходящие за рамки дозволенного. Также приказывалось поймать и арестовать Ленина. Листки то висели, но вот власти Временного правительства уже не было. Город находился почти под полным контролем большевиков. — Ну и где она? — разрывая утреннюю тишину Александра, ещё больше прижимаясь к Ульянову. Последний, кстати говоря, был в гриме и мало похож на себя. При себе тот также имел поддельные документы. Ленин надел кепку и перевязал челюсть платком, словно страдал от зубной боли. Он сгорбился и надел длинную шинель, которая была ему велика. Да и Александра была не лучше. Она спряталась под ушанкой с красной звездочкой на лбу, половину лица спрятала под платком и надела непривычное для себя потрёпанное пальто. — Терпение, дорогая, терпение, — повторял Ульянов, похлопывая подругу по плечу и укрывая от холода, который на них нес ветер с Невы. — Вот черт, — ругнулась Саша, заприметив впереди юнкера, который шёл прямо на них и как известно был предан именно правительству. — Здравия желаю. Предъявите ваши документы, — отчеканил он.  Александра стала шуршать в карманах и молча показала паспорт Владимира, а после свой. Солдат взял документы и стал вглядываться в лица. — Зуб болит? — спросил солдат и получил жалобное мычание Ульянова.  — Ему совсем плохо. Ночь не спал. Вот веду его к доктору, а тут как назло такой холод стоит, — оправдывалась Александра, проглаживая «мужа» по руке.  — Будьте здоровы, — попрощался солдат и пошёл прочь.  Когда друзья отошли на расстояние от полиции, оба захихикали как дети и забыли о своей миссии: ждать крейсер Аврора. ••• — Следуя плану, мы заняли центральный телеграф, вокзалы, государственный банк и телефонную станцию почти без сопротивления. Верные правительству войска собрались на центральной площади. Они контролировали Зимний дворец, здание штаба военного округа и Мариинский дворец. На большее сил у них не было. Чтобы остановить нас, защитники соорудили баррикаду из дров, а мы продолжали наращивать силы. На Авроре к нам поспевали почти две тысячи матросов. И вечером начался штурм. Мы полностью смели баррикады, ответили на встречный огонь и разгромили защитников дворца. ••• Пока залы и помещения дворца наводнялись солдатами, рабочими и большевиками, Союз вместе с несколькими вооруженными до зубов парнями отбилась от толпы и пошла тайными путями, о которых мог знать лишь тот, кто прожил во дворце много лет. И все равно, взяв на себя ответственность закончить это в таком памятном месте, Союз не ощущала чувства ностальгии или какого другого тепла. Она продолжала идти с чувством полной невиновности, но с полной уверенностью в победе. Союз чувствовала, как камень с плеч постепенно падает, а легкие требует намного больше воздуха, чем обычно. — Они должны быть здесь, — прошептала Александра, указывая на белые двери. Их тут же распахнули, и перед революционерами представились все оставшиеся пять министров Временного правительства. Они смирились со своей участью, а потому не были способны на какие-либо действие. Но больше всего эмоций были написаны на лице Керенского, который ударился глазами о знакомые черты лица Александры и застыл в немом шоке. В его глазах можно было увидеть все: и страх, и уныние, и удивление, и печаль и даже некоторые отрывки из его жизни. — Здравия желаю, товарищи, — начала Союз, наставляя дуло винтовки чуть выше, упираясь прикладом в плечо, — Именем данным мне, я объявляю что вы — арестованы, господа. ••• Союз закончила рассказ и затарабанила по столу, боясь поднять глаза наверх. Она чувствовала, что напряжение улетучилось. Остался лишь еле заметный след дружеской тревоги и беспокойства. Краем глаза Союз видела, что города смотрят друг на друга и молча решают, как поступить. Они всегда были рядом с Союз. Всегда знали, что она чувствует и знали, что нужно делать. Но сейчас, на месте Российской Империи рассиживалась не его дочь, не Саша и не привычная всем Александра. Это полноценная, смелая, радикальная страна, которая не побоялась и всем назло выбралась из непроглядного болота, в которое ввязалась. И они совершенно не знали, что делать дальше. — Флага правда пока нет. Официального то есть, — призналась Союз, глядя на друзей исподлобья.  Города уставились на неё, ожидая от неё каких-либо действий. И слегка улыбнулись, осознавая, что она знала, что делать. Союз дотянулась до повязки, развязала ее и долго не открывала глаза, давая городам рассмотреть знак на правом глазу. — Ничего лишнего, коротко и понятно, — прокомментировала она, потирая веко пальцем.  — Серп и молот. С одной стороны ожидаемо, — сказала Москва, — И как же нам теперь звать вас? — Я — Советский Союз. Союз Советских Социалистических Республик.