Записки моей Родины-Матушки

Невинных ведут по винтовой лестнице, сгребая всех в душную маленькую комнатушку. Все встали, заняв всю стену и одну из боковых. Союз, никем не замечаемая и невидимая, стояла за спинами большевиков и эсеров, чтобы не смотреть в глаза Императора. Юровский объявил, что Исполнительный Комитет Советов Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов Урала постановил их расстрелять. Николай что-то спросил. Советский Союз повторила приказ, после кротко извинилась и нашла в глазах Императора понимание, которого она не заслуживала. Скомандовали «Стрелять» и она выстрелила первой. Казалось стрельба продолжалась годы. Выстрелы тут и там, врезались в деревянную дверь, которая не даст рикошета. И когда наконец, стрельба прекратилась, Совет увидела, что многие еще живы. Например, доктор Боткин лежал, опершись локтем правой руки, как бы в позе отдыхающего. Револьверным выстрелом страна с ним покончила. Алексей, Татьяна, Анастасия и Ольга тоже были живы. Жива была еще и Демидова. Ермаков хотел закончить дело штыком. Но, однако, Советский Союз прекратила их страдания, будто назло собственной совести. В своём кошмаре она вынуждена по очереди расстреливать каждого. Каждый чертов раз. Их кровь, на руках СССР.*

***

1922. Глаза закрыты, но видят картины жизни, которые рисует слух. На мгновение, в правом ухе раздаётся детский смех, отчего лёгкая улыбка оставляет тень на вечно молодом лице. Смех перетекает в женское пение, а оттуда звук резко перетекает в левое ухо, трезвоня материнским любящим ругательством дитя за мелкую оплошность, из-за чего голова резко дергается, словно испытывая нервный тик, а после снова успокаивается. Где-то на фоне всего работают и отдыхают, бегают и плавают, смеются и тихо плачут. Тем временем подушечки пальцев ощупывают появившийся предмет в руках. Такой точный, легкий, непохожий на других, подвластный и податливый только под ее руки прохладный металл разрезает воздух медленными плавными движениями. Ладонь скользит по лезвию и сознание удивляется насколько легко можно порезаться, пока палец нащупывает острие. С помощью рукоятки металл прокручивается, оставляя на пальце еле заметный прокол. Нервные импульсы пробегают по всему телу, заставляя задрожать от внезапного покалывания и глаза тут уж открываются. Пропал смех, пение, ругательства. На их месте теперь гул ветра, проносящийся по городу, донося запахи крохотных улочек и широких проспектов, наводнённые блестящим снегом. Город уже проснулся и медленно растягивал часы ленивого блаженства, чтобы потом во всю пуститься работу. Настолько активно и быстро, что становится немыслимым — почему солнце светит так мало? Глаза пролетают меж падающих снежинок, останавливаются у открытых окон домов, виляют между проезжающими повозками и редкими машинами, а после опускаются вниз и ударяются о мраморные колонны Большого театра, о вырезанные перила, о площадь впереди и о золотой серп в руке. И только потом замечают на левом указательном пальце чёрную точку из которой медленно течёт вязкая жидкость того же цвета. Ладонь сжимается в кулак, а слегка светящийся серп растворяется в пыли. Пальцы сплелись меж собой, веки сами упали вниз, а спина расслабляюще почувствовала, как расправились крылья, которые тут же сомкнулись воедино, когда услышали шорох позади. — Трудный день, а? — заговорил знакомый мужской голос, который стал подходить ближе и тоже облокотился о перила. — Трудный, но уж точно лучший день в моей жизни, — честно ответила Советский Союз. — Вы все ещё обижаетесь друг на друга? — спросил мужчина, закуривая сигарету. — Нечего было с ума сходить. Надо было слушать меня. Теперь он сам пожинает свои плоды. Я ведь давно просила присоединить остальные земли, но нет. Я не доверяю ему. Я знала, что его упрямство его доведёт. — Он скорее доведёт себя сам… —… Иосиф? — СССР резко распахнула глаза и увидела усатого мужчину, чуть выше ее ростом в парадном темно-зелёном мундире. Сталин задержался на вопросительном взгляде Страны и протянул ей пачку сигарет, готовя к неприятному разговору. Союз дружелюбно приняла подарок и дотянулась в карман за зажигалкой, не отрывая от Джугашвили глаз. — Он снова попросил меня — даже не так — умолял меня, — хрипло пояснил Иосиф. Совет шумно выдохнула, выпустила дым и облокотилась о заграждение. — Ты же не… — Не дури, Союз. Я признаю, что я жестокий человек, но я никогда бы не посмел его не убить! — довольно резко ответил Сталин, — Он прямо-таки выпихивал в руки яд. Я кое-как успокоил его. Мне недавно доложили, что он беспробудно спит. — Может это и к лучшему… — вздохнула Совет, кладя пальцы на волосы, — Вот уж не думала, что это наступит так быстро.* — Как думаешь, сколько он протянет? — Он? Я скорее склоняюсь к тому, что мы сами не выдержим его выходок. Джугашвили подавил улыбку и продолжил рассматривать улицы Москвы. А после задумался: — Владимир не желает видеть меня на посту председателя. — Из-за болезни и головных болей он забывает, что это я буду жить дальше, а не он. Естественно, это будешь ты. Я же обещала, — сказала Совет, снова делая затяжку, словно не замечая вырвавшуюся улыбку Иосифа, — Но не забывай, ты ещё не на троне, — внезапно предупредила коммунистка, — Я уже говорила тебе, мне нужна твёрдая рука с железной позицией и стальной волей. Хватит с меня баловства и поблажек, — Иосиф благодарно хмыкнул, но Советскому Союзу это было достаточно, — Троцкий много сделал, практически создал Красную Армию, но он себя показал. Со своим троцкизмом меня доконал. Я ему не доверяю. С тобой, я думаю, мы сработаемся. — Не переживай на этот счёт. Нам пора, — сказал Сталин, все же отлипая от стены, — Идёшь? — Куда ж я денусь? *** СССР сидит в кресле неподвижно на протяжении нескольких минут. За ее спиной полированная таблица «СССР», полоска на полу и на стене ярко красная, и вроде бы, вот и всё. Никто не отважился разузнать почему Союз нервно стучит ногой под столом и кусает губы. Да и особого интереса ни у кого не нашлось. Во-первых дьявольский портрет, который каждый раз, проходя мимо, насылает на страну рой мурашек. Портрет Российской Империи. В очередной раз Совет отметила, что портрет начисто лишен всякого пафоса среднестатистических парадных портретов. Страна в военной форме, в незамысловатой позе (к слову, моментально оживляющий в памяти знаменитую Серовскую «Девочку с персиками») нет ни самолюбования, ни высокомерия, а в глазах светится ум… так говорили все, кто смотрел на этот портрет. Но только Союз видела в этих глазах отрешенность, но в тоже время трезвость ума и некое здоровое безумство, которое она никогда прежде не замечала. Скулы слегка напряжены, а пальцы, собранные в кулак, создавали ощущение, что Российская Империя вот-вот встанет со стола и решится бездумно стрелять в стену. Ну а во-вторых это пустующее место напротив — кресло Соединенных Штатов. Большинство уже расселись по местам, но никто не обращает на это внимания. Лишь Британская Империя справа нервно постукивает по столу, сидя в отдельно ото всех в кресле, которое делит стол пополам, словно экватор делит мир на полушария. Но Совет не была уверена, что это стоит отнести к исчезнувшему Америке. — Union, уделите мне минутку? — неожиданно спросил Великобритания и Совет сразу поняла, что его волнение и впрямь было вызвано чём-то иным. — Я слушаю. Британия на секунду опустил глаза и придвинул к СССР какой-то листок. — Дело в том, что мое правительство считает недопустимым проведение антибританской политики на Востоке и потребовал в 10-дневный срок выполнения следующих условий*: — Британская Империя сказал, не смев утаить нервозность в словах. — И все? Я то думала, вы считаете меня чересчур жестокой… — Все возможно. Но этого недостаточно, чтобы предъявить вам ноту, — чуть уверенней сказал Великобритания, после тут же пожалел. Союз только сейчас поняла, что зал находится в молчании и все страны сейчас смотрят на то, как Совет испепеляет Великобританию своим взглядом. Но последний смог немного вздохнуть, потому что Советский Союз перевела взгляд на входящего молодого страночеловека, за которым развевались два белых крыла. Хоть с виду тот был слегка миниатюрен, но Союз знала какой тот на самом деле. И что именно из-за него, она пала столь низко в глазах окружающих, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание, потеряв западные земли в довольно бессмысленной войне. И этой страной являлся Польша. Поль приостановился в дверях, заметив уничтожающий взгляд русской, вздёрнул нос и продолжил идти на своё место, не нарушая тишины. СССР взглянула на предложенную ноту и прочла требования в такой же тишине. — Что ж, я, конечно, ноту рассмотрю и точно скажу, что дело будет доведено до логического конца. Могу лишь уверить в одном: может быть я дам английским гражданам право рыбной ловли в советских водах вне трёхмильной морской зоны, — с невинным и слегка смущенным лицом ответила Совет, убирая бумагу в стопку к другим, слушая смешки, вырвавшиеся у нескольких стран, — Я надеюсь, мой ответ ясен. — Вполне, — уже уверенным голосом подтвердил Британская Империя. Нервную паузу оборвал лишь скорый топот ног и после влетевший в зал Штаты, который сразу поймал облегчённый взгляд Союз и спокойно сел на место. СССР уже отметила, что собрания не самое увлекательное занятие. Она старалась подлавливать скукоту и пыталась слушать суть вопроса и иногда даже вступать в разговор, но нельзя не сказать, что ее отвлекал один блондин, пристально на неё глядевший. Она не выдерживала и смотрела на него в ответ, да с таким упором, что американец сдавался и игра начиналась заново. И так, минуты за минутой и мука заканчивалась. Когда Британская Империя наконец объявил о конце, все с подавленным стоном встали с кресел, стали собирать вещи и расходиться прочь. Советский Союз не стала вваливаться в общую массу и спокойно собиралась, пока к ней не подошёл Соединённые Штаты. — Будешь продолжать так на меня пялиться, — грозно начала Союз, смотря на Америку снизу вверх, проходя по идеально выглаженному костюму и наткнувшись на самодовольную улыбку того, кто сейчас нагло сел на стол, — Я разозлюсь. — Хотел бы на это посмотреть, — игриво ответил Штаты, — И что же ты сделаешь? — …До смерти зацелую. — Теперь я ещё больше хочу тебя разозлить, — признался американец. Союз подняла голову и поняла, что США смотрит на табличку над будкой с гордым названием новой страны, — «Союз Советских Социалистических Республик». Язык сломаешь. — Я старалась, — слегка улыбаясь ответила Совет, но не удостоилась ответной улыбки. Она поняла, что американец уловил эту усталость, замкнутость в словах Союз и абсолютно точно услышала, как в его голове заработали шестеренки, прорабатывая логические действия. — Ты так изменилась, ты знала об этом? — заговорил Соединённые Штаты, проходя вместе со спутницей по коридору. — Ничего не могу с этом поделать, — все также отстраненно ответила СССР. — Ты напряжена. — Ещё бы. — Ты боишься, — в открытую заявлял Америка. Что не принесло особых плодов, ибо Советский Союз не ответила и взгляд ее превратился в раздражённый. — Я вёл к тому, чтобы предложить тебе отдохнуть. С этими войнами, постоянной работой ты перестала думать о себе. — Меня дома ждут. — Я тебя тоже жду, — Штаты приостановил Совет у выхода из зала и приблизился к уху, — Дети уже большие. А у меня в кабинете найдётся вино. — Откуда? — Тебя только это интересует? — слегка отстранился американец. — Не только. Но сейчас не самое подходящее время задавать вопросы. — Что я натворил? — по-детски опустив голову, спросил Америка. — С чего ты взял? — Ты слишком напряженная, отстраненная, большую часть времени проводишь либо одна, либо с детьми, а соответственно у меня возникает подозрение, что ты всех вокруг избегаешь. СССР вздохнула и подавила нервный смешок, — Штаты, я 4 года воевала с вами, потом еще 4 против вас. Я практически из ничего создаю Страну, и, конечно, я устала. — Ну тебе же наверно хочется выговориться… — Значит, это твой коварный план? Напоить меня, чтобы я рассказала все свои секреты? Нет уж, спасибо. — Не забывай, что я люблю тебя и всегда готов помочь. Ну не ломайся, давай выпьем за старые времена. — Только потому что ты подозрительно активный. Они дошли до кабинета без происшествий, едва касаясь друг друга руками. Коммунистка прошла к двум креслам, стоящим у письменного стола напротив друг друга, пока Штаты лез в шкафчик за бутылкой и бокалами. — Значит бокалы всё-таки есть. — Я подготовился. — Я все больше и больше убеждаюсь, что это твой коварный план. — Мой план работает, — улыбнулся Штаты, — Ты уже злишься? — Ещё нет. США поставил фужеры на столик, открыл бутылку и принялся разливать алкоголь в бокалы, косо глядя на то, как отражается тёмно-рубиновый цвет вина в слегка потускневших зеленых глазах. Американец сел во второе кресло и поднял свой бокал вверх: — За нас? — Полагаю, за нас, — отозвалась Совет, медленно выпивая четверть налитого, — Но я все ещё жду подвоха. — Подвоха? Боже, Алекс, что они с тобой сделали? — Не называй меня так, — напомнила СССР, улыбаясь, — Если не хочешь выговаривать полное имя, потрудись использовать «Союз». Советский Союз готова поклясться, что услышала приглушённый тяжелый вздох Штатов, который заглушил ещё один глоток. — Если ты достаточно пьяна, можешь начать говорить, — сменил тему Америка. Русская закатила глаза и при тусклом освещении из-за закрытых штор и единственной горящей лампочки, с помощью напора своего раздражения ее глаза на миг засверкали, а потом снова погасли, скрываясь за занавеской темноты. — Как ты себя чувствовал, когда стал страной? — открыто спросила Союз. — Я был колонией. Мама рассказывала, что в первое время будет некомфортно из-за внезапной паранойи. Кажется, что на каждом шагу, везде где бы ты не оказался тебя поджидают для того, чтобы убить. Но я успокоился ещё во время революции. — «Успокоился»? То есть… — Воевал, да, — коротко отрезал Соединённые Штаты, сделав ещё один глоток, — Тебе-то уж не знать как можно потерять голову на войне. — Ха, — отозвалась Совет, вновь закатив глаза, — Ты… убивал? — Я сражался, чтобы достичь цели. Я не любитель пачкать руки, но мне приходилось. И я дал себе слово, что больше не посмею убить кого-то. Без причины, — добавил он после небольшой паузы. СССР поймала его взгляд, медленно прокрадываясь глубже, будто ныряя в этот сизый туман радужки, опускаясь глубже и глубже, достигая иссиня-чёрного ядра, который недобро сверкнул во время этой речи. Коммунистка опустила голову, смотря как напиток в руке стекает по стенке, сжимая и разжимая челюсть чтобы отрезвить глупые мысли. Тревога накатила на неё вновь, посылая импульсы в руки, заставляя задрожать преимущественно правую. А потому Советский Союз привстала с места, со звоном стукнулась с бокалом США и вмиг опустошила половину содержимого, ставя посуду на стол. — Ловко, — прокомментировал Соединённые Штаты, следуя примеру Союз. Затем потянулся к бутылке и подлил алкоголь без возражений русской, — У вас у русских принято выпивать без тоста? — У нас у русских принято выпивать. За достигнутую цель? — За достигнутую цель, — подтвердил Америка, — Ладно, раз уж ты не хочешь начать самой: почему решилась? — На революцию? США покачал головой, — До нашего знакомства я не сомневался в РИ. Он всем казался интеллигентным. Все думали, что он никогда не брал в руки алкоголь, — Советский Союз издала нервный смешок, глядя в сторону, — Видимо зря. — Мой отец никогда не был ангелом. По крайней мере со мной, городами и даже гражданами. — Значит он мастерски плёл «правдивые» слухи? — иронично спросил США, поглощая вино. Союз согласно кивнула. — Да и я была не подарок. Я была не особо покладистая, упрямая. В те моменты я часто задавалась вопросом: кто я? — Советский Союз запнулась, ожидая подтверждения того, что ее слушают, — И только недавно поняла, что я росла, рождённая народным недовольством. По правде говоря, общественное мнение власть не интересовало. В России не было граждан — были подданые. Российская Империя не видел в рабочих людей, а Император словно не видел ни как буржуазия набирала силы, ни трёх миллионов пролетариев, которым было нечего терять. И меня он никогда не слушал. Ровно столько же, когда сотни мирных людей, живущие на русской земле вышли с иконами и песнями, без оружия, но с просьбой к Государю. Но конные гренадёры начали топтать толпу. Девять сотен солдат дали огонь по толпе пять залпов. Сдержанная, величественная, безоружная толпа, идущая навстречу к кавалерийским атакам и ружейному прицелу. Ужасное зрелище, — Советский Союз выдохнула, переводя дух, а Штаты кротко кивнул ей, мотивируя продолжать, — Толпа ревела: «Убийцы». В этот день пострадало более тысячи простых людей. Но отца не было в Зимнем дворце… «Тяжелый день, — вздохнул РИ, откидываясь на спинку стула, — В Петербурге произошли серьёзные беспорядки вследствие желания рабочих добраться до Зимнего дворца. Господи, как же тяжело…» «Дайте Государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и не узнаёт никто нашу страну» —… Он даже не представляет насколько тяжело. Кровавое воскресенье похоронило русскую монархию. Через 12 лет откажутся стрелять по своему народу и никто не придёт на помощь царю, когда ему и его семье устроят кровавую баню в подвале дома. Но кровь была необходима, чтобы народ мог жить дальше, но… тревога все ещё есть, — вздохнула русская, — Спасибо. — За что? — За все, — ответила СССР, поднимая бокал вверх. — За все, — подтвердил США, касаясь бокалом бокал Александры. *** — Я… я даже не хочу спрашивать, — со слезами на глазах, еле выговаривая членораздельную речь, признался Казахстан. — Вот и правильно, — потому что СССР сама не до конца осознала, что именно произошло. *** Она помнит лишь отрывки. Затуманенные, ослепляющие, опьяненные, жаркие моменты. Все началось с одного бокала. Потом второй, третий. С неудобных и далеких друг от друга кресел страны переместились на диван в одиноком особняке Соединённых Штатов в Вашингтоне. Потом четвертый, пятый. Одной бутылки стало мало. А вместе с душевным разговором пришло расслабляющие шутки, которые превратились в тихие, а затем и вовсе в интимные. В животе ни с того ни сего завязался крепкий узел и СССР разглядела как синий цвет глаз стал чёрным от желания. Первым сдался США. Отчаянный, немного резкий поцелуй накрыл губы коммунистки. Удивительно, насколько простой тесный контакт с телом партнера усилил влечение. Штаты просто опустил голову и проехал носом по горлу Советского Союза вниз от подбородка. Он не смог подавить желание вдохнуть сладкий запах. Совет позволила себе хриплый вздох, когда Штаты слегка коснулся места, где шея переходит в плечи. Вздох превратился в стон, когда Америка начал влажно причмокивать и накрывать шею не только поцелуями, но и укусами, которые тот сразу же после их появления активно зализывал. Наконец, довольный своей работой, американец ответил на настойчивые усилия рук Союз, и позволил той втянуть себя в долгий поцелуй. Исследуя рот любовницы, Америка перенес руку на грудь и медленно повел пальцем вниз, медленно расстёгивая пуговицы рубашки по пути. Он слегка коснулся груди, ребер и остановился чуть ниже пупка. В один момент Совет ахнула, не разрывая поцелуя, а потом внезапно выгнула спину. От каждого шепота и поцелуя волна дрожи прокатывается по всем участкам кожи. — Клянусь, если ты не перестанешь мучить… Штаты просто усмехнулся этим словам. — То что, Alex? — спросил он, демонстративно остановившись, чем вызвал недовольный вздох. Он почувствовал, как напряглись мышцы под ним от произношения имени и остановки процесса, как участилось дыхание СССР, — Я жду, — Америка слегка сдвинул безымянный палец и мизинец чуть ниже пояса брюк Советского Союза. — Черт, — коммунистка зарычала, — Я буду флиртовать с каждым, кто посмотрит на меня за эту неделю. Из всех вариантов ответов, которые могла дать русская, именно этого Штаты не ожидал. Сама мысль об этом заставила его рычать, как разъяренный лев, и он толкнул Союз в одеяло, схватив ее руки и прижав их над головой. А дальше больше. *** Сейчас маленькая кроха мирно сопит у мамы на ручках, иногда улыбаясь во сне. Сыновья пришли встретить малыша, спросонья потирая глаза. И как только близнецы, такие взъерошенные, мягкие после сна, взглянули в лицо нового члена семьи, их глаза тут же засверкали от удивления. — Это… — замялся Украина. — Моя милая Белорусь, — прошептала Союз. Как только малышка услышала своё имя, она захныкала, ее веки задрожали, пока совсем не открылись. На братьев уставились два огромных зелёных шарика. Дитя с искренним интересом рассматривала все вокруг. Она улыбалась, рассматривая своих братьев, а те удивлялись тому, что их сестра в бóльшей степени тоже раскрашена в красный, за исключением зеленый полоски, рассекающий маленькое личико чуть выше носика и белый орнамент слева. Ну и конечно же, как и на братьях, уже с рождения на ее лбу чуть выше глаза были изображены золотые серп и молот. — Красивая… — прошептал Россия. — На тебя похожа, — признался Казахстан. СССР искренне улыбнулась, почувствовав сладостный вкус счастья. Она рассматривала насколько дети уже влюбились друг в друга. Россия робко выставил палец, а малышка Беларусь цепко ухватила его и не собиралась отпускать. Казахстан гладил сестру по голове, из которой ежиком торчали рыжие волосы. А Украина стоял отстраненнее всех, но тоже рядом, рассматривая малышку со всех сторон. Союз тоже перевела взгляд на дочь. Такая кроха, точная копия матери сразу поймала на себе мамины глаза и лучезарно им улыбнулась, громко хохотнув. Глядя на неё, Советский Союз пообещала, что не допустит того, чтобы эта кроха пострадала так же, как и она в детстве. Беларусь станет хранительницей ее души и сердца, а ее братья станут отважными защитниками. Но от осознания того, насколько ничтожно жалко это прозвучало в ее голове, улыбка превратилась в грустную. — Моя девочка, — прошептала Союз, приподнимая дочурку ближе к сердцу и поцеловав в щеку, — Ты ещё такая кроха, но уже все замечаешь, — точно в такт матери улыбка исчезла и с ее лица. Но Беларусь не плакала. Она захлопала глазами, дернула головой, как бы спрашивая «Что случилось?», — Ах если бы я могла показать тебе мир, в котором нет страданий и несправедливости… — и тут до Совет дошло, что вопросительный взгляд застрял и на лицах сыновей. СССР стала качать дочь, перед этим ещё раз поцеловав ее в глаз, и продолжила говорить, — Понимаете, милые, мир совсем не такая прекрасная вещь. Он совсем не такой, каким бы я хотела вам его передать. Когда ты рождаешься, ты думаешь, что весь мир вертится вокруг тебя, все сделано лишь для тебя и все прекрасно! И это логично. Почему собственно нет? Зачем ему быть плохим? А потом вырастаешь, и вся твоя жизнь превращается в одну сплошную череду неприятностей. Люди злые… и очень мало что в них хорошего, на самом-то деле. Да и сам ты с каждым днём становишься все грустнее и грустнее, все грубее и черствее. До того момента пока не приходит критическая точка, а потом… а потом только гадай, что будет дальше, — Беларусь крепко уснула на материнских руках, а сыновья прижались к маме, понимающе смотря на неё. Они сидят в тишине, носящий в себе неприятный осадок, предостерегающий о чём-то. Но эта тишина стала частым посетителем в русском доме. Уже все члены семьи закалили характер и обрели иммунитет к этому явлению, отстроив вокруг защитный купол из бесконечной любви. Они все вместе. Вместе, против всех. Так продолжилось, пока Советский Союз не привстала, укладывая малышку в кроватку, а уже после, отправив и сыновей по комнатам досыпать до утра, естественно пожелав «спокойной ночи».

***

После того дня, Союз долго не приходила в это место. Можно сказать, она пришла сюда впервые. Ветер нежно трепал рукава ее одежды и волосы, а солнце приятно грело, скрываясь за густыми облаками. Замерев у края, но не так близко, Союз смотрела не вниз. Отсюда ей были видны крыши нескольких невысоких зданий, а если она поднимала голову, то видела Большой театр. Наконец, набравшись храбрости, Союз наклонила голову и глянула вниз, куда должна была упасть; желудок тут же скрутило, а в ушах неприятно зазвенело. Союз закрыла глаза. *** Открыв глаза, Александра заморгала от яркого солнца. Сделав глубокий вздох, она задержала его, а затем, медленно и тихо выдохнув, заставила себя посмотреть на Ленина, по закону жанра, не освещенного солнцем. Оно спряталось. Сейчас на крыше Саше было ужасно одиноко, несмотря на то, что по бокам от неё стоят Троцкий и Сталин, которые тоже не понимают, что здесь делают. Кто из них? Пристальный взгляд Александры скользил по лицу Ленина, который проводил по голове ладонью и о чём-то думал. — У меня в детстве во дворе, ещё в Симбирске, жил дворник, — начал Ленин, очень недобрым голосом. Сталин переглянулся с Троцким, — Так вот он предполагал, что все зло на свете исходит из книг. Они были для него чем-то вроде инструкцией, написанной на иностранном языке, — Ильич говорил медленно, заговорщически и устрашающе. Причём неотрывно глядя в зелёные перепуганные глаза. Даже картавость ему не мешала, а, наоборот, помогала, — Он всерьёз полагал, что от книг можно ослепнуть. Я смеялся над ним тогда. А сейчас думаю, может он прав? И мы все ослепли? Робко приблизившись и прежде, чем заговорить с ним, Союз удостоверилась, что может говорить. Ленин никогда прежде не говорил с ней так. Ильич словно сошёл с ума. Казалось, что воздух сгустился, и вид с крыши, который должен быть просторным и свободным, вдруг сузился только вокруг них. — Я всегда отдавала себе отсчёт, в том, что делаю, — успокаивающе говорила Александра, — И ни о чем не жалею. — Да? — вскинул бровью Ленин, — А я очень сожалею так поступил с царём. Ах, вот оно что. Ох, как ей сейчас не поздоровится. Владимир хотел отомстить за старшего брата, повешенного за покушение на царя. Ленин готовил суд, готовил справедливую, по его мнению, расправу, которая смогла бы сполна заплатить за смерть любимого брата. Но он опоздал. — Он же ничего не понял, Союз, — Владимир в бешенстве забылся настолько, что не понял, как назвал своего генерала. Его голос дрогнул, словно хотел заплакать, говорил с нею, словно с маленьким ребёнком, совершившим очень плохой поступок, — Не успел осознать. Не почувствовал неизбежной смерти. Ему не пришлось врать. Говорить, что все будет хорошо. Как, например, тебе, — вдруг его голос окреп, — Ты же обещала детям, что все будет хорошо, — Ленин выждал паузу для ответа. А после, даже не дав сказать, продолжил: — Иногда нужно смерть держать в ожидании. И наслаждаться страхом, который будет пожирать жертву изнутри. Как это делает твой любимый товарищ Сталин. Союз сглотнула, не замечая взгляда позади, которым посмотрел на неё Иосиф. — Ты бредишь. Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Не ври себе, — революционер подошёл ближе, а кислорода Союз стало не хватать все больше и больше. Ей нужен контроль, причём очень срочно. Иначе она больше не сможет терпеть, — Ты убегаешь в мир фантазий и призраков, потому что в тебе поселился страх. И что бы ты себе не говорила, ты знаешь, что ты смертна. И жива ты, только потому, что я позволяю тебе жить. — Хватит, — прошептала она. Ленин двигался, словно хищник, готовящийся к атаке из засады, — Ты оглядываешься, и смотришь на окружающие тебя лица и спрашиваешь себя: «Кто же предаст тебя? Кто из них и когда?» — Замолчи. — Все твоё естество кричит изнутри: «Поскорее бы. Пос-ко-рее бы!», — импульсивно шипел Революционер, глядя на Александру сверху вниз, — Потому что нет больше мочи терпеть. — Я не боюсь смерти, Ленин. — Боишься-боишься. Все боятся, и ты боишься. Ты не Бог, не пророк, даже не ангел. Ты состоишь из плоти и крови и ужасно боишься, потому что не знаешь, что там, — прошептал Ленин, указав пальцем наверх и продолжая смотреть на Александру свысока, — Кто ожидает на той стороне. А вдруг придётся отвечать. А? Что ты там ответишь? Жара здесь ужасная; лёгкие Союз с трудом ее переносят. Скрипка в ее голове заиграла вдвое быстрее и громче. Ей приходит в голову, что хорошо было бы оказаться в где-то в Испании; она думает, что где угодно будет хорошо, только не здесь. Ей хочется убраться с этого места и ей ужасно стыдно за это. Ей нужно быть как можно дальше от этой крыши, потому что просто должна находиться подальше от всего, что теперь навсегда будет в себе хранить. «Предатель. Предатель. Предатель.» Союз прикусывает язык, внутреннюю поверхность щеки, губы. Союз чувствует вкус крови. На улице завёлся мотор, а потом кто-то что-то закричал. Череп, имеющий лицо вождя, заулыбался, а после вовсе залился хохотом, и только потом Союз поняла, что вздрогнула. — А ты говоришь не боишься, — смеялся Ульянов, — Боишься. Потому что знаешь, что твоя жизнь находится в моих руках, — вдруг Ленин взял Союз за грудки и подвёл к краю крыши. Дождь. Сейчас могла бы быть поэтичная сцена, но, увы, это не так. Союз держится за руки Ленина, который зол, который готов столкнуть ее с крыши, Союз видит эмоции в глазах Троцкого, который выставил руку перед Сталиным, призывая не вмешиваться. Сжав зубы и ни в коем случае не смотря вниз, она смотрит в глаза безумного гения, и думает: «Только не красней. Ты Человек-человек-человек. Если отпустит, взлетишь» — В руках обычного человека. Ты находишься в моих руках, и если я их разожму, ты никогда не будешь существовать. Поэтому отныне ты делаешь то, что я скажу. Иначе не будет вам ни искренних выступлений на съездах, ни прогулок по паркам с детками. Ясно? — после Ленин толкнул Александру обратно. Союз чувствует, что ее вывернули наизнанку. Она не ощущает себя обманутой или одураченной. Ничего из этого. Стиснув зубы, Союз выпрямляется. Видит как Ленин обходит ее, видит глаза Троцкого, опущенные вниз, видит глаза Иосифа Сталина, испепеляющего спину Ильича. — А теперь иди. Уходи. И она уходит. Почти бежит. Союз ничего не говорит, не придумывает эпитеты, а просто уходит с крыши, которая стала мокнуть от моросящего дождя. Тем не менее, всё это не означает, что волна из раздражения, негодования и ПРОСТО ЗЛОСТИ не рациональна и не реальна. Остановившись и закашлявшись, Союз смотрит на пол. Ей кажется, что пол под ней буквально искрится. Она не может дышать, не может думать, не может двигаться. Всё происходит слишком стремительно, синапсы передают сигналы слишком быстро. Живая или неживая. Троцкий или Сталин. Ничего не ясно. Ничто не могло подготовить ее к этому разговору. Звук удара кулака о чьё-то лицо мгновенно отрезвляет ее. А после с крыши вышел Сталин с разбитыми костяшками, в его спину летят крики Ильича с разбитой губой, но это не важно. Все стало ясно. Союз только что потеряла опору и тут же вернула ее, встала во весь рост, не боясь, что земля из-под ног вот-вот уйдёт. Союз с трудом удерживается от того, чтобы кинуться в объятья человеку, который только что ударил Ленина ради неё. Сталин кивнул, глядя в зелёные глаза Союз, прошёл мимо неё, зная, что все, что было нужно сделано. Потому, что просто ей доверял. Доверял своей Стране. Даже не зная ее в лицо. — Товарищ Сталин, мне очень нужно с вами поговорить.

***

Вздохнув, Союз бросила последний взгляд с крыши, прежде чем вернуться в мир живых.