Записки моей Родины-Матушки

— Польша! — голос СССР эхом разнесся по коридору «штаба». Западная страна, поворачиваясь, застонал, — Скажи мне на милость, что ты делаешь? — Мне некогда с тобой разговаривать. Даже не смей, — попытался уйти от разговора Поль, уходя под укоризненный взгляд державы. — Какого черта ты присылаешь мне ультиматум! — А какого черта, позволь узнать ты интересуешься? Ах да, ты наверное хотела напасть первой, дабы отвоевать свои старые земли… Можешь просто сказать «спасибо». Я сделал всю бумажную работу за тебя. А теперь уйди, пока я не начал войну прямо здесь и сейчас, — Польша успел сделать шаг, как вдруг что-то, а точнее кто-то, потянул его за рукав. — Ты беспросветный идиот, если продолжаешь верить в свою победу, — угрожающим низким тоном заявила Совет, — Ты подписал себе смертный приговор, потому что мы с Рейхом раздавим тебя за считанные дни. И Великобритания с Францией тебе не помогут. Но Польша был неугомонен. И все это время просто кивал, глупо улыбаясь, а пол конец и вовсе рассмеявшись. — Не учи меня как правильно жить, ладно? — громко заявил Польша, — Я уже наслышался о твоих подвигах. Никак за тебя нарадоваться не могу. Только и делаешь, что бегаешь из угла в угол, подписываешь договора только для галочки. А у самой чешутся руки, только чтобы начать действовать! И тебе даже не стыдно обманывать других, прикидываться святой. Хватит! Ты далеко не ангел! Брось прикидываться героем! — Удивляюсь как эффективно тебе промыли мозги. Эта твоя политика: «Все что угодно, но лишь бы не как у России» просто меня убивает. — Я даже не буду этому препятствовать. Веришь или нет, мое правительство только радо объявлению войны, чтоб наконец расправиться с твоей красной гадостью под названием «коммунизм»! — Ага, только меня позвать не забудь. Я правильно понимаю, что ты говоришь про то самое правительство, которое не представляет никого, которое бросило свою страну и свою армию на произвол судьбы! И находясь в Анжере, не нашло ничего лучше, кроме как осудить и обострить отношения, объявить войну не агрессору, который начал разрушать страну — нет! А мне — СССР. Стране, которая до последнего хотела тебя защитить, хотя повода у меня не было! И нет до сих пор! Как думаешь, почему я все ещё здесь, перед тобой? А? — Польша вырвался из хватки, которая успела расслабиться во время разговора. Сама же страна предпочитал молчать, — Скажи честно, это из-за Прибалтики, да? Или из-за договора? А может и впрямь Англия с Францией? Я не могу найти других объяснений твоей неоправданной агрессии. — Это из-за тебя, дорогуша. Ты и твои действия, твой драгоценный Сталин и все, что с тобой связано. Будь уверена, я готов буду отразить и твой натиск! Союз рассмеялась: — Да пойми же ты наконец! Я пытаюсь спасти тебя! Даю тебе последний шанс на спасение! — Какое к черту спасение? Что ты не… Поль остановился из-за того, что в груди резко выскочил весь воздух. Может это потому, что собеседница резко ухватила того за воротник, а может потому, что Польше резко стало не по себе от суровых, наполненных яростью глаз. — Да, я не герой. Я не ангел, и я признаю это. Но от твоего разгрома с двух сторон тебя спасает лишь моя совесть и терпение, которое ты так яро испытываешь, — Совет отпустила соседнюю страну, только из-за того, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание накопившихся вокруг них коллег. Но потом продолжила, говоря так же низко и устрашающе: — Ты забыл что с твоим предком делали немцы, которых ты отказываешься бояться? Тогда жди. Жди, когда одна твоя часть будет трещать из-за ударов снарядов о землю, а вторая будет сотрясаться от рукоплесканий, ибо я, как ты изволил выразиться, и правда собираюсь освободить свои исконные земли. Пусть у меня и не получилось в 20-е, но будь уверен, со второго раза, я не проиграю. *** Очередной день, полный трудностей и ждущий рациональных, правильных решений, от которых голова, только услышав о них, идёт кругом. Август, 1939 год. Напряженные переговоры закончились ничем. Абсолютно все западные коллеги, вместе с их вождями, вышли из Московского зала с кислыми минами, но как только тяжелые двери закрылись, из суровых холодных уст русских правителей послышался потешный, и даже в какой-то степени язвительный, смех. — Не слишком ли резко я объяснился? — потревожился Сталин, откинувшись в кожаное кресло и естественно, куря и довольно смотря на свою страну при этом. — Ты что? — протянула Советский Союз, натягивая сквозь клубки дыма улыбку, — Я так давно не видела такого шока… — Ты понимаешь, что тебя обвинят в том, что ты якобы вступила в союз с нацистом? — Понимаю. Но сейчас я не хочу даже думать об этом, — призналась Совет, прикрывая глаза, — Разговоры всегда были, есть и будут. А они — Великобритания с Францией — пойдут на все, лишь бы сделать кого-то кроме них виноватыми. И конечно же это будем мы, — сказала СССР, прокручивая в руках папиросу. После секундной паузы она громко хихикнула и нервно рассмеялась, — Бедненькие… Они так надеялись, что Рейх пойдёт на восток и завязнет в моих болотах… *** Чемберлен, Голль и их страны буквально вибрировали от переполняющих их чувств дискомфорта, пока на них совершенно спокойно глядела русская сторона. Но именно это, вывело запад из колеи. Этот стальной, пронизывающий, прямой взгляд, который не несёт в себе враждебного настроя, но уж точно имеет неодобрительный, полный омерзения подтекст. — Итак? — подытожила СССР, намереваясь побыстрее завершить гляделки, которые кстати очень ласкали душу, но у той попросту не было времени на развлечения. Нужен был ответ. Здесь и сейчас. — Прошу меня простить и понять, — осторожно начал Чемберлен, косо смотря на Великобританию, — У нас нет полномочий на заключение нового договора. — Что ж, тогда и мы обязаны раскрыть вам одну тайну, — не сдержался Иосиф. А после одобрительного кивка глазами своей страны, который был увиден лишь им, Сталин продолжил, все ещё опаляя западных коллег своим темпераментом и ледяным тоном, — 23 августа в столицу Советского Союза приехал министр иностранных дел господин Иоахим Риббентроп. И уже ночью в Кремле был подписан Советско-германский договор. СССР и Третий Рейх обязались не нападать друг на друга. Коммунистка опустила глаза вниз, совершенно не желая смотреть на выражения, полные досады, печали, разочарования и шока. Но почувствовав, что от напротив сидящих не поступает никакого воздуха, голову пришлось поднять. Пришлось встретиться с Британской Империей и Францией, с Невиллом и Шарлем. С их страхом и гневом. — Т-ты… — прохрипела Франция, — Ты… — Абсолютно серьезно, — подтвердил Иосиф, не давая фору своей стране и смотря точно на Третью Республику, — Позвольте, но что вы хотели? Мы можем получить войну на два фронта. Третий Рейх, после разгромления Польши, может и не остановиться и пойти дальше. И вы прекрасно это знаете. А с востока вполне может, — даже должна — напасть Японская Империя, так как он является союзником Рейха. И это вы знаете. Чтобы избежать этого крайне негативного сценария, мы вынуждены, исходя из собственной национальной безопасности, собственных национальных интересов, исчерпав — подчеркиваю — все возможности усадить западно-европейские державы за стол переговоров и что-то подписать, я должен признать, что мы остались сами по себе. Мы сами обязаны обеспечить свою безопасность. И договор является именно этим обеспечением безопасности, — разъяснил Сталин. Выждав минуту, данную для переваривания информации, Союз решила, что ее очередь выпендриться. Она подалась вперёд, тем самым заставив откинуться собеседников назад и сжаться от страха ещё больше, — Простите, но я всё-таки останусь в стороне. Я не стану принимать участие в этой войне. Помогать вам, спасать и принимать удар на себя… в этот раз буду не я. По крайней мере пока меня насильно не втянут в этот конфликт. *** — И ты серьезно веришь в то, что мы останемся в стороне? — недоверчиво спросил Сталин. — Конечно, нет! Гитлер только ждал, когда ему развяжут руки. Он в любой момент отдаст приказ и начнёт наступать на восток. А Японская Империя? А Прибалты? Они же подписали с Рейхом соглашение о взаимопомощи. Что если они станут союзниками и пойдут против нас? Коммунист только придумал ответ на явно риторический вопрос, как вдруг его прервал приглушённый трезвон телефона. — Слушаю, — опрокинул тот и секунду спустя заметно расслабился, — Она будет через несколько минут, — и разговор закончился, — Прибалтийские страны хотят с тобой поговорить. Москва сказала, что они явно на что-то серьезно настроены. Советский Союз позволила себе усмехнуться: — Вспомнишь солнышко… Ладно, потом позвоню, — пообещала Совет, направляясь к выходу. — Не пойдут, если мы не вмешаемся, — загадочно сказал вождь, подняв бровь наверх. — Что? — Не говори мне, что ты не поняла, о чем Латвия, Литва и Эстония хотят с тобой поговорить, — разгадал Сталин, — Они не нападут, если мы не вмешаемся… — Я тебя слушаю, — заинтригованно заявила Союз. *** Тройняшек перебили уверенные и слегка крадущиеся шаги в их сторону. Москва ясно дала понять, что СССР прибудет с минуты на минуту, сказала ожидать ее возле зала «русских собраний». На этаже было довольно тихо. Если кто-то и находился в одной из этих дверей, то звук напрочь застревал там и никто не мог подслушать чужой разговор. То тут, то там проходили города, кивая и улыбаясь троице, выражая поддержку, ибо можно было догадаться почему они нервничают. Само бытие у русского зала большинству давалось не просто. Многие были в ужасе от прохладной ауры, щекочущей нервишки. А потому, перешептываясь, они замерли и вгляделись в фигуру, появившуюся из лестничного пролета. Совет замерла, отвечая удивленным взглядом и слегка опустив голову вбок, давая понять, что та настроена более чем нейтрально и угрозы не представляет. — Что вы так на меня смотрите? — наивно спросила коммунистка, замедляя свой шаг к двери, — Я же не враг народа в конце концов, — пробубнила она, щёлкнув пальцами, открыв дверь и остановившись лицом к Прибалтийским странам, придерживая для них дверь, — Вы хотели со мной поговорить. Прошу. Этот слишком доверительный тон, спокойный вид Союз слегка смутил, но расслабил стран. Они не поняли как сели в кресла, как величественно опустилась за свое место посередине стола Совет и не сразу поняли, что находятся тут одни. СССР же всем своим видом показывала, что не сердится и уж тем более не станет расщеплять их одним лишь взором. Она смотрела в лакированный стол, накрытый бархатным темно-зелёным покрывалом, сцепила пальцы вместе и подставила под подбородок. Она ждала, когда Прибалты наберутся смелости и начнут разговор. Но не сумев совладать с любопытством, она все же устремила на них свои глаза и упрятала свою мимолетную улыбку в кулаке. Прибалтийские Республики переглядывались между собой, общаясь без слов, только глазами, которых можно было легко прочесть недовольство, страх и надежду. Ну или так казалось только Союз. Братья глядели друг на друга, сражались между собой, ставя своё мнение выше другого, иногда переглядываясь с сестрой, сидящей посередине, которая пыталась усмирить родственников, хотя сама была не в восторге. — Что? — выдал грубый вопрос Литвы, вырвавший коммунистку из раздумий. — Мне так интересно за вами наблюдать… — призналась Советский Союз, снова убирая ладони от губ, подпирая подбородок, — Вы знаете, у меня никогда не было братьев и сестёр. Я даже по-доброму вам завидую. Завидую тому, что вы есть друг у друга, что каждый готов постоять за другого и быть рядом, — Союз поняла, что Прибалтийские страны ждут подачи именно от неё, — О чем вы хотели со мной поговорить? Неужто обдумали мое предложение? Прибалты напряглись, уловив эту тонкую саркастичность в русской речи. Прочувствовав эту самоуверенность, они осознали: ультиматум и впрямь действенное «предложение», которое даст плоды. — Мы обдумали ваше «предложение», — начал Эстония, сидя дальше всех от Совет, чувствуя отголосок безопасности от возможной вспышки гнева, которую все так боялись, — И мы, — Эстонская Республика приостановился из-за злого взгляда брата и понимающий взгляд сестры, — то есть я, я согласен. Подпишу договор и с радостью приму ваш контингент, — довольно хладнокровно и скептично произнёс Эстония. — Я тоже согласна, — вызвалась Латвия, — Я вынуждена признать, что нуждаюсь в вашей помощи так же, как и вы в этом договоре, — Латвийская Республика слегка расслабилась, увидев на лице СССР улыбку, перерастающая в усмешку и расслабилась, поняв что ее ответ пришёлся державе по душе. — А… Литва? — осторожно поинтересовалась Советский Союз. Литовская Республика выдержал короткую паузу, чтобы пассивно-агрессивно сказать: — Я, несмотря на уговоры моего брата и сестры, не до конца уверен, что это правильно и действительно необходимо. — Как Вильнюс поживает? — выбила все медленно подступающие мысли Литвы Советский Союз, положив голову на одну ладонь, а другой как бы невзначай водила по столу красным пальчиком, оставляя золотистый след, словно хвост, волочащийся за ноготком. Изредка магия-нить виляла между всеми четырьмя пальцами, а потом снова следовал за указательным, — Я виделась с ним недавно. И поняла, что ему у тебя хорошо. Лучше чем было у меня или у Польши. Если это тебя останавливает, не беспокойся: он останется на твоей территории. Даже будет твоей столицей, — Литва шумно выдохнул, сжимая челюсть, высказывая явное недоверие, — Ну не дуйся ты на меня. Я же вижу, что ты обрадовался тому, что я передала его тебе. У меня много пороков, но жадность и тем более мания величия не в их числе. Ладно, может последнее я немного приукрасила, но все же я по этому не страдаю. Мне даже радостно знать, что я хоть чем-то обрадовала тебя. — Но ведь всем понятно, что вы все равно получите от этого выгоду, — заметила Латвия, — Ведь территории все равно будут вашими. — Господи, и вы туда же? — простонала Советский Союз, — Да не в территории дело. Сдались они мне. Я лишь хочу обеспечить миру мир, а не бесполезную бойню за власть. Кому нужны территории, тот пусть идёт и воюет на здоровье. А я хочу быть уверена в том, что кровь не нахлынет ни на меня, ни на вас, ни на моих детей. — Благодарю за откровение, — чуть более теплее сказал Литовская держава, — но я не могу поверить в свою безопасность. С момента введения ваших войск на мою территорию, горожане остались этим довольны и более того, приняли советских солдат. Так почему например я должен верить, что ваши контингенты, вместе с «осознавшими истину» гражданскими не начнут атаковать изнутри, давая началу новой войны. — Можете быть уверены, я дала точные инструкции красноармейцам ни при каких условиях не вмешиваться во внутренние дела Прибалтийских Республик, — Совет ответила совершенно точно и правдиво, но все равно тяжело вздохнула, встала и поплелась к шкафчикам, стоящие сзади. Так как бумага, которую она искала, была подписана незадолго до разговора, найти ее не составило труда. А потому, найдя документ и пойдя обратно, Союз продолжила, в очередной раз доказывая себе, что доверие строить очень непросто: — Если вы мне не верите. Взгляните на копию письма Молотова советскому атташе в Литве, Латвии и Эстонии, оригинал которого уже разослан в советские части. Письмо действительно было внушающим. По пожелтевшей бумаге с помощью печатной машинки был написан строгий приказ, кое-где исправленный красной ручкой, а внизу, помимо подписи председателя Совета народных комиссаров Молотова, продублирована и подпись Сталина, дающий понять, что документ действительный. Было написано следующее: «Категорически воспрещаю вмешиваться в межпартийные дела Прибалтийских Республик, поддерживать любые оппозиционные течения. Малейшая попытка кого-либо из вас вмешаться во внутренние дела любой из стран влечёт строжайшую кару виновного. Следует отбросить как провокационную и вредную болтовню о советизации Прибалтийских Республик.» Тройняшки нервно переглянулись, удивляясь совершенному спокойствию СССР и никак не могли понять почему она так любезна, так открыта и разглашает свои намерения прямолинейно, не ожидая последующего согласия. — Бросьте догадки, я хорошо вижу и слышу. Я знаю, что ваше правительство не одобряет коммунизм. Тем более я знаю, что сторонники левого движения сидят в тюрьмах, коммунистическая пропаганда все ещё запрещена, и я тщательно слежу за тем, чтобы ни одну батарею не разместили на участке какого-нибудь помещика. Да, я от этого не в восторге, но я абсолютно этому не препятствую. И не смотрите так на меня, я знаю что делаю. — Не поймите нас неправильно, но мы искренне не понимаем вашего рвения нам помочь, — разъяснила Латвия, чувствуя себя еще спокойнее, чем в начале разговора. — Все просто: я хочу удостовериться в том, что у меня есть немного друзей, которые будут согласны с моими решениями. — И поэтому вы выдвинули войска в наши границы? — выдохнув и многозначительно хмыкнув, пробубнил Литва, смотря в одну точку перед собой. — Слушайте, но вы же сами знаете, что твориться в той части Польши. Мое правительство, да и я сама, поняли что Рейх не посчитается с этими маленькими контингентами советских войск в Латвии, Литве, Эстонии. Надо что-то делать. Гитлер поставил задачу стереть Польшу с лица земли. Начались репрессии, которых даже я побаиваюсь. Мне до сих пор снится тот разговор с Польшей, и я виню себя за то, что не сделала все, на что была способна. Я до сих пор не знаю где он. Он давно не появлялся на глазах меня или других стран, а потому мои опасения самые страшные. Я лишь предлагаю вам альтернативу: или быть в прямом смысле сожранной, поглощённой Фашистской Германией со всеми вытекающими последствиями, или получить какую-никакую защиту от нелюбимого Советского Союза, которая может дать шанс на безопасность и независимость, — Тройняшки продолжали слушать и стали больше вникать в ситуацию. Союз была тронута тем, что смогла выбить из коллег тень понимания. Они продолжали слушать с неким трепетом от того, насколько честно и откровенно она говорит, не смея перебивать или дополнять, будучи удивлены насколько просто далось СССР понимание того, что она действительно многим неприятна. Она сидела в кресле своего отца, действовала своими способами и своим методом, не подозревая о том, насколько она похожа на своего предка. Не характером, больше внешностью. Если Российская Империя проигрывал в дипломатичной войне, сдавая позиции, говоря бездушно и хладнокровно — аристократично, то его дочь была до ужаса простой, понятной и от этого становилось душно и противно… страшно. Страшно от того, на что способна эта русская, на какие зверства она идёт, лишь бы выиграть. И сколько козырей в ее кармане. В итоге, вникнув в ее правду, ты сам уже готов сдаться кому угодно, лишь бы не узнать ее гнева на себе, — Понимая ваши размышления, обещаю: я не стану с вами воевать из-за наших отношений. Поверьте, я знаю что я вам не нравлюсь, но я не заставляю вас любить меня. Прошу лишь понять, довериться и не притворяться, что все хорошо, потому что я знаю как это противно. Больше всего на свете я ненавижу ложь, притворство и двуличие, перерастающие в предательство. Помните, я не позволю вам меня предать. И ровно также я не прощу саму сама, если предам вас. К тому же я знаю, что люди митингуют, требуют перемен и хотят получить ответы. И я не позволю, чтобы моя ситуация, повторилась с вами. Я не хочу, чтобы вы страдали от Гражданской войны, а потому настоятельно прошу, хотя бы на время, мне поверить. Дам вам время тишины, если хотите. — Не стоит, — твёрдо решил Литва. — Мы все согласны, — повторила Латвия, изображая тёплую улыбку. — Мы присоединимся к СССР, — подытожил Эстония.

***

Вот так Советский Союз, по мнению многих, приблизила мир к очередной войне. Присоединение Прибалтики к СССР прошла более сложнее и мирнее, чем ожидали западные державы, без каких-либо жертв и выстрелов. Осуждая пакт Молотова и Риббентропа на словах, на деле, получив независимость, многие продолжают пользоваться его плодами. Летом 1940-го года к СССР присоединились земли Бессарабии и Румынии, на территории которой возникнет современная Молдавия, вернув себе часть бывшей Российской Империи. Беларусь и Украина получили обширные территории на западе, которые и по сей день входят в состав этих государств. К Литве была присоединена треть ее современной территории, включая столицу — город Вильнюс. В начале 21-го века страны Евросоюза единогласно осудили пакт Молотова и Риббентропа как акт советской агрессии. Однако ни одно из новых государств так и не отказались от территорий, приобретённых благодаря этому документу.

***

Ещё не успев привыкнуть к новым флагам, тройняшки мирно попрощались с СССР, которая осталась в зале подписывать разные бумажки для формальности, вышли в коридор, увлечённо рассматривая друг друга, услышали знакомые шаги и поздоровались со своими столицами, продолжавшие вздыхать от облегчения. Они спокойно общались, пока на горизонте не появилась обеспокоенная Москва. Она приостановилась, поздоровавшись и улыбнувшись новым советским республикам, от которых не спрятались ее нервозность и страх. Столица постучала по двери и получила ничего не подозревающее «Входи, Маш». Страны, вместе со своими городами, удивились проницательностью Совет, перешёптываясь и хихикая, пока Москва, сглотнув, не вошла в зал и не закрыла за собой дверь. Ещё долго оттуда не доносились никакие звуки. Прибалтийские Республики было подумали, что это их не касается и направились к себе наверх, продолжая разговаривать, как вдруг внутри русского зала что-то разбилось. А ещё через секунду, дверь отворилась с такой силой, что дверь кажется была готова вырваться из петель. — Да не может этого быть! Не может быть! — кричала СССР, первой вылетев из зала, угрожающе распахнув крылья во всю длину, придавая маленькому женскому телу больше масштабности, угрожая любому, кто встанет на пути. Вслед за ней выбежала Москва, запуганная и расстроенная. — Союз! Успокойся, ты должна… — Почему ты докладываешь об этом так поздно? — продолжала кричать Совет, развернувшись к столице лицом, а следовательно и к Прибалтам. Все они готовы поклясться, что Совет подменили. Ну никак в голове не складывались та искренняя, открытая, хрупкая, уязвимая, даже красивая девушка, которая по-детски порадовалась, когда услышала окончательное решение Республик и эта: яростная, жестокая, страшная, трясущаяся от злости русская, дикий хищник, ни чем не отличающийся от того зла, от которого хочет себя уберечь. На поставленный вопрос, Москва лишь горько вздохнула, так и не ответив, положила руки на предплечья страны, которые были тут же сброшены. — Ой, не зли меня! — шикнула Совет по дороге. Шестерка так и не сдвинулась с места, даже не зная о том, что произойдёт на верхнем этаже. Впившись ногтями в ладони, скрепя зубами, Советский Союз зашагала до кабинета Финляндии, злобно бубня. И только когда она, постучав, дождавшись ответа северной державы, отворила дверь и, даже не поздоровавшись, нагло заметила: — Мобилизация значит… — И тебе добрый день, Советский Союз, — спокойно поздоровался Финляндия, сделав глоток горячего кофе. — Финн, это не выход, как друг тебе говорю. — Друг?! Хм, может я еще сплю? — ущипнул себя северная страна. — Довольно. Ты ведёшь себя как маленький ребёнок. Соглашайся наконец и спокойно разойдёмся. — Нет. — Что значит «нет»? — «Нет» — это частица, употребляемая при отрицании… — ФИНЛЯНДИЯ! — крикнула СССР, едва не сорвав голос, — Почему «нет»? — закрыв за собой дверь, прошипела Совет, не оторвав от финна глаз. — Присядь и нормально поговорим. Союз шумно вздохнула, потирая виски, и прошла вглубь кабинета, садясь перед северной коллегой, пытаясь усмирить свой пыл. И собравшись с мыслями, она начала объясняться, словно разговаривает с маленьким ребёнком: — Уже который день мы убиваем на переговоры. Ситуация напряженная и серьёзная, и я как заведённая, день за днём прошу тебя сказать лишь одно слово. Одно! Я уже и не знаю, как смягчить или улучшить условия. Но ты с гордо поднятой головой выбрал другое: из резерва призываются солдаты на внеплановые учения, что означает полную мобилизацию. Почему «нет»? — Ты не замечала, что ведёшь лишь «войну нервов», которую сама же проигрываешь. Пройдёт время и ты сама устанешь от себя и отстанешь от меня. — Что за кофе ты пьёшь, мне интересно знать? — Финн вопросительно хмыкнул, — Откуда у тебя столько уверенности? Ты под чём-то? — Очень остроумно. — Спасибо. Но это не аргумент. — Я сказал «нет», умей достойно проигрывать. — Я не понимаю, к чему эта неуступчивая позиция? Почему на предложение обменять территорий — заметь, обменять! — ты так негативно на него отвечаешь? Я предлагаю тебе вдвое больше земель, богатые лесом и природными ресурсами! Что тебя не устраивает? — То, что Карельский перешеек хорошо освоен и используется в сельскохозяйственных целях, а предлагаемая в обмен территория практически не имеет инфраструктуры! Кроме того, уступка даже части Карельского перешейка снижает оборонительные возможности Линии Маннергейма. — Но это не повод для войны! — А она будет? Советский Союз на секунду застыла, не сумев ничего придумать: — А ты в меня не веришь? — Честно? нет, — Совет подняла бровь вверх, — Да, я правда не верю, что ты осмелишься применить вооруженные силы. На сколько мне известно, у тебя сейчас не лучшие времена в этом плане. — Ты вообще думаешь о чем говоришь? Конечно я против войны: пострадают люди, а мы в конечном итоге добьёмся какого-то соглашения, которое мы могли принять без жертв! Я все равно не понимаю этого упрямства. Необоснованного упрямства. Ты ведь не бедная страна, ты… — СССР осенило. Она раскрыла рот, не веря своим догадкам, сорвав шутку Фина, — Вот гады… — прошептала Союз. — Что-что? — Ты хоть понял, во что ввязался? — Да о чем ты?! — О том, что тобой воспользовались, умник. Надеюсь, Великобритания с Францией хорошенько тебе заплатили. — Почему только они? — А были кто-то ещё? — Финляндия вдруг понял, что проговорился. И вместо ответа снова отпил кофе, показывая Совет лицо, полное спокойствия, когда как сердце было готово вырваться наружу, — Они, кто бы это ни был, рассчитывают, что осложнение советско-финских отношений приведёт ко вступлению в войну и Рейха. Умно… Так кто ещё? — Значит так, я настоятельно рекомендую перестать выдумывать гениальные мысли. Ты когда думаешь — умнеешь. Так что будь добра… — Ну войди же ты в моё положение. Ведь неподалёку Ленинград! — Это не мои проблемы. Пожелаю тебе удачи отстоять твой драгоценный Ленинград. Больше я тебе ничего не скажу. — Значит всё-таки война? — вскочила с места Советский Союз. — Значит война. — Ну что ж, — протянула Совет, выходя из кабинета Финляндии, — Да будет так.

***

Теребя в руках письмо, он не мог не нервничать. Во первых, довольно нервное вторжение в Бессарабию, где он впервые принял участие не как обычный пулемётчик, а как тот, с кого брал пример, тем, кем мечтал стать — генералом. А во-вторых никто и никогда не ожидает таинственного письма из Москвы. И дело даже не в том, откуда пришло письмо, а в том, что оно было написано не простым человеком. А уж подписан тем, от которого не ожидаешь вообще ничего личного, тихо сидя себе преспокойненько в Минске. В голове роились множество вопросов: как он до этого докатился? Откуда у отправительницы письма такие связи? Его расстреляют? Будут пытать? Сталин знает об этом? Почему в Москве такая погода? Связано ли все это? Почему нельзя встретить новый 1941 год без потрясений? А может это знак? Ведь есть поговорка: как Новый год встретишь, так его и проведёшь. И почему он стал таким сентиментальным? Кремлевские стены докладывали о каждом изменении. Вот например патрульный, стоящий рядом с лестницей переложил вес тела на другую ногу, о чем говорит не только поменявшая своё местоположение тень, но и шуршание одежды. А вот за окном идет декабрьский снег, словно гирлянда украшая зал. Нервно запустив пальцы под фуражку, мужчина услышал, как сверху открылась дверь. Стены показали две тени и генерал затаил дыхание, не веря своему счастью. Оттуда вышли две пары ног. Судя по звукам и стенам, одна, закрыв глаза другой, вела ее по ступенькам, под ворчание второй. — Просто заткнись и иди прямо. Потом спасибо скажешь. — А с каких это пор ты ставишь мне условия? Вообще-то я тут главная, — прозвучал до боли знакомый голос, навечно засевший в голове. Первый голос, а по совместительству городочеловек Москва, уже показалась на глаза мужчине, который замер, несколько раз похлопал глазами, не веря им. Это точно они? Почему они другого цвета? Это что, крылья? — Ну все, начальница, смотри кого я тебе привела, — заговорила столица, наблюдая за реакцией обоих. Как только вторая открыла глаза, она громко вздохнула и вытянулась в струнку, услышав: — Александра Ив…-? — ГРИШКА! — закричала Союз, сорвавшись с цепи в объятия старого друга. Совет повисла на шее Жукова, спотыкаясь руками о его медали и погоны, всматриваясь в его черты лица, ставшие более взрослее, более опытнее и более… больше. Внезапно развившейся в груди чувство тепла заставил кожу Совет сделаться ярче. Сердце забилось чаще не из-за щемящей боли, а из-за бесконечной радости от внезапной встречи. Глаза, позеленевшие и ожившие от кошмарного сна, стали объятыми удушающей пеленой, которую та старалась скрыть. Глаза были заняты более важной миссией, чем слезы. Они не могли оторваться от округлившихся глаз генерала, от того, как тот закивал головой, как выставил ладонь, показывая на непонятную картину, как тот протянул непонимающее «А-а?». — Не обращай внимание, — выкинула СССР, снова обнимая Георгия, — Я Москву потом поругаю, — уткнувшись в его плече пробормотала Союз. — Эй! За что? — протестующе спросила столица. — За то, что не предупредила моего генерала, — оторвавшись от бывшего подопечного пояснила СССР. Став разглаживать мундир Жукова, выравнивая ордена, охая, как мать над рисунками своего ребёнка, она продолжила, — Тебе повезло, что он смелый. Ох, сколько лет, сколько зим… — Как я рад вас видеть?.. — Союз. Долго объяснять, но да. Советский Союз. Это — я. — А я ведь раньше не задумывался над поговорками о Родине… Это что получается, Матушка? Вы обязаны мне все рассказать! — Обязательно, Гришка, обязательно. Но как? Как ты тут оказался? — Я издал приказ, — послышался четвёртый голос, доносящийся сзади, с лестницы. Троица повернула голову и встретилась со спускающимся вождем, спрятавший руки за спиной, — А Москва рассказала мне про годы Первой Мировой. И мы вместе начали операцию по возвращению товарища Георгия Константиновича в родной город, — спустившись, объяснил Сталин. Окинув девушек проверяющим взглядом, он протянул генералу руку и торжественно произнёс, — Рад вас видеть, Начальник Генерального штаба Красной армии. Позвольте отблагодарить вас за все ваши заслуги, включая не только проявленный героизм во времена Первой Мировой и Гражданских войн, но и за то, что приехали и помогли преподнести Союз приятный подарок. — Для меня честь жать Вам руку и слышать от Вас эти слова, товарищ Сталин, — пожав руку, проговорил Жуков. — Погоди-ка… В каком смысле «подарок»? — встряла СССР. — Союз, я иногда забываю, что ты одна из самых, а возможно и самая, умная девушка в мире, — закатила глаза столица. — И все же? Что я пропустила? На удивление не только Георгия, но и самой Союз, Иосиф вытянул руку и ударил кончиками пальцев по носу страны, на что получил неодобрительное хмыкание и вопрос во взгляде. — Какое сегодня число? — Ну… 30-е де… А-а. — С днём рождения, дуреха, — тепло поздравил Вождь, слегка дёрнув усом. Спустя меньше получаса, Союз обнаружила себя в компании Георгия Константиновича и двух чашек чая в самом сердце Кремля — в кабинете Генерального секретаря ЦК ВКП СССР Иосифа Сталина. Тот в свою очередь оставил друзей одних, уехав на дачу, доверив им закрыть комнату на ключ перед уходом. Москва работала в «штабе», заставив Союз отдохнуть и поговорить. Впервые за долгое время СССР было легко. Легко дышать, легко говорить, легко смеяться и легко ворошить прошлое. Было легко быть. — Я… простите, но я все ещё не могу поверить. — Ну-ну, я же просила на «ты», — сделав глоток чёрного чая, попросила Союз, — Я знаю, сама бы никогда не поверила. — Никогда бы не подумал, что буду разговаривать… со своей страной. — Ну, все бывает впервые, — хмыкнула Союз. — Все меня стыд преследует, — признался Георгий, — как я могу обращаться на «ты» если… так сколько тебе исполнилось? — …146 лет? Жуков подавился воздухом, а Союз залилась смехом. — Та-а-ак, где мой пулемёт? — ударив ладонь о ладонь, сжав губы спросил Жуков, на фоне смеха своей Родины. — А… я все боялся спросить. Ещё в 17-м году. — Так долго думал… Ну спрашивай. — У тебя же есть дети, да? Совет нахмурилась, — Фотографию что ли нашёл? — От тебя что-то можно скрыть? — Советский Союз рассмеялась. — Не спрашивай. Да, есть. — И… они тоже… страны? — Угу. Россия, Украина, Казахстан и Беларусь. — Я думал, у тебя их будет больше… — Почему это? — 146 лет — это ни хухры мухры. — Я сейчас запульну в тебя чем-нибудь. Теперь рассмеялся генерал. — И как они? Как поживают? — спросил Гриша, делая глоток чая. — Хорошо поживают, спасибо. Учу их также усердно, как и тебя. — Бедные дети… Тут Совет не удержалась и, под хихиканье взрослого мужчины, кинула в друга карандаш со стола. — А кстати о них… я думаю мне пора. — Да и мне делами заняться пора. Мы же будем видеться? Хоть иногда? — Думаю, что вместе с документами, я смогу подложить тебе какую-нибудь записку. — Что ж тогда буду с нетерпением ждать. — Гриш, — остановила Союз нового Начальника Генштаба, — Спасибо, что приехал. — А у меня был выбор не приезжать? — пошутил тот, — Будь моя воля, я бы не уезжал никуда. — Все равно. Спасибо тебе. За все. С приятным послевкусием Союз оказалась в штабе. Голову вскружили тысяча и одна мысль, заполняющая разум всем, но только не делами государственной важности. И когда в последний раз было так хорошо? Когда родилась Беларусь? Похоже на то, потому что больше эпизодов для бесконечной радости не было. Да и вообще, у СССР день рождения! За один день ничего же не произойдёт, ведь так? А ведь сегодня советские войска вторглись в Финляндию… Так стоп! Душа отчаянно нуждается в отдыхе. Решено: оставшийся день она проведёт в кругу детей и… нет, в кругу детей. США ясно дал понять, что он занят. Нет-нет-нет. 10… 9… 8… Спокойно. Сегодня думаем только о хорошем. Ведь день так хорошо начался! Сейчас так легко, так приятно окунуться в голову, вспоминая пусть и не самые красивые, но приятные картины из жизни. Такие разные, но любимые. Такие нужные… «Меня так давно не было дома. Так, чтобы я осталась дома больше, чем на день. Интересно, что скажут дети? Они такие красивые и умные. А если они догадаются. Догадаются, что не все в порядке. Что тревога с каждым днём все нарастает и нарастает. А что если Беларусь найдёт в себе силы и снова спросит? Что на это ответить?» «Мам, а будет война?» Боже, как страшно звучат эти слова… «Надо больше отдыхать.» Уже поднимаясь на верхний этаж, предвкушая удачный выходной, Совет замерла, заметив знакомые силуэты. «Только не это. Только не он…» Рейх вальяжно шёл, разговаривая с Фашистской Италией и Японской Империей. И настолько гадко и непринуждённо это было, что аж затошнило. Хотелось подойти, ударить по голове и напомнить: «У тебя как бы тут война. Ты оккупировал Париж и не сдаёшься, делая рисковые походы то тут, то там, заставляя нервничать не только оставшийся Запад, но и меня. Не хотел бы ты, скажем так, спрятаться например?» Но вместо этого, в коридоре на фоне разговора стран, в темном углу неподалёку послышался детский шёпот. Совет успела проклясть свою любознательность, когда незаметно подойдя ближе, она смогла услышать: — Жалко, что ты забыла шоколад… — проскулил маленький мальчик. — Прости. Папа сегодня весь изводился. Нервный такой. Я испугалась, — оправдалась девочка, явно постарше, — Знаешь, если все будет хорошо, ты как-нибудь просто обязан сходить со мной в сад. — Ты что? Нельзя! — испугался мальчик. — Почему? — искренне не понимала девочка. Мальчик замялся и зашуршал одеждой, громко дыша. И наконец, тот смог прошептать, — Я же еврей. Твой отец убьёт меня. И Совет ударило током. Словно гром, поразил все ткани, все живое на коже. «Господи… это же дети. Они не заслуживают этого страха. Почему? Где я, зачем? Вместо того, чтобы действовать, что-то делать, я думаю лишь о себе. И о своём чертовом дне рождения! О своих детях… Они не должны также бояться из-за какого-то кусочка шоколада. Они не должны узнать обо всех зверствах, совершенные на планете. Не должны.» — шептал внутренний голос, пока тело зашагало само собой. Впереди, прижавшись к самому дальнему и темному углу, запрятанный за стеной, прижались двое ребят, на вид лет 10-ти и 16-ти. Они едва прикасались ладонями друг друга, застывшими от страха глазами смотрели на русского призрака. По другому объяснить было нельзя. При виде маленького, изголодавшегося, хмурого, костлявого мальчика, Советский Союз забыла как дышать. Хотелось прижать мальчика к себе и никогда-никогда не выпускать из рук. Хотелось накормить его, сделать счастливым. Хотелось выразить девочке слова благодарности за то, что возится с ним. Потому что, глядя по мимолетным взглядам и движениям они смогли друг к другу привязаться. И это немного грело душу. Они стояли ровно до тех пор, пока в коридоре, совсем близко, не затрезвонил баритон: — Германия? Где ты? Иди сюда! — Помогите, — прошептала девочка, указывая глазами на мальчика. — Германия? Вот ты гд… — не успел договорить Третий Рейх, как вдруг заметил в тени потрепанного мальчишку, рядом с ним свою дочь, а прямо перед носом побледневшую СССР. Словно изголодавшийся волк, немец зарычал на всех, пока в себя не пришла Совет и не укрыла детей за своей спиной. А точнее укрыла-то она сперва Израиль, а уже потом к ней под руку юркнула Германия, — Союз? — прошипел Третий Рейх. — Что ты делаешь? — хриплым от боли голосом спросила Союз. — Не вмешивайся не в свои дела, союзница, — последнее слово тот выплюнул настолько ядовито, что каждый из сторон был готов набросится друг на друга, дабы растерзать на части. — Скажи мне на милость, а в этом мире есть хоть что-то, во что я могу вмешиваться? — прошипела Совет, — Не смотри на меня так. Ты не имеешь права решать что мне делать и как мне это делать. Ты не властен надо мной, так что уберись с дороги, — сказав это, она сжала манжет рубашки Израиля и почувствовала как затряслась Германия, вжимаясь в русское запястье. — Вот как? Ну что ж, иди, — позволил Третий Рейх, отходя в сторону и выкинув руку в сторону прохода. Советский Союз переставила детей подальше от разгневанного и… пьяного Рейха! Теперь воспоминания забурлили, вызывая уже знакомую боль. Они уже отошли на безопасное расстояние, как вдруг Рейх зашагал прямо на коммунистку. Но появившийся серп у горла поменял все его планы. — Даже не смей, — прошипела она, — Хочешь мне что-то доказать — ультиматум мне на стол. Ясно? — Ясно, — кивнул Рейх, отходя назад, — Германия? — Пап, я… — Быстро домой. И без разговоров, — выплюнул Третий Рейх, идя в сторону своего кабинета. СССР вдруг стало душно и противно от самой себя. Ей стало так жалко бедную Германию, которая скорее всего терпела все то же самое, что и Совет. Все трое стояли вместе. Просто смотрели на закрытую дверь. Пока мысли коммунистки не стали ясными. — Если что-то пойдёт не так, я часто бываю здесь, — начала она, осматривая детей, которые продолжали удивленно на неё смотреть, — Я всегда помогу. Да и… — Совет потянулась в карман и достала оттуда две карамельки, — это не шоколад, но тоже довольно не дурно. — Спасибо, — наконец вымолвил Израиль. Обнявшись на прощание, дети разбежались. Оставив СССР одну. Не видя и не зная, что та упала на ближайшую стену, скатилась вниз и обессилено вздохнула, ударяясь затылком. И пока одинокая слезинка не рухнула на пол, она прошептала в воздух, желая чтобы слова навечно растопырились в тишине: «3… 2… 1.»