Записки моей Родины-Матушки

— Ораниенбург. 35 км от Берлина. Близ концлагеря Заксенхаузен, — прохрипела скривившаяся от боли пленница. — Что? Что ты нес… — Ведь там ты ее держишь. Не так ли? Третий Рейх вернул разгоряченное клеймо обратно в печь и озадачено сел рядом с русской… *** — Арбуз. — Зебра. — Ангел. — Лист. — Tlen. — «Тлен»? — Это кислород на польском. — А… Набег. — Гром. — Молва. — Адмирал. — Лавр. — Раб. — Бог. — Гром. — Марксизм. — Ты откуда такое слово знаешь? — Тебе на «м». — Молва. — Да сколько можно на «а»?! — Привыкай, поляк. Привыкай к великому русскому языку, а то несладко будет, — восторженно заявил Севастополь, выбрасывая руку вверх. — Мой язык лучше. — Одно кряхтение, да и только. — Тебе ли судить, Минск. — А чем тебя мой язык не устраивает? — Недо-русский какой-то. Ни оригинальности, ни фантазии… — Ну держись, пшек! Если бы не эти решетки, я бы… — Как ты меня назвала?! — Ну все хватит, — перебила Рига. — Да, все языки хороши, — подытожил Таллин. — Но лучше всех латышский… — Вильнюс, не начинай, — пригрозил Варшава. — Тебе на «а», — напомнил Севастополь, снова встав на ноги в своей камере. — А… а… да ну вас, — обижено отвернулся Польша. — Пф, слабак, — протянул Черноморский город, стараясь вытянуть руку сквозь решетки и просунуть ее так, чтобы дотянуться до соседней камеры Поля, — Тук-тууук, — пропел он, пытаясь коснуться пшеничных волос страны, — Ну же! Есть прекрасное слово «Артиллерия». Ой, или ты не знаешь, что это такое? — Да отставьте меня в покое! — взбесился парнишка, ударяя настигшие его ладони, — Zostaw mnie w spokoju! Убери от меня свои грязные руки! — Ладно-ладно, — повторил Сева, отходя в глубь камеры. А потом долго-долго и очень громко застонал. — Что ещё? — вскинул бровь Варшава. — Вот почему мы сейчас здесь, — начал Севастополь, держась за голову, — Потому что сдались. Раскисли, потеряли надежду… А нужно сражаться! — на последнем слове, Сева ударил кулаком по чёрной холодной стене камеры, — А не сидеть сложа руки и ждать чуда! — А что ты предлагаешь нам делать? — угрожающе-низким тоном спросил Вильнюс, — На стенку лазить? Петь? Плясать?! — Вильнюс, успо… — НЕТ, Я НЕ БУДУ УСПОКАИВАТЬСЯ! — закричал литовская столица, — Думаешь, я не хочу свободы? Думаешь, я хотел остаться здесь? Если бы не красное недоразумение, может мы бы и вовсе не оказались здесь. — Вильнюс… — Что, Таллин? Что? — Как ты ее назвал? — наконец очнулся Киев. Камеры украинской и литовской столиц находились по разные стороны стены, так что оба встали, подошли к решетке и непрерывно глядели друг на друга, — Мне не показалось? — Нет, дорогой союзник, не показалось! Если бы мы не поддались на жалкие попытки Коммунистической Заразы обезопасить себя, мы бы тут не оказались! — Да, — неожиданно для всех подтвердил Самватас, — Если бы не она, вас бы тут не было. Вы бы уже давно получили пулю в лоб, или сгорели заживо. Переживали бы новое и новое покушения, сходя с ума от страха и ожидая засады из любого угла, да Польша? — на эти слова Поль скрылся в темноте камеры и промолчал, — Или вовсе остались рабами Рейха и каждый день убивали бы своих людей, — на это Вильнюс лишь цыкнул и закатил глаза, — Ты не имеешь права так говорить о ней! Не имеешь права даже на подобную мысль! — Да уж… хорошо она вас выдрессировала. — Заткнись, Вил, — встрял Севастополь, — Раз не понимаешь по человечески, объясню по другому: закрой свою пасть. — А ты меня заставишь? — Ты не понимаешь на какие жертвы она идёт ради вас, идиотов, — снова вступил Киев, — Не понимаете, что она всем своим сердцем хотела обезопасить вас. — Да какой там, обезопасить? — ворвалась Рига, — Хотела сплавить всю работу на нас, да сферы влияния расширить. — Ах, а вам наверное так трудно жилось после присоединения, да? — присоединилась Минск, — Вас угнетали, разъедали изнутри, небось гражданка, которую вы и ваши страны так боялись, началась, а Союз так вообще публично вас унижала, да? — Вильнюс и Рига переглянулись. Конфликтующие стороны пробыли в молчании минуту, а после Киев снова скрылся в тени своей камеры. — Если бы не Союз, — горько начал он, — я бы уже давно был убит от руки этого… немца, — с отвращением выплюнул Самватас. — Она тебя спасла? — робко спросил Таллин. — Спасла… Но их было слишком много, чтобы спастись от плена. — Зачем нас держать здесь? — напомнил о себе Польша, — Почему не убивают? — Чтобы убить позже, — ответил Севастополь, расхаживая по комнате туда-сюда. — Это как? — спросил Варшава. — Чтобы использовать против СССР. Для пыток. Для добычи информации… Да для чего угодно. — Сядь уже. И так голова болит, — прохрипел Киев. — О-о, — протянул Севастополь, — Ребятки, мы его теряем! — Ты опять? — резко ощетинился украинская столица, — Сядь. Севастополь остановился и медленно скатился вниз по стенке, повернувшись к входу спиной, обняв правой рукой трое железок справа от себя. Громко вздохнув, тот разлёгся на холодной стене и начал осматривать их тюрьму в сотый раз. Он не помнит как оказался в подвале. Почему именно подвал? А потому, что тут так сыро и холодно, как в самом обычном подвале. Всего здесь 8 камер, по 4 с разных сторон друг напротив друга. С одной, правой стороны от входа в подвал Киев, Варшава, Рига и Таллин, а напротив, соответственно, Севастополь, Польша, Вильнюс и Минск. Обшарпанные, старые стены; в коридорном пролёте висят 4 лампочки, а входа, точнее железную дверь с постоянно закрытым окошком, и вовсе не видно во тьме. Камера представляет из себя комнатку три метра на четыре, с матрасом вместо кроватей и конечно же решетки с отходящей чёрной краской от серого метала. Севастополь не помнит сколько здесь находится. Приблизительно прошло две недели, но кто знает сколько он был в отключке. Залипший глаз чуть оклемался, побаливает лишь вывихнутое плечо и подвернутая нога, а царапинки и синяки уже стали незаметнее. Его, как и всех остальных пленных, очень сильно удивляет, почему их не трогают. Но больше всего нервирует кое-что другое. Чуть посередине подвала, не доходя до последних камер, возвышается нечто вроде пьедестала, на который нужно подняться использовав всего лишь две ступеньки. Из пола оттуда как щупальца вылезали массивные серые цепи с наручниками на концах, лежащие крестом. Место как пустовало в первый день их пребывания здесь, так и пустует. Может там кто-то и был, а крови не видно из-за полумрака, а может, это место ждёт своего жителя — никто этого не знает. Однако, все равно, каждый раз при устремлении взгляда на эту конструкцию, Севастополь вздрагивает и морщится. — Даже не думай спрашивать, — попросил Киев, неожиданно для Черноморского города, пялящийся на него. — Я и не собирался. — Да, но ты слишком громко думал. Севастополь демонстративно закатил глаза. — А если ее уже убили? — разрывая тишину спросил Польша. — Тьфу ты, — сплюнула Минск, — Типун тебе на язык. — Тогда почему это место все ещё пустует? А? — Потому что… потому, — осеклась белорусская столица. — Потому что ещё рано, — ответил Вильнюс. — Что ты имеешь в виду? — поинтересовалась Рига. — Ее недостаточно обработали, чтобы появляться среди нас. — Киев, — позвал Таллин, — ты точно уверен, что ее… не убили? — Мы бы это почувствовали. Она была без сознания, когда нас грузили в машину. Уверен, она была жива, и я чувствую, жива до сих пор! Нас разъединили. Мне перевязали ногу как попало, а ее куда-то увели… Ну не могли ее убить! Это даже для Рейха не выгодно. — Почему? — спросил Варшава. — Информация, — коротко кивнул Самватас. — Да и бессмысленно это, — сказала Минск. Все обернулись на неё, и город продолжила: — Убивай, не убивай, а война все равно продолжится. Все города — живы (по крайней мере насколько мы знаем), даже столица, вождь. К тому же у Союз дети, которые в любой момент могут стать действующими Странами. — Вот ведь… перестраховалась, — проворчал Вильнюс, получив за это 3 убивающих взгляда. — Так вот... она либо сбежала, либо ее держат где-то в другом месте, либо… — Севастополь? — встревожился Киев, приподнимая голову, — Что с тобой? Севастополь прижал луковице к ногам, прижимая руку к правому глазу, — Глаз… разболелся. — морщился Черноморский град, — Как будто кто-то нолем скребется… Сложно терпеть. — Думаете… это Союз? — с осторожностью предположила Рига, почесав правую бровь. — Это возможно, — протянул Варшава, — Когда Польше крылья сломали, я потом никак понять не мог, где я так попался. Пока здесь не оказался. — Значит скоро ждём пополнения, — невесело протянул Польша. — А ждать уже не придётся, — прозвучал мерзкий баритон. В окошке железной двери показалась всем известная физиономия. Тот искрометно улыбался и кажется был в самом что ни на есть приподнятом расположении духа. Дверь отворилась со скрипом и оттуда вывалилась высокая статная фигура в чёрном мундире. Но самым страшным в его образе были не бегающие повсюду красные глаза, и не чёрные крылья подобно вороньи, а запачканные в чёрной крови белоснежные перчатки, — Как вы тут, дорогие мои пленники? — спросил Рейх, измеряя подвал, в сопровождении редких хлопков и стуков каблуков. — Было лучше, пока ты не пришёл. — Ох, Севастополь, — протянул Третий Рейх, буквально упав на решетку напротив стоящего города, — Когда же ты уже перестанешь выпендриваться и провоцировать меня? — Ровно столько, сколько и понадобиться. — Но тебе повезло, мой милый друг, — словно не услышав ответ Севастополя, пропел немец, направляясь к подиуму. Поднявшись он освободил место, раскинув цепи в разные стороны, скрупулезно осматривая подиум со всех ракурсов, — У меня сегодня прекрасное настроение, и ты не в силах его испортить. — Интересно почему?.. — Правильно клонишь, Вильнюс. — Это был риторичес… — Я думаю, вам тоже интересно, узнать причину моего настроения, — вновь бесцеремонно перебил Рейх, двигаясь к двери. Облокотившись о дверные петли, скрестив ноги и руки, тот снова заулыбался, — Вам лучше всем приготовиться. Мы хорошенько повеселились… — «Мы»? — переспросил Киев, встревожившись. — Да… — растянул Третий Рейх, заставив всех остальных поморщится, — 10 часов беспрерывного веселья. Все города и страна переглянулись и заметили друг на друге обеспокоенные позеленевшие лица, означающие, что все они борются с подступающей тошнотой. Пока Рейх застрял где-то в себе, многие поднялись на ноги и глазами стали обмениваться информацией. Но услышав медленные, громкие шаги, доносящиеся из выхода, заставившие подпрыгнуть немца и в ожидании уставиться на вход. А после, когда шаги стали громче, он резко развернулся на пятке, сложил руки за спину и продиктовал: — Дамы и господа! Встречайте нашу новую гостью! — и как только слова были произнесены из дверного проема вывалились Фашистская Италия, ведущий в кандалах что-то смахивающее на изжёванную, помятую, перемолотую куклу с чём-то белым на спине и завязанными глазами. Детальное рассмотрение казалось невозможным из-за слишком темного освещения. Затем за спиной показался Японская Империя, установив дуло винтовки на и так не выбивающееся тело пленницы, — Аплодисментов не нужно, — пропел немец, упиваясь гримасами воплощений. Но спустя некоторое время неловкого молчания, Третий Рейх резко изменился в лице. Он стал задумчивым и… разочарованным? Словно произошло не то, чего он так жаждал, — Вы что, не узнали ее? — затем он резко выхватил девушку из «объятий» ФИ и подставил под одну из свисающих ламп. И на обозрение всем показалось ещё более страшная картина. — Твою ж… — ругнулся Варшава, прикрыв рот рукой. — Ты… ты монстр! — запиналась Минск. Остальные предпочли либо отвернуться, либо продолжать пялиться на обессиленную Союз, изуродованную синяками и царапинами, с чёрной от крови рубаху, порванную по многих местах, на уже остывшее клеймо, на левом плече на спине, на измазанную в ранах спину, после заживления которая будет разрисована шрамами, на привязанные к спине крылья, стертые в мясо и на самое страшное: в вытекающую кровь из правого глаза страны, скрытую за повязкой, промокшая в чёрной нефти. — А вот это другое дело… — улыбался Рейх, придерживая руки пленной за спиной и видя ее вперёд. Когда Рейх резко дернул ее вперёд, Союз резко вобрала в себя воздуха и, покачнувшись, попыталась устоять на ногах, но потерявшись в темноте, всё-таки рухнула в руки немца. — Ох ты, — не ожидал Третий Рейх, придерживая пленницу и не давая ей упасть, — Что, старость подводит? — Заткнись, — прошипела она, пытаясь вырваться. — А нет-нет, моя дорогая, — пролепетал нацист, ещё плотнее пододвигая спину девушки к себе, — Ты же не видишь, куда я тебя веду, глупенькая, — говорит он, ведя слабо сопротивляющуюся тушу вперёд, огибая конструкцию с цепями со спины, — Я готовился к твоему приходу. Даже друзей твоих приволок, чтоб не скучно было. Хотя, я не уверен что термин «друзья» сюда подойдут. «Подчиненные рабы» сюда лучше подходит. Ты слышала, как они тебя называют? — спросил нацист, поглядывая на прибалтийских столиц, — «Красное недоразумение», «Коммунистическая Зараза»… Так ведь? — уточнил он, видя как Рига прячет свое лицо, выражающее крайнюю степень стыда в тени, Вильнюс отводит взгляд в сторону. Совет никак не ответила, словно вообще не слышала всего этого, — Так вот, тебе же было скучно сидеть недельку в полном одиночестве, пока я не пришёл и не избавил тебя от страданий. — На самом деле, мне было хорошо без тебя, — проворчала Союз, поднимаясь по ступенькам, но не успела она выкинуть что-то саркастическое, как тяжёлая рука Рейха надавила на ее спину и заставила упасть на колени. — Не порть момент, Russisches Schwein, — поморщился немец, заводя руки русской за спину. — Что за… — Потерпи, скоро все будет готово, — приговаривал нацист, прицепляя правую руку к цепям, круто вывернув плечо и услышав хрип русской. Ее лицо скривилось от боли в рёбрах и спине. Как только Рейх отошел, руки стали мгновенно отекать и неприятно колоть. Союз пришлось немного подползти на коленях назад, чтобы можно было сгибать спину и совершать простые манёвры корпусом. — Боже, ты не представляешь как это выглядит… — удивлялся немец сам себе, глядя на своё «творение», в ответ русская лишь хрипела и дергала руками, — Эх, как жаль, что я не могу остаться ещё ненадолго… Долг зовёт! — развернулся Третий Рейх к выходу, — Так и быть, оставлю вас наедине, — тот остановился у дверей и добавил, — Думаю вам многое нужно обсудить. И как только железная дверь с грохотом захлопнулась и помещение погрязло в молчание, Союз заерзала на пьедестале, пытаясь вырваться, яростно кряхтя и вздыхая, прокладывая руками путь по цепи вверх-вниз. — Ничего не выйдет. Карабина нет. Не отцепишься, — мрачно предсказал до этого равнодушно сидевший в камере страна. — Польша, — хрипло произнесла Совет, приостановившись, — Ты тоже тут? — Как видишь… ой, то есть слышишь. СССР шутку не оценила, промолчала, но остальным показалось, что ее здоровый глаз закатился вверх. Девушка продолжила вытягиваться, стирать руки об метал, пока не попыталась поставить правую ступню на пол, но та словно хлипкая дощечка задрожала и рухнулся вместе с телом. — Черт, — ругнулась Союз, сжимаясь в один маленький комочек. Из горла вырвался хриплый вой, по телу растеклись жар и онемение, заставляя признать поражение и беспомощность в данной ситуации. *** От проникающего до костей холода ее сотрясала крупная дрожь, превращая короткие рваные вдохи в бессмысленную морзянку. Все это время, города переговаривались друг с другом на бессмысленные темы, иногда выслушивая фразочки Польши и стараясь разговорить застывшую СССР. Она, каменный памятник, не шевелилась, и только еле заметное дыхание, характерный хрип и очень редкое светящееся поблёскивание под повязкой выдавали ее. Советский Союз не знала, сколько времени прошло с ухода Рейха; конечности потихоньку стали утрачивать чувствительность, и только незатихающая боль от ран давала сознанию мрачную возможность сосредоточиться. Ее неумолимо клонило в сон, голова то и дело отваливалась и пыталась упасть то вперёд, то в сторону и, хотя Совет понимала, что, заснув, рискует не проснуться вовсе, сопротивляться настойчивому зову благословенного забытья становилось все сложнее и сложнее. И только беспокойные мысли о городах, их кряхтение, стоны и мычание не давали ей затмить бдительность. Через некоторое количество минут, а скорее часов, скрипнула дверь. — Ну надо же, — хмуро пробормотал Севастополь, увидя тело немца в проходе, которое даже не заглянуло на него. Города затихли и зашевелились, и только Союз уселась поудобнее, устремив свою повязку прямо на Рейха, из-за которой русская не увидела, как лицо Третьего Рейха исказилось от злости. Как тот, поведя головой, двинулся прямо к ней. Союз начала свистеть. Нацист остановился на полпути с опасно-равнодушным лицом человека, исполняющего работу палача. — Забери солнце мое~, — пела Союз, еле-еле качая головой, — Имя твоё острым копьем вонзится в мой прах… Рейх подошел к пленнице и резким движением снял повязку, пропитанную муками, и отшвырнув ее, чуть не попятился сам. На обозрение не только ему, но и остальным заключённым представились два раскрытых глаза: один, кипящий от злобы и ненависти, вытаращился на немца, пока от второго глаза не осталось и следа, кроме огромной раны на четверть лица. Одна огромная точка. Бездна. Пустота. Союз остановилась на мгновение, гордо сражаясь в этой битве взглядов, а после, закатив здоровый глаз, из которого тонкой струйкой выходил красный дымок, вздохнула и продолжила петь, выразив огорченный вздох человека, которого прервали. Рейх зашагал вокруг неё, словно акула вокруг своей жертвы. — Забери солнце мое, Утро забудет, кто из нас не вернётся… — Очень талантливо. — Ты же за этим пришёл? После этих слов Рейх грубо и сильно схватился за шею Совет, слегка приподнимая ее. Остальные пленные стали заметно нервничать, подскакивая и вскрикивая. Рейх медленно приподнимал руку, его глаза быстро забегали по телу Союз, словно искали что-то, хоть какую-то подсказку, ответ на свой вопрос. А глаза тем временем все напитывались и напитывались, и вскоре рубины Рейха стали гореть ярким пламенем. — Как ты ее нашла? — Правила есть правила, Рей, — сиплым голосом, дергаясь, но не вырываясь прошипела СССР, — Ты думаешь тебя пощадят? — Рейх ослабил хватку, — Они ищут меня. И я знаю, что они никогда не доберутся до меня. Мало кто задумывается об этом, но знай хотя бы ты, что я пошла на амбразуру не просто так. У меня есть свои тузы, о которых, по всей видимости, — выдержав театральную паузу, раскрылась Советский Союз, — ты узнал. — У меня только одно правило… — И тебе придётся его нарушить, чтобы узнать правду. — Рассказывай! — не выдержал Рейх, снова сжав горло коммунистки. — Единственный способ жить в этом мире, это жить без правил, — не послушала СССР, — И сегодня ты нарушишь своё единственное правило! — прохрипела держава, пытаясь отхватить немного кислорода. — А я в этом сомневаюсь. — Придётся сыграть в мою игру, если хочешь спасти ее, — прошептала русская. — «Ее»? — На мгновение, я и вправду поверила этим «праведным европейским державам» как ты говорил, подумав, что ты взаправду такой страшный и ужасный. Но ты, оказывается, такой нетерпеливый… По телу прокатилась новая волна боли, когда коммунистку уронили на пол и оставили задыхаться в приступе неконтролируемого смеха, от которого побледнел и испугался не только сам нацист, но и остальные пленные. Города что-то говорили, что-то кричали и ругали немца, достав из кармана кинжал, но эти факты не задерживались в ее сознании, все глубже и глубже погружаемся в наркотическое опьянение. С губ сорвался слабый смешок, когда она, подняв голову, старалась сфокусироваться на нацисте, приставившему блестящий, абсолютно чистый метал к шее. — А твоя ненаглядная Австрия знает, о тысячах убитых евреях? А хотя бы обо мне? а? Или она уже давно не с нами? — видимо зря ляпнула коммунистка, когда ее спутанные вместе с грязью и кровью огненные волосы вмиг отстригли. — Кто. «она»? — Ты знаешь, у меня в народе такое поверье блуждает: когда волосы отстригаешь, весь негатив уходит. Ты уйдёшь? — острие кинжала впился во впадинку на месте клейма, вызвав тихое шипение у страны и негодования у остальных пленных. — Хватит! — Достаточно! — Прекрати! — Стой! — Говори же! Ну! — Выбери кого-то одного. Твоя ненаглядная куколка или неумеха-дочь, не знающая, обо всех делах отца из-за твоих личных к ней претензии? — в список ранений прибавилась сломанная рука, вызвавшая не приступ кашля или хрипа, а очередной удушающий и устрашающий смех, — Да у тебя ничего нет! — сквозь слёзы хрипела девушка, кривясь от боли, пытаясь повернуться лицом к мучителю, — Чем ты можешь меня напугать? Чем можешь угрожать? Со мной бесполезно. Это вся твоя сила? Мир обратился мутной пеленой, будто кто-то расфокусировал объектив. Время поползло вперед, пронизанное безотчетным ужасом и мерзким равнодушием. Она была отвратительна сама себе: кривясь от боли, смеясь и выводя противника из себя, в надежде потянуть время, она лишь ускорила себе начало новой пытки. Когда всеобщий гул стих, когда Союз увидела перед собой дрожащее пламя в руках Рейха, два его красных, налитых кровью и светом глазами, единственными источниками света в комнате, которая резко потеряла все краски. Аристократичное лицо немца превратилось в лицо пришельца, полностью скрытого тьмою. Глаза Союз метнулись вниз, к горлу подступила тошнота. Что-то протяжно, с хрипом не то взвыло, не то вздохнуло, словно хотело засосать не только воздух, но вообще все вокруг. Присутствующих обдало холодным ветром. У Совет перехватило дыхание. Мороз пробирался под кожу, в грудь, в самое сердце. Глаза Союз закатились. Она ничего не видела. Погрузилась в холод. В уши хлынул поток воды. Ее неумолимо тащило вниз, а вой все усиливался. Откуда-то издалека донесся жуткий, пронзительный вопль мольбы. Союз хотела помочь, все равно кому, попыталась шевельнуть руками, но не смогла. Она могла только видеть, как стоящая впереди фигура высасывала ее душу. — Это достаточно пугает? Ледяной шёпот обжег израненную душу, подлетел вверх — этого хватило, чтобы СССР испугалась так сильно, как никогда до этого, она часто задышала, вытянулась в струнку, бегая глазами туда-сюда и натыкаясь на белых воплощений, в ужасе смотрящих за ней. Она чувствовала себя слабой, выжатой. Она уже окончательно смирилась с судьбой, желая лишь, чтобы ее прикончили быстро и без лишних измывательств. Но даже этого, похоже, ей не суждено. — Вот моя сила, Союз, — пропел нацист, обходя русскую сзади и и приставив кинжал к основаниям крыльев, которые как будто начали высыхать. — Т-ты не посмеешь, — предположила Совет, бегая глазами по всей тюрьме, по глазам остальных пленных. — Ещё как посмею, — пообещал Рейх прямо в ухо коммунистки. Поднявшаяся изнутри паника и отрицание затопили рассудок, ноги против воли вжались в пол, а бешеное биение сердца в ушах заглушили любые звуки, что стремились и никак не могли вырваться из пересохшего, распухшего горла русской. Целиком и полностью погружаясь во всепоглощающее ощущение небытия, Союз поняла, что не дышит. Что-то щелкнуло, что-то треснуло… но боли нет. Ни боли, ни страха, даже ненавистью не пахло. Шок. И пустота. Только потом пришло осознание. Союз осознала, что груз за спиной — исчез. Осознала, что пленные закрыли рты, скрылись во тьме. Эмоции нахлынули, затопили и поглотили. Их было столько, что времени не хватит описать. И пришла боль. Болело буквально все: от кровоточащих ран на голове и спине до ноющих и пульсирующих жаром перебитых конечностей. Несмотря на стоящий холод в подвале, ее тело горело адским пламенем. И это было мучительно. И Она закричала. Нечеловечно. Оглушительно. Мучительно. Срываясь на высокие ноты, разорвав голову на части, а тело сломив окончательно. Кричала так, что вот-вот здание должно было рухнуть. Кричала так, что стены тряслись. Кричала, выпуская всю энергию, магию, которая чудом осталась где-то внутри, но теперь поглощённые Третьим Рейхом. Кричала, что легкие и горло расплавились. Кричала, заставив пленных застыть во всепоглощающей ненависти к тому, кто посмел довести ее до такого состояния. И эмоции снова стихли. Стало легче. Но так противно. Такой разбитой СССР не ощущал себя никогда. Даже в худшие моменты жизни — на войне — она не была унижена и избита. Сейчас, корчась от боли во всем теле, Советский Союз ясно понимала, что спасение ей не светит. «Господи, прошу тебя» — Ты… Рейх, уже было развернувшийся к двери, остановился и обернулся, однако Союз не видела это за пеленой слез. — Ты не чувствовал… боли… да? — шептала Союз, стирая зубы, — почему… ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ЧУВСТВУЕШЬ БОЛИ? — закричала она, выгибая спину и подаваясь вперёд. «Господи, позволь мне потерять сознание» — Все, что я чувствую — это боль. И он позволил. Стараясь игнорировать жуткую боль, Союз попыталась перестать дрожать и отдышаться. Но постепенно боль во всем теле стала отходить на второй план, а на смену ей пришла невыносимая тошнота и головокружение. Через минуту или около того она почувствовала незначительное, но все же облегчение — тошнота постепенно отступала. А вместе и с невесомой тяжестью, исчезла и боль. — Союз. Его голос она никогда бы не спутала. Все эти импульсы, этот говор, эта манера речи, это… — Ты слышишь меня? Он был рядом и одновременно так далеко. Словно стоял за спиной, но в нескольких метрах. Однако его слова эхом разносились по воздуху. Ужасная головная боль, сопровождаемая прочно въевшимися в мозг только что услышанными фразами, сводила с ума. Сил не было даже на то, чтобы открыть глаза. Но время шло, а Союз, так и не решилась отвечать. Лишь еле слышно мычала и пыталась дышать. Ей казалось, что прошли дни, месяцы или даже годы, но такой знакомый, повторяющийся голос то и дело возвращал в реальность. — Союз, открой глаза. — Н-нет, — прошептала она, сжимаясь в маленький комочек, с ужасом понимая, что цепей нет. И поверхность пьедестала не такой твердый, какой был… тогда. С необъяснимым страхом, Союз открыла глаза, удивляясь что она находится в Зимнем Дворце. Достаточно быстро встав и выпрямившись, почувствовав смущение и стыд, что сидит в такой глупой позе, испугалась ещё больше, поняв, что при нахлынувших ее чувствах ностальгии и счастья, не может заставить себя улыбнуться. Никаких вопросов по типу: «Я умерла?» или «Что я тут делаю?» не было. Сейчас коммунистка рада, что не выбралась из того ужасного подвала. Тягучая тишина сейчас не была чем-то мучительным, а наоборот — это было именно то, что нужно в данный момент. Настолько блаженная, настолько желанная… С глухим стуком и долгим вздохом она позволила себе упасть на стену, находящуюся за спиной, и снова закрыла глаза. И каждый раз, открывая их, радовалась, что все ещё находится тут. В очередной раз открыв глаза и увидев в окне утренний вальс снежинок, Советский Союз блаженно вздохнула. Теперь, она завидовала не только их свободе, но и умению летать. Тем временем рука сама собой очутилась на спине и не нашла там огромных ангельских крыльев. Рана заныла вновь, прививая желание снова закричать что есть мочи. Но что-то ее остановило. Может это горло, распадающееся на тысячи осколков из-за продолжительного крика в плену, а может глаз, наполненный слезами и готовящемуся к потопу, а может бесконечная тоска и болезненное ощущение потери, а может все вместе. Повернув голову вправо, она наткнулась на чёрную массивную дверь, расположенную совсем рядом. А посмотрев налево — длинный коридор, ведущий в ее старые покои. Пока в голову не пришла хоть какая-то мысль, по коридору дворца зазвучала скрипка. Мелодия становилась то громче, то тише, то выше, то ниже. Но без какой-либо паузы. И столько в этой мелодии было тревоги и печали, что Союз не сразу поняла, кто играет произведение Вивальди. Только она так играла. Неспешно идя ближе к звуку, СССР заставила себя вспомнить тот день. А музыка льётся и ласкает слух, заставляет замереть и продолжать слушать. Это должно было показаться странным любому, но только не в данный момент и не Союз. Хотелось ворваться в комнату, посмотреть в свои же юные, ещё девственно-зелёные, кристальные, чистые глаза. Обнять эту дурочку, думающую, что все будет хорошо и сказать, что ее слушают, ее вспоминают, ее любят. Русская так бы и стояла, очарованная игрой, но услышала позади себя скрип двери. Но оттуда никто не вышел. В то время когда мелодия стихла. И снова коридор погрузился в тишину, только тогда когда дверь позади перестала тревожно скрипеть, оставив в воздухе лишь стук ещё не остановившегося сердца и медленные вздохи, казавшимися последними в жизни. Теперь стало страшно. Разум не покидало ощущение, словно кто-то шёл сзади и непрерывно наблюдал. Что-то было не так. Только сейчас, коммунистка заметила, что вдали коридора начала формироваться тьма, не дающая возможность развернуться и уйти. Темнота стала двигаться вперёд и уже заглатывала открывшуюся дверь. А потому, забыв о сломанных рёбрах СССР побежала в покои, где когда-то играла музыка. Нажав на позолоченную ручку, отворив дверь, быстро забежав внутрь и заперев дверь, она прислонилась к стене когда увидела того, кто некогда играл на скрипке. Сердце истерично забилось. Страна застыла, не посмев произнести хоть что-то. — Здравствуй, Сашенька, — поприветствовал ее Российско Империя, стоящий не так прямо как прежде, не так строго, а расслабленно, смотря на скрипку дочери, лежащую на пустом столе. Русская резко набрала воздуха. А потом наивно спросила, водя глазами направо-налево, — Я умерла? — Нет. Конечно, нет, — стал уверять Империя, сделав шаг вперёд, но тут же пожалев, потому как Союз ещё сильнее вжалась в стену, а потому снова отступил, — Ты слишком сильна, чтобы позволить ему убить тебя. Это сон. — Сон? Т-то есть... я? — Ты просто устала. И ты просто спишь. А я просто образ в твоей голове. — Зачем ты здесь? — смелее спросила Совет, не отходя от опоры за спиной. — Чтобы поговорить. — Поговорить?! — не выдержала Союз, дав вообще эмоциям. Но вышло не совсем то, что хотела коммунистка. Вместо крика из горла вырвался тихий раздражённый шёпот и ничего более, — И о чем ты можешь со мной говорить? — Ладно, ты права, — отступил отец, — Я пришёл тебя выслушать. Я полагаю, из нас двоих выговориться нужно тебе. — Боже мой… — выдохнула страна, закатив глаз, — За что мне все это? — Все когда-то случается в первый раз. — Не нравится мне твой тон и вся эта тяга к философии, — резко пояснила Совет, — Никогда не нравилась. — Я знаю. — Что мне делать? Я смертельно устала и меня не покидает чувство, что вот-вот умру! — То что не убивает, делает нас силь… — Заткнись! Хватит! — закричала Советский Союз, а после снова вжавшись в стену, словно ожидая удара по лицу. Только спустя некоторое количество секунд, она поняла, что творит. И все, на что коммунистка была способна, это сползти вниз по стене, обхватить ноги руками и дать глазам — а точнее глазу — наполниться эмоциями, которые она сама проявить почему-то не может, — Ты никогда не разрешал мне плакать, — прошептала Саша. РИ медлил с ответом. Но дав дочери несколько раз всплакнуть, он опустился вниз, положил руку на колени Союз и слегка улыбнулся, непрерывно гладя и смотря на плачущую девушку, — Я думаю, сейчас можно. — Зачем ты это сделал? — дрожащим шёпотом спросила СССР. — Что именно? — Ты знаешь о чем я. — Я слишком поздно понял, что настало твоё время. Нужно было действовать быстро. А если бы мы пошли по правилам, то завязли в болоте. И ты справилась. — Почему ты оставил меня одну? — Так было нужно. — Тебе? — Нам обоим. Когда я был в твоём возрасте, я был слабым. Мне было противно от самого себя, и я больше всего на свете хотел сына, которого я бы правильно воспитал. — Но родилась я, — прискорбно заметила держава. — Да. Родилась ты, — согласился Империя, отводя глаза в сторону, — Я не был готов к этому. Но я любил тебя. А потому воспитывал как мог. — Ты ужасный отец, — попробовала хихикнуть Союз. — Зато я смог вырастить прекрасную дочь, — парировал Российская Империя, радуясь крохотной улыбке дочери, — Все сражения нужны в жизни для того, чтобы чему-то нас научить. Даже те, которые мы проигрываем, — снова зафилософствовал РИ, заставив Совет вздохнуть и стереть блаженство с лица, — К тому же мне стало спокойнее, когда стоял перед тобой, приставив пистолет к собственной голове. — А обо мне ты не подумал? — чуть громче спросила СССР, — Я корила себя, ненавидела… и до сих пор продолжаю! — Такая уж ты выросла… Ты уже давно должна была понять, что я эгоист. — Может стоило, — пробормотала Совет, повернув голову в сторону. Несколько минут. Несколько чертовых минут на то, чтобы успеть прожить свою жизнь до конца или найти способ оттянуть этот конец. Неважно. Теперь уже неважно. Больше ничего не имеет значения. Лишь эта встреча. Последняя встреча. Несколько минут прощания. Но было что-то не так. СССР стала другой. Страна не сразу поняла, что же происходит, а когда, наконец, догадалась, едва не задохнулась сначала от счастья, а позже — от безысходности. Она заговорила. Они говорили. Впервые в жизни говорили по-настоящему. Откровенно. Безмолвно. На понятном лишь им двоим языке. Что же я наделала? Что сделано, то сделано. Тебе не нужно жалеть. Но я жалею! О многом жалею, пап… Что бы не случилось, я всегда буду рядом. Я всегда буду оберегать тебя. Верь мне, милая. Верю. Всегда верила. — Это не ты, — внезапно заявила Советский Союз, вглядываясь в отцовские глаза, — Ты мне мерещишься. — Ты права, моя девочка, — ласково подтвердил РИ, — Но тебе нужно побыть услышанной. Нет. Нет? Я не смогу. — Ты всего лишь голос в моей голове. — Может и так, если тебе хочется в это верить. Ну же. Говори. Тебе станет легче, поверь. Но я не могу, отец. Теперь я буду молчать. Всегда. Молчать. — Я сошла с ума, да? — устало спросила Союз, услышав как собственный голос ударяется о стенки сознания. — Возможно. Но не настолько чтобы сдаться. — Это ведь сон, да? — А ты догадливая. — Раз так, — сказав это, Александра протянула руку с оттопыренным мизинцем ближе к отцу, — Я хочу, чтобы хотя бы в своей голове я померилась с тобой. Пускай, я и сошла с ума. Мне станет легче. — Всегда удивлялся тому, насколько быстро ты учишься, — усмехнулся Российская Империя, обнимая мизинцем палец СССР. — Скажи это, — не разрывая связи попросила Совет. — О чем ты? — По глазами вижу, что у тебя в голове крутиться очередная сногсшибательная фраза. Пожалуйста. Мне нужен твой совет. — Хорошо. Чем тебе помочь? — Мне очень больно… — призналась Саша, снова позволив нескольким слезам скатиться по скулам, — Ты был прав, война — это худшее, что может быть. Нацисты все наступают и наступают. Вот-вот будут у стен Москвы, если они ещё не там. Столько людей погибло. — Не жалей умерших. Жалей живых, а в особенности тех, кто считает себя живее всех живых. — Почему? —… Это самообман. Так говорят только те, кто уже давно крутит в голове мысль о том, чтобы покончить с собой, но боится последствий. Союз нахмурилась, не сразу понимая данную фразу. Но спустя мгновение, ее резко озарило: — Рейх? — Именно. Вот и вся правда, моя дорогая. — Я скучаю, — смело сказала Саша, так тепло и нежно, но при этом смотря отстранено и слишком прямолинейно, — Ты не представляешь, как я скучаю по твоим урокам, по твоим правилам, мыслям, по твоему голосу и мнению. По всему. Ты не представляешь, как мне нужен твой упрёк. Я раскисла. Мне противно от самой себя. Мне… я скучаю. — Я тоже, — признался «Российская Империя», смотря ровно так же, как и его дочь. Посмотрев в такие родные глаза, Союз не смогла сдержаться. После нескольких минут разглядывания, она рванула на грудь отца, прижалась так сильно, насколько могла, прижала колени к груди, положила голову на плече, уткнулась носов в отцовскую шею, укладываясь в импровизированную люльку. И Империя не отстранился. Союз почувствовала, как ладонь норовит обвиться вокруг тела и прижаться ещё ближе. Совет показалось, что отец даже стал тихонько качать ее. — Не хочу просыпаться, — призналась СССР, закрыв глаза и услышав довольное мычание из глотки РИ. Империя поглаживает спину Союз правой рукой, в то время как левая остаётся на ее голове, закрывая ото всех демонов. В этом коконе из воображаемых рук Советский Союз чувствует себя на седьмом небе от счастья. Настолько было тепло, уютно и безопасно. Словно она снова та маленькая девочка, не знающая ничего кроме блаженного счастья, вызванной истинной, наивно-детской мечтой. Словно все было хорошо. — Ты даже пахнешь как настоящий… — рассмеялась она, зарываясь все ближе и наслаждаясь растекающимся тёплом. — Я люблю тебя. Застыв и распахнув глаз, она тут же отстранилась, забыв обо всем и пытаясь понять эти простые три слова: — Что? — Я ужасный отец… — похрипел Российская Империя, — Я так и не стал достаточно сильным, чтобы сказать тебе это при жизни. Шумно вздохнув, Совет не стала спорить. Ведь была в этом доля правды. — Тебе пора, — заявил РИ, отстраняясь, но все ещё держа холодные руки дочери. — Что?! — Ты скоро проснёшься. — Нет, пожалуйста, не уходи! — запаниковала держава, пытаясь дотянуться до отца за руки, манжеты, воротник рубашки, да за что угодно! — Не оставляй меня! И тот, повинуясь, быстро прильнул ближе, охватив остывающую шею русской, медленно поглаживая кожу большими пальцами, пока СССР стала заподазривать неладное, — Запомни, милая моя: как бы плохо тебе не было, каким бы невыносимым не казался тебе текущий момент, каким бы невозможным тебе не казалось будущее: не спеши. У тебя нет другого времени твоей Жизни. И этот кошмар — тоже часть отпущенного тебе времени. А твое настроение — часть тебя, живущего сейчас. Ты не обязана проявлять эмоции. Ты можешь переждать, но от этого не будет легче. Поверь мне. Вспомни о себе. О том, что ты Есть. О том, что ты еще Здесь. О том, что в тебе еще много такого, от чего может быть хорошо. Тебе не обязательно казаться, ты уже такая, какая есть. И не важно, что там будет в этом туманном будущем. Это ты — и другого такого никогда не было и никогда больше не будет. Откладывать Жизнь, только потому, что тебе плохо — не самая хорошая идея. Пока отец говорил, Союз постепенно раскалывалась. Зрение стало мутным, ноги ватными, а руки, ноги и спина снова стали болезненно гореть. Но она молчала. Не перебивала и слушала, запоминая все до мельчайших деталей. — И да, помни, что не одинока. Я всегда буду приглядывать за тобой. — Пап, я… — Не смей опускать руки. Знай, что ты сильная, мудрая и справишься без оглядки на Запад. — Отец. — Помни, я горжусь тобой. — Пап? — Я люблю тебя. *** Сознание возвращалось постепенно, медленно просачиваясь в благословенное забытье, неся его, словно волна, к моменту, когда реальность обрушилась ослепительной вспышкой. Сил не было на то, чтобы сказать что-либо или хотя бы открыть глаза. Совет еле слышно застонала и напрягла слух, пытаясь разобрать медленный ритм сердца и приглушённые голоса. Шаги. Шепот. Звук закрывающейся двери. Она не одна. Но его нет. — Как ты можешь есть? — с отвращением спросил Киев. — А что ещё делать? — Вильнюс. Однозначно. — Хотя бы не чавкай, — сглотнул Севастополь. — Киев, вам бы тоже не помешало поесть, — предложила… стоп, что? — Вам бы не помешало засунуть свои предложения… — Киев! — Минск, — Хватит грубить. Она не виновата. — Извинюсь в следующей жизни. — Он хотел сказать, — дополнил Таллин, — «спасибо». — И ты туда же? — Рига. — Стойте, — встревожилась она. Снова послышались шаги и какая-то возня. Противный скрип металла, казалось, проникал прямо под черепную коробку, вызывая новый приступ боли, отчего Совет снова плотно зажмурилась. Шаги возобновились. Стало страшно. Невыносимо. Любопытно. — Niemand (Никого), — прошептала Германия, закрывая дверь и глядя куда-то в пол. Сделав буквально пару шагов, она вздрогнула и отшатнулась назад со стремительным вскриком: «Oh mein Gott!». Союз глядела на неё, выпучив единственный здоровый глаз. Германия застыла, не переставая вглядываться в обезумевшее, полное животного страха изумрудного, но слегка посветлевшего, глаза. Стало не по себе не только бедной немке, но и обернувшимися пленным. — Ну слава богу, — облегченно вздохнул Киев. — А я говорил! — встрял Польша, — Говорил, что она жива! — Выкарабкалась, — подметила Рига. — Всем тихо! — приказала девушка, медленно подходя ближе, наблюдая, за Страной. Союз слегка опустила голову влево, следя за каждым движением Германии, словно любопытный, но испуганный кот. — Все хорошо, — стала успокаивать Германия, подходя к пьедесталу, ибо только сейчас коммунистка заметила там коричневую сумку, — Я не трону вас! Обещаю, не трону, слышите? — уверяла немка, не прерывая зрительного контакта, в то же время доставая из сумки флягу, — Там вода, верите? Не бойтесь, все будет… — продолжала Герда, поднося емкость к русской, но заметив как та стала дрожать и всем видом показывать крайнюю степень безумного страха, отошла дальше, подняв руки вверх, — Эй, ну все-все. Я не подойду. Я поняла, — повторяла она, — Вы меня понимаете? — Союз моргнула, — Очень хорошо! Вы… вы можете мне поверить? — Совет опустила глаз, — Слушайте, я не буду причинять вам вред. Никогда бы не посмела! Я прибежала сюда, как только узнала о вас, — СССР снова посмотрела в глаза Германии, не найдя там и намёка на презрение. Лишь бесконечное добро и желание помочь, — Это ведь ваш план, да? Заставить его занервничать и совершить ошибку? — Совет слегка повела головой, — Я так и подумала. Никто бы не додумался до этого, — Союз перевела взгляд на воду, голодно и жадно въедаясь во флягу, — Теперь можно? — переспросила Германия, медленно поднимаясь выше и, получив одобрительный кивок, присела ближе к пленнице, — Вот. Я помогу. Пейте, — приказала она, прижав емкость к губам Союз и наклонив ее вперед, чтобы горячая жидкость коснулась кожи. Вряд ли температура содержимого была выше температуры тела, но сейчас влитая в рот вода показалась едва ли не кипятком. Ее страх — что ее попытаются чем-то накачать — рассеялся. Сил было мало, насколько что глотать — было сродни перетаскиванию нескольких сотен килограммовых гирь. А потому несколько струек вытекли изо рта и накапали на ноги страны, пока та делала маленькие, слабые глотки. — Боже мой, как он вас замучил… — ужаснулась немка, опомнившись и поругав себя за ненужные сейчас слова, заставившие Союз подавиться, выплюнуть всю воду и закашляться. Здоровый глаз, похожий на сломанный механизм, стал мигать, искриться, причиняя Союз новую боль, — Простите! Простите! — извинялась немка, пытаясь придумать как помочь. После того, когда кашель прекратился, Германия подумала продолжить поить пленницу, но та, сразу как только увидела флягу, отвернулась в сторону. — Ясно! Ясно, — поняла немка, — Оставим на потом. Вы же голодны, не так ли? — вместо ответа, Советский Союз оглядела пленных, которые только что сами закончили трапезу, складывая бумагу в комочек и благословенно смотрели на неё, — Вы не побоитесь поесть у меня из рук? — сказала девушка, удивившись, услышав тихое мычание, означающее «нет», — Я стащила наш паёк, — призналась немка, копаясь в сумке и заметив на себе вопросительный и слегка взволнованный взгляд пленницы, — Не бойтесь, я не собираюсь вас травить, — уверяла она, достав из сумки коричневую бумагу, в которой что-то было, — Тут хлеб, сыр, картофель, яйцо и, вы не поверите, шоколад! — услышав это, Совет быстро улыбнулась и снова натянула маску равнодушия. Стало тошно. Но это было необходимо. Было нелепо, странно и стыдно. Но так было нужно. Германия молчала. Лишь города иногда переговаривались друг с другом. Союз просто ела. С потрепанным, униженным, разбитым видом. — Обморожения нет, — прошептала немка. Только когда ее слова были произнесены, причём с такой уверенностью, коммунистка обнаружила что ее руки осматривают и трогают, — Вам бы поспать, — предложила Герда, кидая бумагу в сумку. — Мои живы? — неожиданно для всех спросила СССР, мучительно хлопая глазами, пытаясь остаться в сознании, — Москва? Петербург? — Живы, — кивнула Германия, — Все. По крайней мере на сколько я знаю. Этого было достаточно. — Я видела отца, — призналась Советский Союз, как только Герда отошла на пару шагов, обернулась, чтобы послушать продолжение, — Во сне. — Вы разговаривали? — спросил Польша. — Угу. Я говорила во сне? — Что-то мычала, — признался Вильнюс, заставив державу усмехнуться. — У тебя есть план? — спросил Киев, с отчетливым вниманием осматривая свою подругу на наличие чего-то там, интересующее лишь его и его тараканов. — План спасения? — уточнила СССР, — Возможно. Но вам он не понравится. — Я могу чём-то помочь? — встревожилась Германия. Союз зависла, смотря в одну точку, сощурившись. Германия могла поклясться, что слышала как шестеренки в ее голове обрабатывают информацию, обдумывают последующие шаги, думают про планы «а» и «б», тщательно сортируя и принимая решение. — В чем проблема просто открыть решетки и выпустить нас? — спросил Варшава. — Нет, — послышалось еле заметный выдох коммунистки. — Нет?! — возразила Рига. — В данный момент, это будет слишком опасно, — задумалась Совет. — А если она проберется к нашим и скажет им где мы? — подала идею Минск, но Союз закачала головой в разные стороны, — Но почему? — Я так понимаю… ты сбежала? — уловила Советский Союз и услышала застенчивое «Да», — Но в «штаб» же ты как-то смогла пробраться? — Это получилось случайно, — призналась Герда, — И ко всему прочему довольно давно. Отец запер меня в пригороде Берлина, — Союз довольно промычала, — Вы знали? — Конечно. Продолжай. —…Б-Берлина. Так вот, — испугалась Германия, — Запер и не выпускал. Только если случалось чп, я могла вырваться в город. До Берлина поездка займёт не больше 40-ка минут так что… — Так что если ты чудесным образом сможешь добраться до штаба, рассказать и показать дорогу, — перебила Совет, — то здесь обнаружат 11 трупов. — Почему 11? — не понял Таллин, — Нас же 10. — А Германия? — ответила СССР, — Вы такие наивные, думая, что ее оставят в живых если узнают про эту аферу. Включая незапланированную трапезу только что. — Вы правы, — согласилась немка, — Но что нам делать? — Ждать, — невесело вздохнула русская. — Ждать?! — не выдержал Севастополь. — Я же сказала: план не понравится, — зевнув, прокомментировала Союз. — Сколько можно ждать! И так уже… заждались. — Не торопись, Севастополь, — посоветовала СССР, — Я чувствую это. Скоро этот кошмар закончится. Должен закончится. — Ты также и про войну говорила, — вздохнул Вильнюс. — Я понимаю, вы обижены, — не стала спорить коммунистка, — Но я не могу рисковать. Я спасу вас, мы выберемся отсюда. Мы победим — я уверена. А что касается тебя, Германия, — обратилась она к девушке перед ней, но тут же все мысли куда-то бесследно пропали. — Вам стоит поспать, — заметила немка. — Думаю, ты права. Ты достаточно помогла. Усталость — теперь единственное ощутимое чувство помимо боли. Глаза закрылись сами собой и: — Спасибо, — стало единственным произнесенным словом, прежде чем Союз блаженно провалилась в сон. *** Внезапный грохот открывающейся массивной металлической двери заставил тело напрячься и приготовиться к самозащите, но стоило Союз дернуться, как она ощутила прочные оковы на запястьях, продолжающие сдирать ее кожу. — Сгинь, — послышался голос где-то в нескольких метрах. Кажется это Севастополь, — Она наконец-то уснула. Но она не спала. «Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, партизаны и партизанки!» — Мне-то что? — спросил Рейх. «На вас смотрит весь мир как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков. На вас смотрят порабощённые народы Европы, подпавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей.» — А то, товарищ немецкая псина, — шипел Севастополь подойдя к решетке вплотную, — Подойдите чуточку позже. Мы заняты. «Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии!» — Вам повезло, что я пришёл не за этим, — выплюнул немец, измеряя подвал тяжёлыми громкими шагами, — Так что закрой пасть и не беси меня. «Война, которую вы ведёте, есть война освободительная, война справедливая. Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина! За полный разгром немецких захватчиков! Смерть немецким оккупантам!» — Пришёл чтобы что? Снова напугать нас? Забрать у Союз ее магию? Ну же, заставь меня, подритузник засранный. «Да здравствует наша славная Родина, её свобода, её независимость! Под знаменем Ленина — вперёд, к победе!» — Спит говоришь? — Я их слышу… — прошептала Союз, продолжая лежать на левой руке, под весом цепи, беззаботно улыбаясь, — Его слышу, — Союз открыла глаза и, старательно игнорируя присутствие Третьего Рейха, оглядела свои города и перекатилась на спину, — Они поют… представляете? — нервно рассмеялась Совет, — Поют и… идут на фронт с моим именем на устах… — Союз подглядела вниз и снова закрыла глаза, что бы снова улыбнуться через минутку. — Я к тебе за этим и пришёл, — растянул Третий Рейх, неспешным шагом подлетев к державе, которая неохотно стала подниматься на колени, — Твой Иосиф совсем с ума сошёл парады проводить? СССР хотелось плюнуть в его сторону, но во рту пересохло, а голова кружилась. Дышать получалось с трудом, мир перед глазами начало затягивать темной пленкой. — Все равно молчишь… — поднявшись, Союз встретилась лицом к лицу с дулом пистолетом, — Как ты? Ещё не надоело болтаться тут? — А у меня есть выбор? Конечно, надоело. Мое местонахождение здесь всего лишь вопрос времени. — Все ещё надеешься на побег? Или на чудесное спасение? — Не исключаю оба варианта. Твой триумф будет недолгим, наслаждайся, пока можешь, — процедила она. — Именно этим я и занимаюсь, дорогая моя. Что ж, отбросим формальности. Пользу ты мне больше не приносишь. Я даю тебе выбор. Либо ты сдаешься, и остаёшься в живых со своими друзьями, либо продолжим это страдание. Твоя игра, подходит к логическому концу, вот только проигравшая сторона, продолжает упрямиться, — нацист быстро пробежался пальцами по звеньям цепи и продолжил: — Ты же знаешь, я не монстр. Я тоже все понимаю и хочу облегчить тебе жизнь. В конце концов, Союз, ты здесь не по моей вине… Вот теперь Советский Союз посмотрела на немца. Посмотрела так, что тот вздрогнул, но быстро взял себя в руки и снова нацепил на лицо маску садиста. — Я лишь констатирую факт. — Что ты хочешь? — Сдавайся. Державу передернуло. — Ещё чего? Это нечестно. — Непослушная девочка, — Рейх выпрямился, возвращая осанке былую стать, — Ладно, объясним доходчивее, — вздохнул Рейх, приставив дуло пистолета ко лбу пленницы. — …Псих… — устало добавила Совет. Злодей шагнул в сторону страны и та моментально напряглась, поджимая мышцы в приготовлении нанести резкий удар, — А сумасшедшие могут пойти на безумие. В отличии от тебя, я на стороне демонов. Не сопротивляйся, Союз. Я ведь уже говорил: мы с тобой психи. Злодей, жалкое отродье, на которых пустят последних собак. Я даю тебе шанс. Пока не поздно… Что ж, ломать тебя было чистым удовольствием. — Ломать? — Те, которых ты назвала своими союзниками, только и мечтают оказаться на моем месте. Но я не позволю, — вдавливая пистолет в лоб девушки сквозь зубы процедил нацист. Советский Союз прикрыла глаза, стараясь отрешиться от всего вокруг и сосредоточиться. Цепляться за ощущение покинутости и окончательности разрыва отдавало мазохизмом, но СССР предпочитала сосредоточиться на страданиях души, чем позволить сломить себя жестокими ударами или даже прострелянной головой. Секунда. Через секунду ее убьют. Странно, но эта мысль ничуть не трогала. Она прекрасно знала, как велика воля к жизни, она сталкивалась с этим каждый день, она испытывала это чувство сама. Боже, пожалуйста, дай мне жить! Но теперь вместо нее была пустота. В крови не гудел адреналин, не было неожиданного всплеска сил в отчаянном стремлении освободиться. Остался только стук собственного пульса в ушах и ледяной воздух вокруг. Пистолет дернулся в руке, когда неумолимо щелкнул снятый предохранитель. Союз невольно напряглась и зажмурилась. Поднявшиеся изнутри паника и отрицание затопили рассудок, ноги против воли заскребли по полу, заглушая любые звуки. Подумать только! Из всех возможных способов умереть в итоге ей достался этот — пристрелят, как попавшего в ловушку зверя, избавляясь от бесполезного балласта. — Как думаешь, они сильно огорчатся? — спросил Рейх, выжидая, издеваясь и насмехаясь. Сама того не желая, коммунистка дернулась в бесполезной попытке уклониться, а Третий Рейх хмыкнул с нескрываемым удовольствием, наслаждаясь ее страхом. — Прощай, Союз. Ещё секунда и… Рейх встал и ушёл. Просто ушел. В груди вспыхнула надежда, жгучая, пьянящая, чтобы тут же угаснуть под напором леденящего ужаса. Но этого было достаточно, чтобы вернуть волю к жизни. Достаточно лишь одной искры. В дверях показались уже знакомые нам союзнички Рейха. По телу как будто пронесся электрический разряд, колени против воли на мгновение подтянулись к груди, а потом тело обессилено обмякло. Как сквозь вату слышались ругательства пленных, но она не обращал на них внимания. Причиной агонии, стискивавшей грудь и мучительным узлом скручивавшей внутренности, было ужасное предчувствие. Карие глаза Фашистской Италии внимательно обежали помещение и остановились на СССР; не отрывая взгляда, держава взял ее на прицел и замер, поджидая напарника. Второй зашел Японская Империя. Всплывшие эпизоды страданий Совет с его участием не давали никакой нужной информации. То, что действительно играло роль, без труда читалось в его лице, начиная с издевательской ухмылки и заканчивая пересекавшим щеку шрамом. — Похоже, до нее так не дошло, кто здесь главный, — погрустнел Третий Рейх. Его ухмылка исчезла, взгляд сделался колючим и злым, а на лице появилась жестокая гримаса, — Что ж, приступим к плану «Б». А станет выпендриваться — пристрели. — В-вы уверены? — уточнил Королевство. — Да, бегом. Я хочу покончить с этим раз и навсегда. После он молча кивнул с безразличным видом и поспешил удалиться. И как бы ни хотелось Совет увидеть хоть слабую дрожь сжимавшей оружие руки, Фашистская Италия по-прежнему пялился на неё с профессиональным хладнокровием. Советский Союз забыла, как дышать, гадая, какой мог выпасть расклад. Подавившись воздухом, СССР опустила голову, крепко прикусив губу. Советский Союз даже не представляла, насколько ей не хватало кислорода, и теперь, казалось, все тело кричало, жадно пытаясь насытиться тем, в чем ему так долго было отказано, под неустанные крики пленных. Из пересохшего горла вырвался полукрик-полустон. Затекшие мышцы задергало от потока возвращающейся крови. Тихо выругавшись, Страны Оси поставили ее на ноги и поволокли в сторону двери. Когда ноги, не желающие покорно двигаться, а сознание опомнилось, пытаясь вырваться или вскрикнуть с мольбами, живот снова свело. Последним, перед тем, как потерять сознание был животный крик пленных. Ну а после, ее тело подняли на руки и потащили в неизвестном направлении. *** Очередной долгий день, прервал неожиданный скрип двери. И облегчением стало то, что вместо мучителя, пришла его дочь. — Германия? — взволновался Киев, — Что-то случилось? — Да, — с выпученными глазами поделилась Герда, вглядываясь в пустующий пьедестал, чтобы потом заплакать. — Германия? — теперь страшно стало и Вильнюсу. — Не пугай, рассказывай что произошло, — приказал Севастополь. — С-Союз… — продолжала плакать Германия, при этом почему-то улыбаясь. — Что Союз? Не томи! — не могла сдержаться Рига. — Она сбежала!