Записки моей Родины-Матушки

Вас трое… Нет, четверо. Четыре тела несутся на нижний этаж, на больничный этаж. Бегут и воздуха вам не хватает на переговоры. Остановившись посередине белого полупустого коридора, вы ошарашено бегаете по дверям до тех пор, пока не найдете нужную… Да, это я. Пока вы стоите за стеклом, разделяющем коридор от палаты, я извиваюсь, брыкаюсь и жалко мычу. Сработал рефлекс «Бей или беги». И, видимо, я выбрала бить. Мышцы действуют сами по себе, а я, настоящая я, лежу, чувствую и слушаю все это. Простите меня. Когда перепуганная медсестра всё-таки находит момент и вкалывает в меня дозу успокоительного, я замертво падаю на подушку. Я нахожу в себе силы взвыть от боли, пока тело инстинктивно попыталось уклониться от мучительного давления, но я снова затихаю, пока меня изучают несколько пар глаз. Я сплю… Электрический свет мягко падает на мое лицо, позволяя разглядеть каждую чёрточку, каждую морщинку, не скрытой за бинтами. Вы нагло соврёте мне, сказав что не благодарны небу за то, что видите это. Мое лицо… Каждую линию, каждый миллиметр вы знаете в мельчайших подробностях. Вы боитесь. И имеете на это право: я бы тоже заволновалась. Вы боитесь отвести взгляд даже на секунду, все ещё думая, что все это сон, а я все ещё нахожусь в лапах этого немца. А я сплю… Вы наивно полагаете, что я вас не вижу. Да, вы правы. Но я вас чувствую. Ваше присутствие, ваш запах, ваши взгляды, даже то, где и как вы стоите. Я все знаю. Вижу как дрожат ваши руки… Видели бы вы сейчас самих себя: руки трясутся, глаза полны тоски и восхищения, мысли… Лучше бы мне и не догадываться. О чем вы только не думаете?.. Отчего-то мне становится тошно. Но никто ничего не замечает. Ведь я сплю… Ох, а если бы я сейчас проснулась. Хотя нет. Зачем мне бояться? Я больше не боюсь. Ну же! Хватит болтать! Да, видок так себе, но присмотритесь же! Я не сплю! Сплю, но не отдыхаю! Меня заставляют эти лекарства и ваши разговоры. Мне плохо! Мне больно. Прошу, замолчите. Уйдите. Я просто хочу отдохнуть. Я сплю. Я услышала собственное имя — кто-то требовал, чтобы я очнулась. Я раздраженно открыла глаза, а точнее один, ожидая увидеть над головой слепящее жаркое солнце и ощутить песок и тяжелый сухой воздух какой-нибудь пустыни. Но нет. Не было ощущения жара, напротив, тут очень холодно. А голос становился все настойчивей и настойчивей. Кто-то приказывал мне просыпаться. Я что, все ещё сплю? Я ведь открыла глаза, разве нет? Холод окружающей тьмы призывал остаться, но нужно было открыть глаза… еще никогда веки не были такими тяжелыми. Отдохнуть минут десять никому ведь не повредит, правда? Вот только голос звучал все ближе, все отчаянней, все настойчивей, он просто не позволял себя игнорировать. Мне показалось, я что-то прохрипела. Сиплое, слишком тихое «пожалуйста». Но Голос должен был заметить. Он должен был заметить шевеление губ, потому что теперь я ничего не слышу. Абсолютно. Ни-че-го. Но зато все чувствую. Господи, почему же так холодно?!

***

Отбросив повязку одним рывком, Союз попятилась назад, ощупав что-то сзади, удерживающее ее от падения. Это что-то настолько твёрдое, что при ударе спина надломилась на две части, заставив колени пошатнуться и рухнуть на колючую землю. Пока Советский Союз приводила дыхание в норму, она огляделась. Вокруг зимний лес, чём-то похожий на огромный дворец, суровые деревья, как стражи, стоящие смирно, одетые в ледяные латы, которые им создал мороз. Все устлано блестящим снегом, словно ковром, он кажется пушистым и мягким, но на самом деле обжигает холодом. Как только вздохи стали тише и ровнее, Совет прислушалась как ветер недовольно воет, приносит новые снега и почувствовала секундное облегчение, заставившее ее закрыть глаза. Руки стали подхватывать ледяные порывы ветра, поднимать вверх, все выше и выше, пока Совет окончательно не сдалась и упала вперёд, в последний момент успев перевернуться на спину. Вздохнув настолько глубоко, насколько позволяют ноющее чувство в груди и спине, Союз старательно пыталась наблюдать хоть за чем угодно — на падающими на неё снежинками, на поднимающийся глубок пара, исходящий из ее рта, на полет птиц и движение облаков. Она понимала, что спать ей категорически запрещено. Если хоть на минутку закроет глаза — уже никогда их не откроет. Никто и никогда не сможет найти ее в этой глуши. Чтобы попытаться взбодриться, Советский Союз взяла в охапку снег и приложила его к пылающему лицу, слегка растирая, добиваясь легкого покалывания. Особое внимание она приложила к правому глазу, но не прошло и полминуты, как снег превратился в окрашенную коричнево-чёрную воду. Со стоном она вскинула руками и поморщилась от собственной жалости. «Боже, помоги мне дойти» От этого леса веяло спокойствием и умиротворением — уже давно позабытыми чувствами для державы. Зимний лес кажется живым, все шумит, трещит от мороза, а ощущается, что это старые деревья скрипят оттого, что устали стоять годами на одном месте. Из-за падающего снега, создается ощущение тумана, и кажется, что лес — это непроходимые далекие края, обитель темноты и чего-то таинственного. Лунный свет, пробивающийся сквозь снег создает яркое сверкание, и начинаешь верить, что по этой дорожке можно достать до самой луны. В одним момент наступила такая тишина, какой в жизни нам нигде не поймать. Слух обостряется и можно услышать самые глубинные звуки леса: где-то ухает филин, вдали скрипит снег, тихий шепот ветра среди деревьев, а где-то в небе гудит рёв мотора…? Со страшным отчаянием и животным страхом Совет вскочила на ноги и чуть снова не упала от раздавшегося совсем рядом взрыва. Она не понимала, зачем и куда направляется. Знала только, что нужно продолжать идти. Умиротворенный и верящий спокойствием дворец превратился в мрачный и пугающий замок. Стало настолько тошно и противно, что с каждым новым шагом в сознании набатом трубила тошнота и нечеловеческая усталость. Казалось, что Союз плутает в этом лабиринте уже бесконечное количество времени. Даже громкие выстрелы прекратились или раздавались вдалеке. Хотя в этих обстоятельствах Совет была даже рада их появлению, ибо смерть теперь не так сильно ее пугала, а точнее не пугала совсем. Сердце бешено сжалось внутри, когда выйдя из зарослей колючих деревьев она забрела до разгромленного населенного пункта. — Твою ж… — не успела прошептать коммунистка, как вдруг над головой пролетел очередной вражеский самолёт. Плутая по улочкам, кое-где оглядываясь и останавливаясь от каждого шороха Союз встретилось несколько разбитых и сгоревших зданий. Это — работа немецко-фашистской артиллерии. Самые тяжелые ее калибры были доставлены из Германии под Киев, с тем чтобы испепелить его и стереть с лица земли саму память о колыбели русской страны. Гитлеровцы, просматривая с наблюдательных пунктов украинские улицы и площади (о чем свидетельствовали объявления с фонарных столбов, приказывающие всем евреям села собраться на центральной площади), вели огонь по школам, госпиталям и просто по скоплениям людей. Блуждая по городку, Союз нашла единственное целое здание. И как не странно, это была именно церковь. Услышав над головой рёв моторов, Советский Союз не задумываясь ворвалась в здание и с блаженным спокойствием обнаружила его пустым. И все было в порядке, пока взрыв не раздался слишком близко, заставившая державу упасть на пол и удариться головой.

***

Когда боль от внезапного электрического удара прошла, стало неимоверно жарко. Тупая острая боль размыла картинку и теперь все затянулось чёрной пеленой. Стало теплее, но не настолько, чтобы получить от этого удовлетворение. Будь ее воля, она бы попросила горячего чая или зарылась в кровать, но ничего из этого ей не позволяли тяжелые армейские ремни, привязывающие ее к кровати. В прямом смысле. — Ее состояние не ухудшалось, но и не улучшалось тоже, — прозвучал голос, справа. Голоса зазвучали слишком быстро, неузнаваемо и хоть их обладатели пытались говорить тихо, с непривычки Совет могла бы перепутать шёпот с криком. — Лихорадка реагирует на антибиотики не так быстро, как мы надеялись, — ответил женский голос, — Если температура поднимется еще выше, появится риск судорог, а она устойчиво держится достаточно высокой, чтобы это вызывало тревогу. — Она привязана к кровати уже целую вечность, почему они продолжают держать ее? — зазвучал третий голос, — Разве она просыпалась? — Нет. Но если проснётся, она снова может брыкаться и швы разорвутся, — грустно пояснила девушка, слегка вытирая промокший лоб пациентки. Оглянувшись на Союз, Америка протянул отцу папку с документами. Когда гримаса удовольствия, быстро переделавшаяся в удивление США с глухим стуком упал на стул, стоящий в углу. — Вот так… Поправляйся, милая, — нашептывала Москва, — Врачи говорят, ей будет легче, если с ней разговаривать, — попробовала сменить тему та. — Они даже не уверены, что она нас вообще слышит, — в голосе Соединённых Штатов звучало не высокомерие — поражение. — Не страдай так, son, она все равно бы тебе ничего не сказала, — Москва, продолжающая гладить Совет по голове грустно улыбнулась, когда как Штаты лишь фыркнул и продолжил сверлить больничную койку, — Да не таращись ты так. Ей сильно досталось, осколок ребра едва не задел сердце. К счастью, оказалось, что можно просто наложить швы и забинтовать раны. Да, жутко выглядит, но когда перед тобой пациент с изначально сильным здоровьем, то, главное, это когда она поправится, а не если, — Москва нахмурилась, взглянув на собственные руки, с силой вцепившиеся в остриженные волосы пациентки, не заметив еле заметное подрагивание века. — Да, father. Я в курсе. Столица, как и Америка так и не посмотрели на Великобританию. Их глаза были прикованы к равномерно поднимающейся и опадающей груди русской. — To be honest, I don't fully understand why this bothers you (Честно говоря, я не до конца понимаю почему тебя это беспокоит), — равнодушно, но торопливо произнес Англия, — Everything was fine, you were collected until this… Russian fell on our heads. I would be glad if she did not show up at all. (Все было нормально, ты был собран пока нам на голову не свалилась эта… русская. Я был бы рад если бы она вообще не появлялась.) — Не волнуйтесь, вы нам тоже не нравитесь, но нам приходится вместе работать, — грубо отрезала Москва, — Мы, в отличие от вас, молчим. Так что и вы, потрудитесь описывать вашу неприязнь к нам в другом месте, — вернувшись и усевшись на стуле удобнее порекомендовала столица. — Как вы правильно расставляете приоритеты, miss, — ядовито протянул Империя. — Благодарю за комплимент. — А всё-таки наше кудахтанье, — вздохнул США, подняв голову вверх, — бесполезно. — Верно, son. Как говорится, это не первое мое чаепитие, — фыркнул Великобритания и оперся на зонтик-трость.  — Но я не хочу ее оставлять, пока не буду уверен, что она идет на поправку, — решил Америка, — Как только СССР очнется, я сразу займусь делами. — Какие такие дела, позволь узнать? — встрепенулась Москва, повернувшись в пол-оборота для встречи с американцем, но тяжко вздохнула, когда поняла, что ее проигнорировали.  — Чем больше времени пройдет, тем это будет труднее, — мягко произнес Британия. — Я представляю. Но я знаю, как мыслят подобные люди. Он не станет особенно забираться в подполье, он ведь считает, что все равно выиграл. Как ты сказал, father, это не первое мое чаепитие. Я найду его. Найду и покончу с этой проклятой войной. — Damn war? You? Не смеши меня, дорогой. Не ты ли больше всех заинтересован в этом? — Что? — серьезно настроилась Москва. — Father, — предупреждающе рыкнул Америка, — Not now. — хватит, — хрипло, почти шёпотом прохрипел голосок, заставивший всех троих вздрогнуть и обернуться на больничную койку.       Ее взгляд был расфокусирован, мысленно она все еще находилась во сне, но уловив суть вопроса, державе стало жутко интересно что же такого произошло в ее отсутствие. — Союз? — не веря в происходящее, медленно подимаясь со стула и подходя к кровати спросил США, глядя на посеревший глаз страны, пытающийся настроиться на нем, но проигрывающий схватку с самим собой. — Боже мой, — прошептала Москва, слегка приобнимая Совет, положив руку на грудь и голову, — Ты проснулась… — У меня чертовски болит голова, — вздохнула Советский Союз, — Постарайтесь хотя бы сейчас не собачиться, ладно? И развяжите меня в конце концов. Великобритания кивнул и потом сжал губы, словно хотел что-то сказать, но передумал. Он подтянул к себе стул и сел на место, где раньше сидел его сын. Штаты вздрогнул и уголком глаза покосился на отца, когда спустя время Москва разобралась с ремнями на кровати. Пребывая в густой пелене забытья, СССР то поднималась на поверхность, то вновь уходила в глубину, потеряв ощущение времени. Память выхватывала обрывки каких-то односторонних разговоров — и те слышались неразборчиво-приглушенно. Слушая бессмысленные беседы, уже не зная сколько их произошло, Союз не отрывала взгляда от лиц ее окружающих воплощений, пока в голове танцевали воспоминания в удушающем рое эмоций. Ей хотелось затолкнуть их куда-нибудь подальше и запереть. Они кружились по коридорам, напоминая густое черное облако — ни обойти, ни скрыться.

***

Когда СССР открыла глаза уже светало. Своеобразным будильником стала угнетающая, тревожная тишина. Голова стала чугунной и отказывалась подниматься с пола. Спустя огромное количество времени, когда страна отважилась поднять руку, она без удивления подтвердила свои догадки — голова размозжена, в районе макушки образовалась огромная рана, откуда продолжала вытекать кровь. Хоть пальцы слегка ощупывали место удара каждое движение вызывало приступ тошноты, а когда окровавленная ладонь оказалась перед лицом, вся липкая и грязная, Совет подавила рвотный рефлекс. А сердечный приступ стал совсем близок, когда Советский Союз вздёрнуло повернуть голову вправо. С рваным вздохом она поползла назад, ударившись спиной о стены сооружения и продолжала смотреть на мертвого фрица. Его руки все ещё лежали на винтовке, а продырявленная во лбу голова как будто назло была повернула в сторону коммунистки. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешную! — отдышалась русская, предприняв отчаянную попытку, — Что творю — не ведаю. Спаси рабу Божию, — шептала Совет, ползя обратно к трупу, — Если Я уйду, то Отец мой, Отец наш Небесный, пошлет Дух Святой, если не уйду, то не пошлет… А… Черт, — выругалась коммунистка, обнаружив орудие незаряженным, а карманы солдата пустыми. Со злости пихнув немца в бок, Совет развалилась на стене из-за навалившейся усталости. Взгляд сам собой поднялся выше и стал изучать внутренности церкви. Стены храма построены из песчаника, а крыша выстлана тонкими каменными плитами. Видно, что здание ни разу не перестраивали, сейчас оно выглядит так же, как и 10 веков назад. Запахи свечей улетучились, ничего сверхъестественного внутри не обитает. Словно находишься в гостях, где ты третий лишний. Храм пустует и причём давно. Внутри стены храма были покрыты фресками, которые не сохранились. Лики где-то стёрты, где-то виднелись трещины и только очень малое количестве икон можно было подробно рассмотреть и понять кто там написан. На расписном потолке СССР смогла разглядеть многих святых, в том числе и обрывок Николая Чудотворца. И вот удивительная вещь: изображение лика его безвозвратно стерлась. Да так основательно, что осталась лишь одна серебряная пластинка. — Верно все это вздор, какой-нибудь дефект, но мне все равно не спокойно… — прошептала Советский Союз, пока глаза ее не увидели портрет святого, лицо которого также было стерто. Портрет начисто лишен всякого пафоса среднестатистических парадных портретов. Человек сидит в незамысловатой позе, нет ни самолюбования, ни высокомерия, а в глазах светится ум… Скулы слегка напряжены, а пальцы, собранные в кулак, создавали ощущение, что тот вот-вот встанет со стола и решится бездумно стрелять в стену. — Опять ты… — нагло прошептала русская, глядя на тело молодого человека, очень сильно напоминавший ей кое-кого, — Почему именно здесь? Почему сейчас? А? Молчишь… Господи, я схожу с ума. А портрет молчал. Союз усмехнулась мысли, что рада не видеть глаза этого мужчины. Ведь если бы они были, они бы глядели так отрешённо, но в тоже время безумно и внушительно, так что Совет снова потеряет сознание. Без глаз лучше. Так спокойнее. — Ты же знаешь, я не любила просить тебя о чем то, — лёжа на стене, начала русская, — Да и вообще не знаю, почему эта церковь до сих пор стоит, но в данной ситуации согласись — я проигрываю, — усмехнулась СССР, прикрыв глаза, — Господь Всемогущий! На Тебя и волю Твою уповаю. Приключилась со мной, рабой грешной, беда. Дьявольские проявления не дают душе моей успокоиться. Благослови, Господи, не держать зла на недругов своих, и со смирением принимать все трудности. С честью и Твоей помощью находить выход из них. Зажги в душе моей свет, чтобы чернота, ее затмевающая, не возымела действия, — Совет скривилась от собственной жалости и произнесла: — Аминь. Но внезапный щелчок у уха, заставил ее открыть глаза. И сильным было удивление державы, когда она увидела стоящего рядом с собой нациста, который так и замер в дверях от страха и неожиданности, непрерывно глядя на «Красного Дьявола». Целую вечность они смотрели друг на друга, не смея моргнуть, вздохнуть или отвести взгляд. А время бежит так стремительно. Кажется, что стоит только зажмуриться, чтобы потом снова открыть глаза и увидеть уже совершенно другой мир. Это до жути пугало. Это и отравляло ее, и придавало душевных сил. Сделав шаг вперёд, немец заметил насколько сильно сжалась русская. А но и понятно: У Совет шумело в ушах так, что она не могла сказать ни слова. Дыхание перехватило, и она подрагивая и отвернувшись, прислонилась к стене. Ещё через минуту закрыла глаза и, считая, очевидно, что у неё наконец-то поехала крыша. Когда фриц сел рядом, ее будто ударило током. Заносчивое покалывание прокатилось от кончиков пальцев ног и до макушки. Ее трясло. Держава стеклянными глазами смотрела в лицо что-то говорящего немца и не понимала ни слова, пытаясь выровнять дыхание. И только нагрянувший внезапно взрыв, смог вывести страну из полудремы.

***

— Союз? — встревожено спросил Соединённые Штаты, — Все хорошо? Ты меня услышала? — Я в порядке, — соврала Советский Союз, — И, понятное дело, я тебя слышу. — Язвишь? Значит скоро поправишься. — Конечно. Торчу здесь уже 2-ую неделю и что толку? Все равно же не дадите мне встать. — Ещё рано. Ты не… — 37, — вздохнула СССР, откидываясь на подушку и закрывая глаза. — Что? — Я услышала эту фразу 37-й раз. За одну неделю, — честно ответила Союз, — «Ещё рано»… а когда не рано? — Когда перестанешь капризничать, я подумаю когда будет «не рано», — пробурчал американец, отводя глаза, — Тебе все равно незачем торопиться. — Вот бы поскорее встать с кровати, надавать вам всем по шапке и… — И снова лечь в постель, — добавил Америка, раздраженно фыркая. — Это еще почему? — Тебя отстранили от дел. — Что? — воскликнула Союз, вскакивая на подушке и скривившись от острой боли в груди. — Эй-эй! Ложись немедленно! — заволновался держава. — Что значит отстранили?! — не унималась коммунистка. — Долго объяснять. Ложись. — О, я не тороплюсь, — парировала Совет. США возвёл глаза к небу и устало вздохнул. — Я жду, — надавила Союз. — Ты отсутствуешь в партии больше 2-ух месяцев. Так? — медленно начал объяснять американец. — Так. — И твой руководитель… Сталин, — Совет тяжело вздохнула, понимая к чему идёт разговор, — узнал о твоём пленении и взял командование на себя. — Народный комиссар обороны СССР… — прошептала русская. — Да, — прискорбно закончил Штаты, — Он не искал тебя. — Как будто вы искали, — иронично предположила коммунистка, отворачиваясь от Соединённых Штатов. — Я искал. — Нет, не искал, — почти слышимо заявила СССР: — Если бы искал, давно бы нашёл, — Америка склонил голову вниз, — Ни за что не поверю, что ты, существо видящее каждый уголок мира, не смог отыскать воплощение самой большой страны в мире. — Я не мог тебя спасти, — проговорил Штаты. — Тогда откуда, скажи мне на милость, взялась Германия? — Германия? — не понял капиталист. — Разве не ты ее прислал? — Нет… — Врешь? — недоверчиво уточнила Совет. — Нет! — вскинув руки заявил США. Советский Союз прикрыла глаза и упала на подушку. Лицо ее скривилось в нечитаемой гримасе, выражающее и обиду, и боль, и смирение, и спокойствие. — Зато честно, — подытожила Союз. — Союз… — Я не хочу об этом говорить. Пока Советский Союз думает, параллельно она старается спрятать свои чувства, но тремор уже в который раз выдаёт ее с головой. Это естественно: никто не может прятать так много внутри без того, чтобы окружающие ничего не заметили. — О чем думаешь? — Ни о чем, — протянула Советский Союз, пересчитавшая каждую трещинку в потолке. — Ты должна поесть, — внезапно выставил условие Штаты, — Мне доложили, что ты так и не прикоснулась ни к одному завтраку, ужину и едва съедаешь половину обеда. А как ты уже заметила, ты находишься здесь уже больше 2-ух недель. Так что… — Я не хочу, — коротко кивнула Совет. — Ну что за капризы? Если будешь голодать, никогда на ноги не встанешь! — Я не могу, — басом отрезала Совет, — Что смотришь? Ты правильно услышал. Я. Не могу. Есть. Ясно? Не понимаю, как можно думать о еде когда враг на носу. — Не будь такой пессимистичной, — посоветовал США, — Все не так уж и плохо. А чтобы раны затянулись организму нужна энергия, а энер… — Да хватит лезть ко мне со своей заботой! — не выдержала коммунистка, — Избавь меня от этих страданий. Не делай вид, будто не замечаешь. — Не замечаю чего? Твоей злости? — вспылил американец, вглядываясь в малахит напротив, — Ну хорошо, почему же ты злишься? — Где мои дети? — на грани истерики спросила Совет. Соединённые Штаты предположил промолчать, — Почему ты молчишь? Все то ты знаешь. И даже не переубеждай меня в этом. — Не буду, — смирился США, — Но всё-таки спрошу — есть причины, почему ты решила сражаться с этим психом, зная что проиграешь? — спросил Америка, пристально глядя на внезапно занервничавшую СССР. — Ты бы на это все равно не согласился, а я не подумала, что все обернётся именно так, — ответила та, и ее глаза на мгновение скользнули обратно к потолку. И к удивлению полосатого, Союз безрадостно усмехнулась: — Но боюсь, я оказалась неправа. И похоже, я в этой игре намного дольше, чем хотела быть. Оба вздрогнули, и Америка на миг судорожно стиснул руку Советского Союза, поглаживая большим пальцем. — Я знал, — негромко произнес он. Коммунистка вдруг засмеялась, ударяясь макушкой о стенку. — Боже, какая гадость, — прошептала она, расслабляя свою ладонь и словно масло выскальзывая из стальной хватки Штатов. — Ты бы сама мне ничего не сказала, — необдуманно резко ответил Соединённые Штаты и сразу решил, что виной этому шок и стресс минувших дней. — Это так мерзко — делать виноватой меня. Слишком, даже для тебя, — разгневалась русская. — Что произошло? — поинтересовался Америка. — Тебя это никоим образом не касается, — быстро заявила СССР. Возможно слишком быстро, — Тебе нет нужды знать, — слегка мягче ответила держава, — Ещё слишком рано. Я не готова к этому разговору. — «Ещё рано»? Ты головой ударилась? — возмутился американец, — И когда же наступит это «не рано»? — надавил он. — Когда этот разговор станет уместен и соответствующе удобен.       Наградив Америку сердитым взглядом, она не смогла справиться с грузом и отвернулась. Русская легла на бок, стараясь свернуться в максимально маленький тугой комочек; он оказался такой крошечным под тонкими больничными одеялами. — Ты же мог освободить меня, — наконец прошептала коммунистка, — Но вместо этого отправил бедную Германию на заведомо опасное дело... Ладно, кого я обманываю, я ожидала такой исход... Но я надеялась! Тщетно надеялась, что именно ты меня спасёшь из того ада. Ты знал. Ты все знал, а я… США сидел в палате. Молча. Совет не оборачивалась. — Прости меня, — наконец шепчет США, слегка поглаживая место клейма, — Теперь я здесь, чтобы позаботиться о тебе, Союз. Я беспокоюсь за тебя. И… — Оставь это, — слышится надломленный голос СССР, — Я не хочу тебя видеть. Хочешь быть полезным — приведи детей. А потом уходи. Соединённые Штаты зажал простынь с такой силой, что нити стали лопаться от такого напора. Смирившись с поражением, он быстро встал и направился к двери, сгорая от желания оставить последнее слово за ним. По всей комнате раздался взвизг отрицания и горечи. Но может это услышала только лежачая Союз. Она буквально слышала, как шестеренки внутри американской головы бьются друг об друга, сгорая от трения. Стало душно. Тяжело. Несправедливо. — Это была сделка? — спросила коммунистка уже выходящего капиталиста, все ещё не поворачивая на него голову, — В 20-е годы. Сначала план Дауэса*, а потом, до того, как Гитлер пришел к власти, когда уже стало понятно, что появилась эта партия, ты дал один миллион долларов. А Великобритания один миллиард фунтов. На эти средства строились пушки, танки, самолеты, убившие миллионы человек… С началом Второй Мировой поток ты не переставал ему помогать. Финансы, военные технологии… И никто из вас двоих мне не сказал об этом. А сами говорили, что играть нужно честно. — Никакой самолет не может взлететь без антидетонаторской добавки в топливо, чтобы не взорвался. Эту добавку производим только мы, — объяснился Америка. Союз села на кровать, о чем провозгласили лязгаете пружин. И холодный, болотно-зелёный оттенок яркой звездой ослепил США своей злобой и обидой. — И ты знал о том, что готовится мое похищение, так? — США предпочёл молчать, — Вот оно что... Двое против одного… Ты… ты думал только о деньгах… А взамен Рейх пообещал не убивать меня. — Зачем спрашивать, если знаешь ответ? — риторически спросил Америка. — Я поверила тебе. Понадобилась секунда, на осмысление услышанного. Прошла секунда, прежде чем подушка полетела в физиономию сверхдержавы. — Подлец! — крикнула СССР, сотрясаясь не только от боли, — Интриган! Как ты мог так поступить?! Как ты только до этого дошёл?! — Я сделал все возможное, чтобы ты, дура, осталась жива! — Да плевал ты хотел на мою жизнь! Ты помогал нашему врагу, идиот! — закричала Совет, прежде чем понять, что весь ее план по содержанию эмоции потерпел крах, — Это предательство, Америка! Предатель! Вот ты кто! Отбросив все предосторожности в ход пошла вторая подушка, пришедшая точно в сердце. Америка стоял как вкопанный, переводя взгляд то на подушку, то на сидящую державу, пока та не выплюнула последние слова в их разговоре и, соответственно, поставила точку. — Пошёл вон. Уходи.

Дышать тяжело.

Окна в палате плотно закрыты, шторы задернуты, и комната утопает в предгрозовых сумерках. Где-то во внешнем мире, где суета слизывает с тротуаров случайных прохожих и затягивает в свой водоворот зевак, вот-вот разразится гроза. А Союз снилась обожжённая земля. Краем сознания она помнила, что это всего лишь сон, что после тревожного разговора с Соединенными Штатами она грохнулась на собственную постель, сдерживая горло от отчаянного крика, но дымом и гарью пахло так отчётливо, что она испугалась, что отравится, задохнётся, не приходя в себя, и останется здесь навсегда, никогда не прорвётся и навечно застрянет здесь. Вокруг устилалась знакомая картина: церковь, которая находится в мёртвом обгорелом городе с мёртвой тишиной внутри, и предчувствие надвигающегося ужаса, с парочкой громких выстрелов и криков впридачу, заставило Совет вскрикнуть и заставить онемевшую кожу двигаться, бежать в выбранную наугад сторону. — Ruhig! Stille! Alles wird gut, hörst du? (Тихо! Тише! Все будет хорошо, слышишь?) — шёпотом закричал фриц, все ещё сидевший рядом. Но русская упрямо не отвечала и пыталась не обращать на того внимание. Она мычала, извивалась, отползала в ближайший тупик, но ловкие руки немца находили ее то тут, то там, заставляя обратить на себя внимание. — Да прекрати же, stur (упрямая)! — вскрикнул нацист. Коммунистка тут же замерла, не поверив в услышанное, — Na endlich (Ну наконец-то). Йа, плохо говорить по русски, verstehst du (понимаешь)? — Совет кивнула, — Я не хочу убить тебя, ясно? Я спасти хочу. Я помогу, — уверял фриц. — Lass mich los (отпусти меня), — попросила СССР, хриплым надломленным голосом, но и этого хватило, чтобы нацист отпрянул от неё словно, как от огня. Снаряд взорвался прямо у двери и герои подпрыгнули на месте. Только Совет, сама того не понимая, собралась закричать, как дальновидный фриц приложил ладонь к ее рту и прижал к себе. — Тише, тише. Все нормально. Это твои, твои. Я… я, — запаниковал немец, оглядываясь по сторонам, — Тише ты! Успокойся. Вот, возьми, — быстро выкинул юноша, трясущимися руками отдавая немецкий револьвер, при виде которого коммунистку тотчас бросило в дрожь. — Наган? — наивно шепнула русская. — Вот, держи. А я… я скоро вернусь. Только жди. Ждите! И как только слова были произнесены, юноша упорхнул вниз по лестнице и пошёл навстречу взрывам и крикам. Союз держала чёрный Наган в руках, в силах смотреть только на него. Сердце отчитывало предсмертные толчки, набатом крича и твердя, что вот он: шанс. Теперь цель была совсем рядом, и ее дыхание изменилось, стало ровнее и глубже. Она вошла в состояние, которое сама называла «боевым спокойствием». Оно помогало ей совершать разумные, но в тоже время поспешные действия, когда вокруг взрывались бомбы и свистели над головой пули. Единственное, что сейчас имело значение — это задача, которую предстоит решить. Совет уже решилась и осторожно скользила ко входу в церковь, когда оттуда внезапно человеческие тени с винтовками на плечах. Сделала несколько шагов, остановилась, присмотрелась. Советский Союз про себя выругалась, но в его голове быстро возник план. Она прижалась спиной к стенке сооружения, пережидая, пока руки не перестанут дрожать от нахлынувшего стресса. Прислушалась, но услышала лишь собственное биение сердца. Союз дала себе время на усмирение нервов: бушующий в венах адреналин приносил спокойствие, мир вокруг сделался кристально ясным. Когда зрение наконец акклиматизировалось, она услышала чьи-то голоса, эхом отражающиеся от стен каменного лабиринта. Плохо. Очень плохо. По грубому подсчету, шесть против одной, и судя по звуку, все — прямо за стеной. Союз выровняла дыхание, сжала в руках оружие и сделав глубокий вдох, она шагнула из своего укрытия, выставив перед собой пистолет. Прошло несколько секунд, прежде чем коммуниста поняла, что выстрелы уже не понадобятся. — Сою… Александра Ивановна! Саша стояла как вкопанная, пытаясь все осознать и успокоиться. — Боже мой. Ты жива! Живая! — Не подходи! — крикнула генеральша, смотря на побелевшие человеческие руки, держащие револьвер, который готов вот-вот упасть из дрожащих рук. — Что? — не поняла, капитан, — Что значит «не…» — Оленька… — прошептала коммунистка, сутулясь и надломов локти, — Прости… прости меня. Я… Правая нога — чёртова правая нога! — вдруг подломилась, и русская рухнула на колено, немедленно проваливаясь на несколько дюймов в тягучую и зыбкую массу под собой, подразумевающее из себя твёрдый кирпичный пол. Лихорадочно пытаясь освободиться из цепких рук, подхвативших ее, она повторяла себе, что все кончено, что это никакой не подвал, но, охваченная жутким страхом, она уже забывала о мире, в который можно вернуться, о доме в котором ее ждут, о том, кто она такая.

***

Она проснулась со вскриком, ее трясло крупной дрожью. Она вздыхает, рухнув на кровать, сжимается в комок и раздосадовано мычит, обхватив руками живот, чтобы сдержать неприятные чувства. Совет может избавиться от них, если бы захотела — стреляя в стену или крича в подушку. Она ютится в позе эмбриона на матрасе, на скрипящих под ее весом пружинах, раздражённая от боли, поставленная в тупик тем, что творится в ее голове — там моток за мотком путаются черные и голубые шерстяные нити, точки красного света, светящие прямо в глаза маленькой Саше, находящейся в мозгу. Собственное сознание затягивает вглубь, в места, куда она никогда не пожелала бы вернуться, в худший человеческий ад, с которым можно столкнуться в жизни. Ее спина разрывается от боли. Руки и ноги ноют, просят о помощи, а потому, СССР позволяет ладоням пробежаться по бинтам, ощупывая каждый сантиметр своего тела, пробегая каждую ранку, каждую вмятину, и особое внимание уделяя правому глазу. Задержав обе руки в том месте чуть дольше, чем необходимо, она закрыла второй глаз. Она хотела бы уснуть, но знает, что не может. Прошлое ударяется о стенки разума, воспроизводя звуковые сигналы и визуальные картинки, от которых Союз сходит с ума. Тёмный, холодный, сырой подвал мелькает под глазами, неожиданно сменяясь огромным городом. От преждего тихого, спокойного места не осталось и следа. Оглянувшись, наткнешься на главной танк, наставивший на тебя мушку, на солдата, не потерявшего шанс убить тебя, на снайпера, сидящего в засаде. А вокруг взрывы, удары, крики. А в центре всего этого СССР. И страшнее всего то, что сделав неверный шаг и — бум! — Союз Советских Социалистических Республик превращается в пепел вместе с миллионами людей, вместе со всем ее миром. Рука, обнимающая тело державы, сжимается все сильнее, начиная саднить, надеясь, что эта боль заглушит старую, что все прекратится и можно будет спокойно вздохнуть. Выстрел. Второй. Третий. Еще один выстрел, и кулак нервно ударяет в стену; жесткая штукатурка жалит плоть, сосредотачивая тревогу в одной точке и заставляя гореть содранную кожу. Она снова обхватывает свой живот, на этот раз сильнее. Страх опять проникает в ее жилы: как она может быть уверена, что этот безумец не вернется, чтобы закончить начатое? Если она и смогла уйти с перебинтованной головой и несколькими царапинами, это еще не значит, что она чудом спаслась. Когда-то она перестала верить в Бога. Союз знает, что там уже ничего не будет, чтобы спасти ее. Она глотает кислоту, скопившуюся во рту. Скрип пружин в противовес ее молчанию. Сейчас Совет предпочла бы быть мертвой. Это было бы проще, чем выдерживать тяжкий, удушливый покров пустоты, две недели полной и вынужденной изоляции. Ничего не изменилось. Пытки стали только сильнее и больнее. СССР молчит. Тишина застала ее врасплох, как смерть, которая должна была нагрянуть не скоро. У неё шок, обычный шок, это пройдет. Союз сказала, что все хорошо. Значит так оно и есть. Все хорошо. Но сил не хватает даже на то, чтобы услышать собственный голос. Она кричит, и звук впитывается в стену, крик ослабевает и сливается с белой штукатуркой. Она чувствует, как что-то колет ее глаза — больно. Она смотрит искоса: красные точки лазерных прицелов, синие нитки и черные потоки — вода и бомба. Она снова открывает глаза и не может дышать. Еще больше кислоты скользит в ее горло. Но открыв глаза, она увидела, что сидит на полу напротив зеркала. Совет увидела самое жалкое, самое безнадежное и самое слабое существо в мире. Про таких обычно говорят: «Не доживет и до утра». СССР казалась мертвой.   Если бы не раскрытый глаз и положение тела, можно было подумать, что Союз спит. Умиротворённая, спокойная, безмятежная — Слишком! — грудь еле заметно колыхалась от дыхания, а руки были такими холодными, что лёд показался бы кипятком. Бледная кожа мертвеца, острые словно бритва выпирающие кости и скулы, залёгшие мешки под глазами… Шум отпираемого замка позволяет ее легким перезагрузиться, чтобы получить глоток воздуха и выплюнуть боль. Хриплый голос напуганного до смерти Ленинграда доносится до ее ушей, как пронзающая стрела, как назло попавшая точно в сердце — Совет до сих пор не может понять. — Союз? Когда Северная Столица подошел ближе, он вздрогнул. Петроград сглотнул и подавил дрожь: взгляд, который обычно блестел живостью и светом, сейчас потух — изумрудный глаз потускнел и стал безжизненным. Может, коммунистка и не хочет понимать. Ее голос ничем не отличается от тысячи голосов, которые она слышит сейчас. Рассеянные крики всегда присутствуют в ее сознании. Союз медленно кидает взгляд на друга, оценивает его состояние, а после поворачивается на стену — смотрит туда, куда нанесла удар. Там крошечная капля крови, которая скользит вдоль рельефа стены, медленно засыхая. Союз молчит — это значит «да?» — насилуя свои голосовые связки в попытке вернуть хоть проблески голоса. Советский Союз чувствует взгляд на себе, практически слышит, как колесики ее мозга быстро вертятся, разрабатывая гипотезу, которая спасет от этой неловкой тишины, когда Ленинград подходит ближе, Союз чувствует, что ее мышцы застывают. Прикосновение Петра к плечу заставляет ее голос наконец вырваться из груди, но не тем способом, которым она хотела. Совет почувствовала как выкрикнула самое громкое «нет» из всех, что когда-либо вылетали из ее рта, и сжимает вокруг себя руки, чтобы запихнуть эмоции подальше. Рот снова закрыт, она заткнула его своими руками, невинно и стыдливо глядя на застывшего Санкт-Петербурга, сидевшего на коленях пред ней. Но то, что Ленинград в тишине покидает комнату, почти разбивает ей сердце, но Советский Союз ничего не может сделать. На ее плечах тяжесть мира, и она эгоистично не хочет взваливать на себя проблемы Петербурга. Она заглатывает воздух какими-то слишком большими порциями, и это царапает горло. Капля крови на штукатурке все-таки сдалась. «Какая досада» Она закрывает глаза, ядовито улыбаясь, превращая хихиканье в истеричный смех, а после и в плачь. Под веками вновь показалась Война. Она пристально смотрит на русскую влажными, блестящими глазами. И однако ж, у Войны все же женское лицо. Совет склоняет ухо и ждет. Ждет очередного выстрела, надеясь, что это будет последним звуком в ее жизни. Но он не звучит. СССР открывает глаза в тот момент, когда что-то теплое падает на ее тело — одеяло. Шок. Это пройдет. — Укутайся в него. Ты продрогла до костей. А очередная лихорадка нам обоим не нужна. Скрип пола заполняет ее уши, но на сей раз он звучит совершенно иначе. Ленинград снова садится рядом на коленях, дотрагиваясь своими коленями, до ее. Но одеяло защищает их от контакта. Союз просто смотрит. Совет не знает, следует ли отодвинуться или подождать, пока Петербург сам что-то скажет, или что-то сделает, или уйдет. СССР смотрит на собственное отражение в зеркале: она не может в данный момент спокойно смотреть в глаза друга. Советский Союз даже не смотря на Санкт-Петербурга, видит его, она угадывает его движения благодаря скрипу пола — сейчас он наклоняется, опираясь на руки, а теперь громко вдыхает, а вот уже снова выпрямляется: может быть, смотрит на нее. — Ты в порядке? — спрашивает Ленинград. СССР кивнула. — Не говори ерунды! — шипит Санкт-Петербург, сдерживая гнев, направленный на Александру, пока та сосредотачивается на его голосе, — Ты не в порядке. Если бы ты была в порядке, то взяла бы себя в руки и потопала бы работать и воевать под ошарашенные взгляды Иосифа и Коалиции, слушая мое ворчание на тему того, что не бережёшь себя. Ты всегда так делаешь, но не сейчас. Ты не в порядке. Союз движется так медленно, что Ленинград не воспринимает ее движение — она продолжает смотреть на себя: убитая, измученная, уставшая. В комнате достаточно света, чтобы увидеть каждую морщину, появившуюся из-за прожитых дней. Она сжимает одеяло так крепко, что белеют костяшки пальцев. Пока Петроград оборачивается, чтобы посмотреть на скрипнувшую дверь, Советский Союз успевает прожить как минимум десять лет боли и усталости. — Почему тогда ты спрашиваешь меня об этом? В ее голосе различима нотка сарказма, что немного радует Северную Столицу. По крайней мере, хоть что-то еще осталось неизменным. — Это моя вина. И вот теперь СССР поднимает глаза на эти слова, а металлический лязг, пронизывающий комнату, теперь появился не из-за скрипа пола. Хотя это не имеет значения не для кого из них. Ленинград мрачно осунулся и замкнулся в себе, а Советский Союз оглядывала друга с головы до пят. Страх теперь не проблема: одеяло сейчас становиться главным средством защиты от всего. — Ленинград, это не… — Ну, частично виноват твой идиотизм, в этом нет абсолютно никаких сомнений. Но в целом — моя вина, что ты находишься в этом состоянии. Я не герой. Я не защитил тебя, как должен был, а ты опиралась на надежду, которую, очевидно, я внушил тебе. После этих слов Ленинград обернулся навстречу Совет, но ещё на полпути осекся, как только увидел огромный, полный свежих бусинок слез глаз, устремлённый прямо на него. Пристальный взгляд переполнен чувствами. Их слишком много, чтобы они могли вылиться в слова. — Перестань, — требует Совет, — Меня тошнит. А ты не помогаешь. Ленинград еле заметно усмехнулся грубому замечанию, осознавая, что старая Союз ещё жива. — Перестань думать за других, ради Бога. — Не говори чепухи, я знаю, что у тебя есть голова, чтобы думать. — Тогда перестань говорить чушь. Ты меня раздражаешь. Они одновременно иронично фыркают. Ленинград посмотрел на неё — особенно на глаз — и улыбнулся. — Это одеяло бесполезно, не так ли? — Да. И снова тишина. — Боль пройдёт… — шепчет Совет, — Порою мне кажется, что боль — единственное чувство, на которое я способна. Режущая, колющая, ноющая… она всегда разная. — Ты разочарована. В нас. Союз мычит, вздыхает, опираясь головой о плечо Северной Столицы, чтобы обрести опору. Она не думает, что сможет терпеть дольше. Она не может слушать подобные слова от Санкт-Петербурга, который всегда уверен в себе. От Петербурга, который всегда во всем прав. — Нет. — Я не сберёг тебя. Я не смог. — Ты не виноват. — Ты могла погибнуть, и я… Саша больше не выдерживает. Она не хочет слышать ни слова, ее голова уже давно перестала работать как положено. Она выпрямляет спину как может и обхватывает лицо друга. — Но я не мертва, — шепчет она, — Это просто шок, — говорит она, мягко прижимаясь лбом о лоб, — На этот раз даже одеяло поможет. — Уверена? — Нет… — рассмеялась Совет, чувствуя как Санкт-Петербург победоносно улыбнулся, радуясь маленькой победой. — Петербург. — Чего тебе? — Помоги мне встать.