Записки моей Родины-Матушки

Он идёт прямо к ней и останавливается, когда изумрудная стрела вонзается в самое сердце. Их тела соприкасаются медленно, постепенно. Сначала ладони, потом предплечья, плечи… Она чувствует, как грудь сына поднимается с каждым вдохом рвано, не веря, питая надежду, что все это — не сон. Россия медленно наклоняется, сгибая плечи, пока его лоб не встречается со лбом СССР. Связь между ними оживает и гудит, и они оба вздыхают; общий выдох. Они долго стоят так, закрыв глаза и прижавшись лбами друг к другу. Тишина говорит больше, чем любые слова. Кажется, что «я скучал по тебе» и «я люблю тебя» слились в одно сильное чувство. Союз прижимает ледяные пальцы к его щеке и выдавливает из себя подобие улыбки. Россия все равно не видит из-за закрытых глаз, но почувствует. Обязательно почувствует. Именно он тот, кто выпрямляется первым; он, в отличии от своей матери, никогда не был откровенен, когда речь шла о чувствах. И Совет по-хорошему ему завидовала. Возможно именно поэтому ей так трудно улыбаться. Впрочем, им и не нужно волноваться, когда обоих захлёстывает чувство облегчения из-за того, что наконец-то видят друг друга. На его губах появляется лёгкая улыбка, которую Союз слишком хорошо знает. Она знает её значение… Советский Союз вырвалась из капкана мыслей из-за удара бумаги по столу. Но ей было настолько тоскливо и тяжело, что сил не хватало даже на то, чтобы вздрогнуть. Чувствуя, что внутри разгорается необоснованная ярость из-за беспомощности перед судьбой, Совет тихо выдохнула, призывая материнское сердце к спокойствию. Никто не заметил каким образом коммунистка вошла сюда. Никто и не заметил, как русская впала в другую реальность, как дыхание стало размеренным и слишком тихим, как рука перестала дрожать. Оглядевшись, справа от себя она увидела вождя, курящего свою драгоценную трубку, который, словно за толстой ширмой, общался с вошедшими главнокомандующими. Слух напрочь отказывался улавливать хоть что-то и восстанавливался после неожиданного хлопка, но в то же время он предельно ясно доложил, что за окном льёт апрельский дождь. Вода царапает стекло, разбивается ещё до того, как встретится с поверхностью земли, а хмурые тучи упрямо нависли над городом, приглушая вой сирен. Пока Сталин, Жуков и Конев приветствиями, Совет не стала включать мозги, а выделила себе ещё несколько секунд спокойствия перед разговором, явно не сулящим ничего хорошего. — Мм… — промычала Советский Союз вместо приветствия, подперев подбородок и увидев интересную бумагу, касающуюся непосредственно Василия Иосифовича. Естественно без разрешения его отца. Проверив, что на неё все ещё никто не обращает внимания, она пододвинула дело к себе и начала читать: «Наряду с положительными качествами полковник В. И. Сталин (Джугашвили) имеет ряд больших недостатков. По характеру горяч и вспыльчив, допускает несдержанность, имели место случаи рукоприкладства к подчиненным. Избил начальника особого отдела полка майора Горбатко, на глазах у подчиненных, также имело место попытка рукоприкладства по отношению к начальнику особого отдела дивизии подполковнику Лубенцову. Все эти перечисленные недостатки в значительное мере снижают его авторитет как командира полка»… — Товарищ Романова, о чем вы думаете? — усмехнулся Жуков. — О чем Абакумов только думал? — вздохнула Союз. — Что? — встрепенулся Сталин, поперхнувшись дымом и отвернувшись от окна, посмотрел на оставленное без присмотра место, откуда вероломным способом исчезают бумаги. — Дурак, — прокомментировала коммунистка, — Да и Васька твой тоже молодец, — Совет двигала дело одним пальцем, редко поглядывая на смертоносный взгляд вождя, нацеленный точно на неё, — А что до вас, Георгий Константинович, Иван Степанович, не волнуйтесь насчёт деталей. Неужели товарищ Сталин не просил говорить по делу? — Виноваты, Товарищ Советский Союз, — извинился Конев. — Операция 2-й ударной, 52-й, 59-й и 54-й армий оказала заметную поддержку защитникам Ленинграда, которые могли не выдержать нового штурма, оттянула на себя более 15-ти дивизий противника (в том числе 6 дивизий и одна бригада, переброшенные из Западной Европы), позволила советским войскам под Ленинградом захватить инициативу, — начал Жуков, — При этом следует отметить, что немецкое командование не планировало на начало 1942 года какие-либо действия по штурму Ленинграда. В этом смысле более объективной представляется версия о том, что советское наступление сорвало планируемое на весну — лето повторное наступление немецких войск на г.Тихвин с целью их соединения с финскими войсками. По-видимому, это стало единственным оперативным достижением советских войск. — Иван Степаныч, а вы что думаете? — крутя карандаш в руках, спросила страна. — С точки зрения достижения целей, которые советское командование наметило для операции, она окончилась провалом на всех направлениях, — нервничая, ответил полководец, — Территориальные приобретения свелись к нескольким плацдармам на Волхове и небольшом вклинении в районе Погостья. Не были выполнены ни минимальная задача в виде разгрома группировки немецких войск на Волхове, ни деблокада Ленинграда, ни тем более глобальная задача в виде разгрома Группы армии «Север» и выхода на фронт у Луги. — … спасибо, — кивнула Союз, оглядываясь на карту Ленинграда. Но когда пауза продлилась намного дольше, чем должна была, она разочарованно осмотрела всех и недоуменно вскинула бровью: — И это все? Командующие посмотрели друг на друга, оба не понимая, в чем они вновь провинились. — Не хотите разъяснить почему мы допустили провала Любанской операции? — угрюмо спросил Иосиф. — А, о, что ж, причины следующие: — собрав бумаги на столе, прокашлялся Георгий, — Ошибочная оценка ситуации на советско-германском фронте в целом, реорганизация Волховского фронта, неподготовленность как командования и личного состава, так и экономики страны к операции, слишком сжатые сроки, отсутствие согласованности фронтов, крупные недочёты в управлении войсками, отсутствие внимания к подготовке и контрдействия противника и отсутствие надлежащей дорожной сети… Теперь переглядываться принялись вождь и держава. На глазах у Конева и Жукова у них состоялся бессловесный разговор, во время которого даже на улице сверкнули молнии в аккомпанемент грома. А закончился разговор общим отводом глаз куда-то в стену или потолок и громогласным фырканьем. СССР вздохнула, встала и зашагала к карте на другом конце стола, откуда командующие вещали свой доклад. — «Когда 2-я ударная армия гибла в волховских болотах, мы видели, что это результат просчета и Верховного Главнокомандования». В своём отчете, так удачно оказавшемся у меня, поведал маршал авиации Силантьев А. П. (проверенный и уважаемый человек, между прочим), — вздохнула Союз, сев на стол перед вставшими по стойке «смирно» командующим, скрестив руки на груди, — Полгода мы висим над этой армией и потеряли там много боевых товарищей. Гибель армии — величайшая трагедия тысяч солдат и офицеров, всю вину за которую потом свалили на изменника генерала Власова. Нелепо оправдывать предателя, но истина в том, что армия ему досталась уже в катастрофическом состоянии, — шипела Совет, — Это, кстати говоря, тоже наша вина, Иосиф Виссарионович, — оборачиваясь сказала коммунистка и, получив смирительный кивок Иосифа, вздохнула и медленно встала, обходя стол с другой стороны, чтобы сгорбиться над картой на столе, — Давайте продолжим… Итак, зимой войска под Москвой перешли в контрнаступление и немецкая 9-я армия отходила от Калинина к Ржеву, — плавая пальцем по карте, начала Союз, — Через Ржев проходит железная дорога, идущая из Москвы на Великие Луки. Пока немцы удерживают Ржев, мы не можем использовать эту трассу для снабжения наших войск, которые угрожают тылу Группы армии «Центр» в Смоленске. Если бы удалось выбить немцев из Ржева, то появилась бы возможность атаковать фланг и тыл врага на Московском направлении. В свою очередь части Вермахта во Ржеве снабжаются по железнодорожной ветке, идущая от Вязьмы до Сычевки. Захват Сычевки неизбежно приведёт к кризису снабжения и потере немцами Ржева. Через несколько дней, отступившая от Ржева соединение Красной армии составили Калининский фронт. А насколько мне известно его командующим назначены вы, генерал-полковник Конев? — Так точно, — покраснел Иван. Союз, сдерживая вздрогнувший мускул на лице, повернулась в сторону Георгия Константиновича, пытающийся спрятать свои глаза от настойчивой державы. — Неплохо, Георгий Константиныч*, — прошептала русская, — Директива, которая будет послана вам в часть, будет таковой: перехватив железную дорогу Гжатск — Смоленск западнее Вязьмы, лишить противника основных коммуникаций. На встречу Калинискому фронту наступать будет Западный фронт Жукова, — обменявшись кивками, Союз вновь склонилась над картой на столе, — И если вы справитесь со своими задачами, то группа армии «Центр» окажется в гигантском котле! — воскликнула Союз, положив ладонь на карту, — Перехват дорог возлагается на 39-ую армию. Какова ее средняя численность? — Девять с половиной тысяч человек, — втянулся Иосиф, подошедший ближе, — Гжев — цель вспомогательная. Штурмовать его будет армия со средней численностью в пять с половиной тыс, вместо штатных одиннадцати, — констатировал факт тот. — Что ж… — вздохнула русская, — я вам доверяю, — заключила коммунистка, оглядывая находящихся в кабинете людей, — Только единственное: не знаю как вы, а я хочу сохранить собственную независимость. Я готова пойти на все, в пределах разумного в данной ситуации, а потому настоятельно прошу: не торопитесь с выводами, продумывайте каждый шаг и советуйтесь с нами. Нам повезло, погода на нашей стороне и помогает. Только благодаря зиме мы отстояли натиск. Враг находится все ещё неприемлемо близко, так что будьте благоразумны. Осталось самое сложное: отвоевать свои территории. А там уж и разберёмся, что делать дальше. *** — Итогом Ржевско-Вяземской стратегической наступательной операции стало формирование Ржевского выступа. Этот немецкий плацдарм стал главным препятствием на пути к полному разгрому группы армии «Центр». Благодаря нему, немецкое снабжение по железной дороге возможна, а потому Ржев будут удерживать всеми силами. Кроме того, Ржевский выступ является ближайшим к Москве немецким плацдармом… от советской столицы его отделяют всего 150 км. Однако, несмотря на незавершённость, операция возымела важное значение в ходе общего наступления. Войска Красной Армии отбросили противника на западном направлении на 80 км, завершили освобождение Московской и Тульской областей, освободили многие районы Калининской и Смоленской областей. Результатом операции стало образование Ржевско-Вяземского выступа… — замолчала Москва, медленно положив папку на стол. Напряжение в зале зашкаливало. Никто не говорил. Столицы и страны, собравшиеся на совещании, оглядывались друг на друга, ища утешения в глазах товарища. Но после долгого блуждания, взгляд все равно натыкался на Советскую страну. Еле заметно дыша, вцепившись в собственные плечи, Союз просто думала о чём-то, скрипя своими шестеренками в мозгу. Что СССР стало хуже, было заметно невооруженным взглядом: залёгшие мешки под глазами (ом), морщины, нервные тики, шатание при ходьбе, постоянная ноющая мигрень, нервирующая привычка прикасаться к месту, где прячется сердце и так далее до бесконечности. — Потери? — хрипло и тихо спросила она, опустив глаз на стол. — Союз, ты… — Если я спрашиваю, значит это необходимо. Отвечай, — не посмотрев на столицу, выплюнула Совет. — С-с… 780 тыс. человек с 1-го января по 30 марта, — прошептала Москва, боясь последующей реакции страны. Которая действительно стала пугающей: Союз перестала дышать, превратившись в каменную статую, — Личный состав 33-й армии уничтожил 8700 солдат и офицеров противника, 24 танка, 29 орудий и другую военную технику. Безвозвратные потери 33-й армии за этот же период составили более 8000 человек, в том числе во время выхода из окружения — около 6000 бойцов и командиров. Прорваться к своим войскам в составе небольших групп смогли около 890 человек. Чувствовать десяток пристальных взглядов было невыносимо. Как будто до этого на плечах Союз не было тяжкого груза. А теперь нужно было ещё и что-то доказывать. Спустя тревожные минуты, коммунистка задышала. Ровно, медленно, громко. Русская свела руки вместе, сильно сжав их, а стертые в кровь искусанные губы спрятала за кулаками. Двигался лишь один механический глаз, который рассматривал городов по очереди и остановился на Москве. Столица простояла так несколько мгновений под пристальным взглядом Страны, чтобы это могло показаться неловким. — Я не приказывала садиться. Как гром среди ясного неба отчеканили эти слова в тревожной тишине зала. Смотря на остальных городов, Москва неспешно встала, вытянувшись в струнку. СССР любит наблюдать за другими. Это удаётся достаточно часто, но держава предпочитает не пренебрегать данными и продолжать наблюдение. И каждый раз, в глубине души она чувствует, насколько та виновата. Когда все вокруг спокойны, воплощения внешне становятся моложе. Морщины разглаживаются, в глазах мерцает умиротворение, а слабая улыбка, появившаяся на губах, делает обладателя похожим на ангела. Союз чувствует себя старой. Чертовски уставшей, измученной, упрямой старухой преследующая невозможные идеи, доводя ангелов до белого каления, всегда любопытную и стремящуюся узнать все обо всех. Коммунистка чувствует себя подобно чему-то использованному, грязному и заурядному, пытающемуся дотянуться до чего-то очень яркого и чистого. — Вы слишком громко думаете, — призналась Союз, медленно поднимаясь со стула и опуская взгляд на грудь столицы, где по неведомым ей причинам покоился медный крест. Москва, видимо догадавшаяся куда держава положила глаз, поспешила спрятать его или хотя бы накрыть того рукой, но не успела. Союз стала крутить крест из стороны в сторону, тщательно рассматривая и изучая, слегка потягивая нить на себя, заставив столицу медленно передвигаться к ней. — И как с помощью этого ты собираешься воевать? — не двигаясь с места, со штыком в спине, спросила страна. — Я. я… — Кажется наша красная подруга слетела с катушек, — прошептал Латвийская ССР. — Может она просто устала, и все не так уж и плохо, — заволновался Эстонская ССР, — В конце концов, нам-то откуда знать. — С тобой все плохо, если считаешь, что это нормально, — заворчала Литовская ССР. — А вас что не устраивает? — повысив голос, спросила СССР, заставив Прибалтику вздрогнуть и смолкнуть, пока Ленинград, сидящий справа от СССР, прикрыл глаза рукой. — Та-а-ак… — протянула коммунистка, оставив Москву в покое, — Я вижу здесь не до кого не доходит, что немец, взял Киев, Ригу и вышел на Ленинград! — закричала она, — Мы верили… люди верили, что война будет легкой и принесёт нам быструю победу, — закряхтела она, чтобы после снова повысить голос, — Но мы не продвигаемся вперёд. Мы отступаем. Понимаете? Отступаем! И несём огромные потери! И завтра этими потерями будете вы! И ты! — закончив гневную тираду, она вернулась к Москве и со злостью разорвала нить, на которой был подвешен крест, вложила его в руку ошарашенной столице, — В следующий раз — прячь. Иначе самолично оторву и сожгу, — а после медленно вздохнула и пока тянулась к папиросам в кармане, сделала одолжение: — Можешь садиться. В целом, собрание продолжилось в штатном режиме. *** «…Заряжение, Выстрел, Корректировка прицела и снова выстрел… В общем фронт жил размеренной и даже спокойной жизнью. При ясной погоде можно было наблюдать смену немецких солдат на постах, дым, идущий из блиндажей, переливание через бруствер* ведрами накопившуюся в окопе воду. Вечером доносились звуки губной гармошки, а ночью нейтральная полоса освещалась изредка выпускавшимися ракетами. В Первую Мировую пела ты, теперь поем мы с Колей. Иногда, сидя в больничном крыле, нам подпевает Ленка, а потом утром жалуется, что мол мы не давали ей спать. Твои колыбельные поем, а она жалуется… Новобранец наш сегодня разведал, что немец будет бомбить утром. Славный малый, а главное преданный. Ходят слухи, что он немец. Хотя я совсем не верю, что он может предать. Слишком уж любопытный. Весь в тебя. Скоро будем наступать. Люблю тебя. Рома» — Я тоже тебя люблю, — прошептала несчастная мать. Тишина разрослась по кабинету так быстро, будто только и ждала той минуты, когда сможет стать полноправной ее хозяйкой. Мысли кружились вокруг коммунистки, замершую в кресле с эффектно сложенными в молитвенном жесте ладонями, перебирая, находя, теряя, путаясь в водовороте мыслей и разряжаясь тому, что никак не может найти ответу на свои вопросы. Союз открыла глаз, резко вскочила и порывисто схватила в руки инструмент, начиная наигрывать что-то тревожное и волнующее, что-то, что не может уместиться в ее груди, а уж тем более в голове. Скрипка всегда помогала думать, отвлекая от тревоги и надоедливой тишины с тех самых пор, как инструмент впервые оказался в ее руках. Она играла, не прекращая даже в самые тяжелые для себя времена. В ней она находила опору и источник жизненных сил, скрипка была ее другом и утешением, но никогда еще не играла она так отчаянно. Все продолжилась с глубоких нот, без поддержки аккордов, просто длинными тягучими каплями падали звуки и расстилались по полу кабинета. Глаз был открыт, но ничто он не видел перед собой: она сосредоточенно старалась удержать это светлое ощущение, это единство своей скрипки. Мелодия не обрывалась, она плавно переходила из одного состояния в другое — из ожидания к действию, к бегу, все еще горящего в ее душе холодным воздухом в легких и блестящими от смеха глазами. Ворох нудных документов вокруг нее превращал комнату в сумасшедший беспорядок — уголок безумного гения, прекрасного в этом помешательстве. Переливы нот соединялись в сверкающую гирлянду, а вокруг по-прежнему играла неслышимая никем кроме неё скрипка, разрываясь чистотой и пронзительностью звука. И если вся мелодия перетекала в свободном беге от нежности к изяществу, то ее конец обрывался, оставляя недосказанность, повисая в воздухе и заставляя тянуться за ней, протягивать руки, чтобы коснуться недосягаемой красоты. За окном уже давно стемнело, вокруг все ещё никого не было: только скрипка и ее маэстро. Это уже не было наброском, не было чем-то размытым, — нет, все встало на свои места, все снова нашло опору. Миг свершающегося волшебства оборвала ненасытная, проснувшаяся боль в правой руке. — Ах черт, — прошептала русская, протирая правую руку, жмурясь и кряхтя, — Не прошло и 150-ти лет… Снова не даёшь мне покоя. Почему от мысли о вспоротых венах впервые за долгое время стало мутить. СССР лихорадочно рассматривала поблёклые алые кисти рук, понимая — пытаясь понимать, — что никаких повреждений там нет. Однако боль все равно была. Держава вздрогнула, когда неожиданно зазвонил телефон. — Слушаю… Скоро буду. На ходу взяв пальто, Союз выскочила из кабинета, шагая по немноголюдным коридорам Кремля. Стук каблуков отсчитывал ритм шага, отчеканивая ритм сердца, задавая темп и скорость передвижения. Держава легко скользила между людьми, мимолетно здороваясь и кивая, однако уделяя внимание лишь шагу, ибо предчувствие трезвонило об опасности. И говоря об опасности… — Ах вот ты где! — перекричал общую суматоху юноша. — О господи… — прошептала коммунистка, разворачиваясь на пятке и ускоряя шаг, однако нарушителю спокойствия все же удалось настигнуть ее и преградить державе путь. — Где мой капитан Луньков? — А вот теперь обернись вокруг себя и попробуй сообразить перед кем ты сейчас стоишь, — ухмыльнулась СССР, — Немедленно приведи себя в порядок. — Ты что, не узнала меня? — разочаровался юноша, — Я гвардии полковник Василий Сталин. Сын Иосифа Виссарионовича Сталина! Промедлив с ответом, Союз оглядела Василия снизу вверх и хмуро пробормотала: — Узнаю, Василий Иосифович. А вот ты меня кажется не узнал. Наверное из-за повязки… — прокряхтела русская, пытаясь пройти вперёд. — Ну раз узнали, товарищ Советский Союз, то скажите своим людям, чтобы они привели моего Лунькова, — настаивал полковник, преграждая путь. Неожиданно для Сталина-младшего Совет остановилась и принялась энергично принюхиваться, вызвав у гвардейца недоумение, — Ты пьян что ли? — То есть? — С такими неважными вопросами к Верховному Главнокомандующему не приходят, — рассудила Союз, пробираясь сквозь длинные руки Василия, — Тебе бы в разведку. Хочешь, с Абакумовым поболтай. Если будет в хорошем настроении, может поможет. — Неважными?! — вскрикнул Вася, — Ты хоть знаешь за что он сел? Требую немедленно привести его ко мне! — Это невозможно. Капитан Луньков находится под следствием по делу о надругательстве над изображением личности председателя президиума Верховного совета товарища Калинина. — Ну какое надругательство, товарищ генерал?! Чушь это собачья! Он же из самолёта стрелял и случайно попал в Калинина! — не унимался полковник. — А члены Политбюро Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза считает иначе, товарищ гвардии полковник, — снизила голос Совет до опасно низкого тембра, — Это надругательство попадает под статью 58: покушение на руководителя Советского государства! — Что, хочешь угробить ещё одного человека? А ты знаешь, что он боевой офицер? Что у него пять сбитых фрицев! Что у него 76 боевых вылетов? Это ты знаешь?! — кричал он. — Это может рассматриваться как смягчающее обстоятельство, но сути дела не меняет! — в ответ закричала Союз, обратив на себя внимание остальных членов партии, — Извините, мне нужно идти, — сказала держава и выскользнула дальше в коридор. Но пройдя всего несколько шагов, запаханный от ярости полковник снова настиг ее, шагая вровень с ней: — Тогда пойдём к комдиву. — Командир дивизии в курсе. Арест с ним согласован, вы же знаете порядок, — выходя из себя, разъяснила СССР. — Значит и у вас человеческая жизнь дешевле бумажного портретика?! — недоумевал Сталин, — Ты же его погубишь! — вдруг полковник обогнул русскую, встал перед ней, продолжая настаивать на своём, крича на всю Красную площадь, — А я тебя сам лично под монастырь поведу! Я прямиком Берии на тебя напишу, опричник ты хренов! — Молчать, товарищ полк... Резкая, тупая боль заставила Союз содрогнуться и упасть на ближайшую стену. Осознание пришло только тогда, когда несколько солдат не остались равнодушными и встали между ними, выхватывая у Василия пистолет, который тот все никак не мог достать. И пока суматоха разрасталась, Совет по привычке облизнула губы и к своему удивлению поняла, что нижняя была разбита. Но не волновало другое. «Я же выставила руку. Я же выставила…» Проведя по ней большим пальцем, вытирая чёрную кровь, она искоса посматривала на младшего Сталина, пытаясь высечь из руки хоть чуточку золотого свечения. Но ничего не происходило, до того момента, когда по коридору Кремля не сверкнула молния, заставившая всех замереть: — Что здесь происходит? — спросил неожиданно появившийся Сталин-старший. — Здравствуй, пап, — чуть громче шепота, улыбнулся Василий. — Иосиф, я… — прошептала коммунистка, не зная как оправдаться, когда ее вновь перебили: — В мой кабинет. Оба. Они шли молча. Кровь продолжала течь по подбородку, но Союз было абсолютно все равно. Когда троица оказалась в кабинете, первым, что сделал старший-Сталин, это передал коммунистке мокрый платок, под удивленный взгляд так и сына, так и самой русской. Василий сразу же сел за стул напротив рабочего стола отца, а Союз решила держаться подальше и села в кресло, чтобы быть рядом, но и не насаждать близостью. — Ты почему не предупредил, что придёшь? — рыкнул Сталин-старший, усаживаясь за стол. — Так я сюрприз хотел тебе сделать, — легкомысленно выкинул полковник. — Сюрприз? — не поверил Иосиф, — А на что мне сюрприз? — Я соскучился. — Да неужели? Василий не ответил. Лишь вздохнул, омрачился и перевёл взгляд на стену. Пока Союз закатила глаз, вождь продолжил допрос в более мягкой форме: — Зачем ты пришёл? Я же вижу, что не просто так. Ну что у тебя там? — Меня отстранили после… инцидента. — М, — промычал Иосиф, раздражаясь ещё больше, — Хорошо, что ты не под арестом. Тебя направили в академию. Полгода как должен учиться, а тебя там ещё ни разу не видели, — грозился тот пальцем. — Что я там должен делать в этой академии? — вспылил полковник, — Ну с кем я там буду за одной партой сидеть? С капитанами? Майорами? — Ай-ай-ай, генерал. Ты забыл сколько тебе лет? — Что, погонами попрекаешь? Я за званиями не гнался! Я в Гатче, как и все учился. И воевать я тоже хотел честно, как все. И два своих самолёта я тоже сам сбил. Всю жизнь мне только и говорят: «Ты сын Сталина!», «сын Вождя, Отца народов!», а сам-то я кто? А никто! Ну вот почему мне нельзя быть самим собой? Просто самим собой! — Вася замолчал, глядя на отца, который стыдливо опустил голову и плечи, однако смотрел прямо на сына. И столько осуждения было в его глазах, что сын не выдержал, встал и перед тем как уйти выкинул: — Спасибо, что поговорили, папа. — Постой. Стой! — крикнул Сталин-старший, встав из-за стола. — Вася! — не выдержала Союз и преградила сыну вождя путь. — Уйди с дороги. — Или что? Снова ударишь? — надавливала коммунистка, — Раз уж хочешь быть как все, с июля направлю тебя командиром 1-й особой авиагруппы в Сталинград. Доволен? Вот там понюхаешь пороху сполна. Будешь воевать, как все. Теперь ступай, — отошла СССР от двери, добавив: — И проспись. — Зачем? — прожужжал Сталин, когда след его сына давно уж простыл. — Встречный вопрос. Зачем ты позвал меня слушать, если знал, что я не промолчу. — Может поэтому и позвал… Болит? — спросил он, указывая на опухшую губу. — Бывало и хуже, — отмахнулась русская, — Что случилось? — мягко спросила Союз. — …Яшку перевели в Заксенхаузен*. — Боже мой… — прошептала Совет. — Не выбраться Якову из плена. Расстреляют его фашисты.