Записки моей Родины-Матушки

— …Эту новогоднюю ночь Гитлер хотел праздновать в Москве. И пока он кусает локти от злобы, я подниму свой бокал за тех, кто взял на себя смелость стать солдатом, оставив и не забыв свой смех, своё детство, своё счастье, а главное — человечность… В связи с поступлением боеприпасов, приказываю немедленно приступить к ликвидации полутора тысяч ящиков шампанского, — зал захохотал от смеха, — Потому как надобно освободить штольни. А посему не буду тянуть с речью. С Новым 1942-м годом. Ура, — закончила тост СССР, подняв бокал и стукнувшись с соседями, окинула взглядом противоположную сторону и кивнула лишь двоим людям, затесавшимся среди них. — Теперь я могу идти, — беззаботно пробормотала коммунистка, уже протискиваясь между стульев, как вдруг две грациозные ладони справа и слева не ухватились за ее дистрофичные руки и потянули на стул. — Нет-нет-нет… — заворковала столица справа, — Никуда ты не пойдёшь. — Ещё даже Новый год толком не наступил, а ты уже уходишь, — заворчал Северная столица слева. — Имей совесть, у меня день рождение… — Прошёл вчера, — исправила Москва, — Да и то, мягко сказано «прошёл». — Не имеет значения, — отмахнулась русская, — Ну полно. Отпустите же меня! — Что за капризы, — вздохнула Москва, потирая переносицу. — Капризы? — переспросила Союз, — Вам не стыдно за все это? — разочаровано уточнила Совет, кивая на скудно украшенный зал, — Мы тут пьём, а под Севастополем люди гибнут, отбрасывая немца от стен города. Кто-то отмечает Новый год в окопах и землянках, в холоде и голоде! А мы… Вам точно не стыдно? — Стыдно, — смирилась Москва, — Но ты выпей и сразу станет легче, — подталкивая бокал ближе к стране предложила она. Союз, после разглядывания пузырьков в посуде, перевела взгляд на Ленинграда. — А что? Я ничего? — откидываясь на спинку стула отнекивался он, — А я согласен, вообще-то. Выпей. — Вам легко говорить. Вы уже пьяные, — скривила нос Союз. Однако, съёжившись из-за ощущения загнанности в угол, покрутив бокал в руках, она сделала один большой глоток. — Ну как? — спросила столица. — Пока ничего, — с закрытым глазами пробубнила Союз, — С Новым годом. — Надо бы принарядиться, помыться… перед победой, — зазевала Москва, будучи уже достаточно пьяной для пустых разговоров, но достаточно трезва для нормальной речи, потому что после слов последовала моментальная реакция, — А чего ты на меня смотришь? Думаешь от Москвы поперли, Кавказ не спасём? Тю. — Ладно, будет тебе, — заворчала коммунистка, — Скажи лучше. Я давеча сон видала… рассыпала три гривенника: серебряный, медный и золотой… Укатились они от меня… Серебро. Это что, к слезам?.. Плакать мне что ли? — Не болтай, — скривилась столица, — Укатились от тебя гривенники, вот и радуйся. Коли я вру, то ли что, а ведь гривенники твои живы и здоровы. — А-а, хоть и врешь, а легче, — рассмеялась русская, — Правильно, чего печалится. Ничего, не уйдёт никто от меня. Зиму пережили — не помрем, так? — захрипела держава, осматривая лицо каждого на празднике, в надежде отыскать тех самых гривенников. — Так, — согласилась Москва, поняв причину волнений матери. — А я говорила, что они не придут, — погрустнела СССР. — Они будут, — уверила Москва. — По крайней мере трое точно будут, — подумал град на Неве. — А Белка? — понадеялась русская. — Вспомни себя в ее возрасте и поставь себя в ее положение, — предложил Северная столица, — Она передаст письмо — не более. — Трое уже хорошо, — смирилась Союз, заламывая пальцы на руках, — Господи, поскорее бы этот чертов год закончился… — Прошу внимания! — эхом раздался голос, просачиваясь в каждый уголок. Все встали… — Союз встань, — зашипела Москва. Однако Союз лишь продолжила крутить бокал в руках, а после приподняла его над столом, ожидая начала тоста. Сталин прошёлся по усам, когда сотни людей молча смотрели на него. Когда тот расправился и поднял свой бокал, свысока смотря на всех их, он торжественно начал: — Не думайте, что я хочу сказать, что-нибудь необычайное. У меня самый простой тост, — сказал Иосиф, выходя из-за стола и направляясь в центр зала, где по бокам стояли генералы и военачальники, а напротив стола воплощений, — Я хотел бы выпить за людей, у которых чинов мало и звания незавидные. За людей, которых считают винтиками великого государственного механизма, но без которых мы все, маршалы и командующие фронтами, армиями, говоря грубо — ни черта не стоим, — сказал Иосиф, осматриваясь по сторонам, а после переведя взгляд на зелёный огонёк напротив, — Какой-либо винтик разладился — и кончено. Я поднимаю этот тост за людей простых, обыкновенных. За винтиков, поддерживающих в состоянии наш государственный механизм во всех отраслях науки, хозяйства и военного дела. Мы сделали немало ошибок, — обратился он к одной единственной душе, подходя ближе, — Мы, подразумеваю — правительство. В этом году были моменты отчаяния. Наша армия оставляла наши родные города и села. Другой народ сказал бы своему правительству: «Вы не оправдали нашего доверия. Уходите. Мы поставим новое правительство». Но русский народ пошёл другим путём. За народ, который держит нас, оберегает и слышит, — сказал Сталин, поднимая бокал выше и повысив голос, — Спасибо тебе, русский народ за доверие, — окончил он, отвернувшись, тихо, так, чтобы та, кто получила благодарность обязательно услышала. А она услышала. Стул Союз тихо скрипнул, когда Держава поднялась. Встретившись с глазами вождя, на лице СССР сама собой появилась улыбка. — С Новым годом. *** Союз уверена, что это галлюцинации. Она одурманена. Пьяна. Не в себе. Как минимум — потеряна. Но все кажется настолько трезвым, что хочется выколоть второй глаз. Стало настолько невыносимо терпеть эти долгие годы мучения, которые все продолжают растягиваться и удлиняться. Столько работы, столько крови, сил, средств… И ее всегда накрывает, когда она одна. Лежит без сна на рассвете, пока мысли гудят в ее теле, в ее разуме. Но маленькая Саша поддерживает ее. Заставляет рассматривать себя в новом свете. Будто она этого достойна. СССР, облокотившуюся на холодное окно, отвлёк стук в дверь. Разрешения о входе не спросили, а потому в комнате, где единственным источником освещения была настольная лампа, пронзила ослепительная линия света. Совет увидела вошедшего в окне и медленно повернулась. — Вы так и будете на снежинок пялиться или пройдёте в зал и продолжение праздновать Новый год? — Взлетишь ты, буду пялиться на тебя, — отрезала Союз, обрывая шутку в минорном оттенке. США поник, вздохнул и шагнул вперёд, медленно подходя к противоположной части окна. — Правильно, можешь не извиняться, — пробормотала Союз. — Я и не собирался, — буркнул Штаты, упав спиной к раме, — О чем думаешь? Коммунистка взглянула на наручные часы. — Без пяти минут двенадцать… Ровно год назад я стояла на том же месте и глядела на Москву, усеянную тысячами и тысячами огоньками, о которых когда-то мечтала в детстве. Через пять минут должен прогреметь бой курантов, а на всех застольях дети и взрослые должны загадать желание. Казалось год прошёл, а оглядываешься назад и… Неужели год? — вздохнула русская, — Долгий, долгий-ужасный год. Какой же наивной дурой я была. Однако, кроме как сдавшегося «М», реакции не прозвучало. — И все? — А что ты хотела услышать? — хрипловатым голосом спросил Штаты. — Ну… не знаю. Может «Как ты себя чувствуешь?» или «Мне жаль». — И ты правда хочешь это услышать? — Нет. Но дело не в этом. И именно так обычно продолжают разговоры. По крайней мере у меня, в России. — Мне жаль, — прошептал США, нежно взяв ладонь коммунистки в свою, — У нас в Америке тоже так говорят. Однако есть такое поверье, что «мне жаль» ничего не исправляет. — Тогда я все ещё слишком наивна для этого мира, — отвернулась СССР. — Может быть, — хмыкнул Америка, притягивая русскую к себе, — Но ты уже большая девочка. Как-никак 143 года стукнуло. — О, ты то у нас самый взрослый и самый умный. — А как же, — воскликнул США, — Иначе ты бы не выбрала меня. — Верно. Вот и все. Союз предпочла бы, чтобы Америка ударил ее. Было бы не так больно. Вечные тревоги. Каждый квадратный дюйм сверхчувствителен. Точки соприкосновения — оголенные провода. Отклик ещё больше опьяняет разум русской. В этом — неистовый крик. Вопль, укус, проклятия, когда он растворяется в прикрытой любви в его голосе. Они молчат. Но они общаются. А маленькая Саша тем временем медленно — кусок за куском — разрушает ее. — Америка, — во рту пожар, — Аме, — выпаливает она. — Я ненавижу, когда ты так говоришь, — ворчит Америка в рыжие волосы. Она хочет извиниться. «Прости, что разочаровываю тебя; прости что отдаляюсь; прости, что ошиблась; прости, что ты чувствуешь сейчас то же, что и я, ведь это больно». — Я повсюду искал тебя. «Я знаю», — не отвечает Союз. Ей не хватало этого. Она почти забыла, что дом проявляется в звуке, запахе, в ощущениях под пальцами. США отступает. Проклятая близость тянет слабое сердце Совет за ним. Она подается вперед, словно жаждет последовать за Америкой, сократить разделяющее их расстояние, чтобы ничто и никогда на этой земле больше так безжалостно не отделило его от себя. Эгоистично, да. Но сейчас это кажется самым верным решением. СССР закрывает глаз. Храня бьющую по оголенным нервам резкую боль, забранную у Союз, пошатываясь США тянется к повязке. — Стой, — шепчет русская, — Не снимай, — Америка ошарашенно оцепенел, — Не смотри, — продолжает шептать коммунистка. Штаты обхватывает ладонями ее лицо. Рассматривает каждый миллиметр, каждую морщинку и царапинку. А после срывается и зацеловывает повязку на правом глазу. И когда останавливается, невесело смеется. — Выглядишь дерьмово. — Я знаю. Это все, что она может сказать. Но у нее еще есть время. Пока есть. — Ты улыбаешься. Союз смеётся. Опускает голову на ладони Соединённых Штатов. Она так устала. Дрожь от изнеможения и облегчения, словно от наркотика или алкоголя. Открыв глаз, Совет увидела, что Америка за ней наблюдает. Без сомнения, делая выводы о ее мыслях. Союз хотела бы разозлиться, но вместо этого нашла, что она так устала, что злиться попросту нет желания. США ещё больше тянет ее на себя. СССР не сопротивляется. Места едва хватает, и Союз все ближе прижимается к стране, чувствуя жар, исходящий от его тела. — Не заставляй меня больше так волноваться. Ты меня точно когда-нибудь уничтожишь. Я мог это предвидеть с первого дня нашего знакомства. Совет вздрагивает, когда холодные руки Америки проникли к ней под свитер. Но она молчит. Лишь пытается удерживать уголки губ и следить за вдохами и выдохами. И всё-таки Союз видит в выброшенном на неё страдальческом взгляде Соединённых Штатов, до боли знакомый, тот, который говорит, что он сказал что-то идиотское. И ещё кое-что. Что-то странное. Если бы это был не США, русская бы сказала, что он выглядит настороженным… Глаз расширяется, а рот открывается, чтобы сделать глубокий вдох. СССР задержала дыхание, пока не начала болеть грудь, а затем громко выдохнула от недоумения. Его голос выдергивает мечтательницу из своих глубинных мыслей, заставляя вздрогнуть: — Ты чего на меня так уставилась? — спрашивает американец, очерчивая ладонью контуры лица русской, — Я не исчезну. Я всегда буду здесь. — Хотелось бы верить. Не знаю, что бы я делала, если бы тебя потеряла, — прошептала Совет, — Обещаешь? СССР запустила руку в светлые волосы и посмотрела в пронзительно-голубые, завораживающие глаза, полные и метель, и гроз, отдаваемый запахом летнего дождя, ожидая ответа. — Обещаю, — Союз почувствовала легкое, почти невесомое прикосновение пальцев к ее губам. Она порывается вперед, чтобы поцеловать Америку, и вот, когда всего лишь жалкий миллиметр разделяет их губы, а невыносимо горячее дыхание обжигает кожу, хочется полностью поддаться своим желаниям и сделать его только своим, но коммунистка замирает, будто в предчувствии какого-то подвоха. Что-то не так. Еще несколько минут они просто стоят, вслушиваясь в тишину за окном. Никто из них не хочет разрушать эту странную химию. США не выдерживает. Дрожащие полуприкрытые веки, мимолетное движение, прикосновение своих губ к чужим губам и… ничего. Ничего? Русская не двигалась, а на ее лице застыло такое выражение, будто она была не здесь, а где-то далеко отсюда. В другом мире. А Штаты все ещё стоял рядом, обвиняюще глядя на неё сверху, но при этом в его глазах можно было заметить недобрые смешинки, без упрёка, без грусти. И ещё кое-что, чему Совет не могла дать точного названия. — Сделаю это снова? — попросил Соединённые Штаты, улыбаясь. Союз усмехнулся: − Ты уже большой мальчик. Решения можешь принимать са… И замолчала, когда Америка сделал резкий рывок. СССР отшатнулась назад и прислонилась к оконной раме. — Я что-то сделал не так? — Нет. — Тогда что тебя гложет? — слегка раздраженно и одновременно раздосадовано спросил он. — Я не могу, — прошептала Союз, — Просто… Ты должен пообещать мне кое-что, — совершенно серьезно продиктовала Союз. — Смотря что. — Ты уже соврал мне однажды. И очень сильно ранил меня. Пообещай мне, что никогда больше мне не солжешь, — приказала коммунистка, выведя американца из колеи, — Кому угодно, но не мне. — Я… Я не могу, никто не может такого пообещать. — Тогда соври мне в последний раз, — прошептала СССР, — Пожалуйста. Ради меня. —…Хорошо. Я обещаю. *** Июнь в 1942 году выдался знойный, сухой. Казалось, металл и камень плавятся под палящим солнцем. Нестерпимая жара стояла повсюду, но в оперативных сводках фронтов о ней сообщалось по-деловому коротко. Ведь главное-то было не в погоде. События на советско-германском фронте развивались по-прежнему неблагоприятно. На юге враг рвался вперед. Следовало найти способы сорвать планы врага и разгромить его войска. Кабинеты советских и гитлеровской ставок были тоже своего рода полем сражения, где противостояли умы стратегов. Многое зависело не только от количества и качества сил и средств каждой стороны, но и от того, какой из них удастся найти лучшие способы и формы вооруженной борьбы, которые в конечном счете смогут создать перелом в ходе войны. Это понимали все советские генштабисты и трудились самоотверженно, на пределе человеческих возможностей. Поздно вечером Жуков прилетел в Москву, и прямо с аэродрома его повезли к штабу. В кабинете Сталина стояли навытяжку нарком* С. К. Тимошенко, первый заместитель начальника Генштаба генерал-лейтенант Н. Ф. Ватутин, а на месте Верховного Главнокомандующего восседала его страна, нервно крутя в руках карандаш. С покрасневшими от усталости глазами. Здесь до прихода Жукова произошел, как говорится, крупный напряженный разговор. СССР поздоровалась с Жуковым лишь кивком головы и сразу же раздраженно сказала: — Не могу понять путаных предложений наркома и вашего зама. Подумайте вместе и скажите: что можно сделать? Совет, при этих словах, показала на карту, развернутую на столе. На карте была обстановка Западного фронта. И по жесту, и по тону коммунистки Жуков понял: Союз находится в таком состоянии, когда ничего путного из разговора не получится. Злая, уставшая, заведённая и измученная. Надо было дать ей остыть, а потом уже говорить о деле. Поэтому Жуков, стараясь подчеркнуть свое спокойствие и как бы призывая к тому же страну, сказал: — Мне нужно минут сорок, чтобы разобраться с обстановкой. — Обойдёшься, — все так же раздраженно бросила русская, — Докладывай, пока я и тебе лестных слов не высказала. Жуков, Тимошенко и Ватутин без долгих слов, обменявшись лишь понимающими взглядами по поводу происшедшего в кабинете, начали вместе анализировать обстановку на Западном фронте и рассуждать о дальнейших действиях. Появление Сталина и других членов Политбюро было настолько неожиданным, что все присутствующие на некоторое время просто онемели. Тимошенко побледнел ещё больше, однако, будучи старым служакой, он быстро пришел в себя и подошел к Иосифу Виссарионовичу с рапортом, как и полагается в таких случаях: — Товарищ Сталин, руководство Наркомата обороны и Генеральный штаб изучают обстановку на фронтах и вырабатывают очередные решения. Сталин, перед тем выслушать доклад, рыкнул в сторону державы. Два озлобленных друг на друга политических гиганта долго сверлили дырки друг в друге, пока Совет не сдалась и с хрустом в костях уступила место. Верховный Главнокомандующий ничего не ответил и медленно пошел вдоль стола с картами. Он остановился у карты Западного фронта, под ещё более яростный взгляд СССР. Тем временем на цыпочках, один за другим в кабинет вошли члены Политбюро ЦК КПСС — Молотов, Берия и Маленков. Сталин довольно долго стоял у карты Западного фронта и разглядывал ее. До тех пор пока Союз, рассматривающая карту вместе с вождём бок о бок, повернулась к генералам и, явно сдерживая себя, сказала: — Ну, мы ждем, докладывайте, объясняйте обстановку. Тимошенко хорошо знал личность СССР. Как и подобает не только патриоту, но и обычному человеку, он не только уважал, но и очень боялся свою страну. Он понимал, что у Союз внутри все клокочет, иначе она бы не злилась без повода. И ещё больше его нервировало наличие одного из самых опасных тандемов всего мира, а может и самый опасный: Советский Союз и Иосиф Сталин. Тимошенко до гроба мог поклясться, что уважает и Иосифа, однако объяснимый страх все равно существует, а это и впрям было объяснимо — если бы Сталин не был настолько раздражён, он бы не появился бы здесь так внезапно. — Товарищ СССР, мы еще не успели обобщить поступившие материалы. Многое не ясно… Есть противоречивые сведения… Я не готов к докладу, — не ожидая ничего хорошего, стал спокойно докладывать Тимошенко. И тут СССР сорвалась: — Да вы просто боитесь сообщить мне правду! Потеряли Белоруссию, Украину, а теперь хотите поставить нас перед фактом новых провалов?! Что делается на Кавказе? Что в Прибалтике? А что происходит в Крыму? Вы управляете фронтами или Генштаб только и делает, что регистрирует потери?! Желая как-то разрядить обстановку и помочь Тимошенко, которого Жуков уважал, начальник Генерального штаба обратился к Сталину: — Разрешите нам продолжать работу. — Может, мы вам мешаем? — вдруг иронически спросил Берия. — Обстановка на фронтах критическая. От нас ждут указаний, — сказал Жуков, стараясь быть спокойным и ни к кому не обращаясь, но затем, взглянув прямо в глаза Берии, с некоторым вызовом спросил: — Может быть, вы сумеете дать эти указания? — Если партия поручит — дам, — отрезал Берия. — Это если поручит! — твердо парировал Жуков, — А пока дело поручено нам. Повернувшись к Сталину и СССР, Жуков, опять-таки стараясь быть спокойным, сказал: — Простите меня за резкость, товарищ Сталин, СССР. Мы разберемся и сами приедем в Кремль… — Через 40 минут? — остыв, иронично спросила коммунистка, вновь опускаясь на место Иосифа. Все молчали, ожидая, что решит и скажет Сталин. Но Тимошенко не хотел в трудную минуту оставлять без поддержки своего начальника Генерального штаба. — Товарищ Сталин, мы обязаны в первую очередь думать, как помочь фронтам, а потом уже информировать вас… — сказал он, пытаясь прийти ему на помощь. Попытка Тимошенко сгладить ситуацию обернулась против него. Потому как теперь вспыхнул Сталин: — Во-первых, вы делаете грубую ошибку, что отделяете себя от нас! А во-вторых, о помощи фронтам, об овладении обстановкой нам теперь надо думать всем вместе, — Джугашвили замолчал и, видимо решив, что все-таки в такой ситуации лучше действительно дать военным возможность собраться с мыслями, сказал, обращаясь к своим спутникам: — Выйдите, товарищи. Вы, кажется, действительно появились здесь не вовремя… — Члены Политбюро направились к двери и ушли, никем не сопровождаемые, так же как и появились здесь несколькими минутами раньше, переглядываясь и держась рядом друг с другом, выходя из кабинета на цепочках, — Товарищ Советский Союз, как поступите вы? — Пожалуй, 40 минут это не так уж и много. Я останусь здесь, если вы не против, — обессилено изъяснялась русская, наклонив голову вперёд. После ухода членов Политбюро Тимошенко попросил Ватутина связаться с командующим Западным фронтом Д. Г. Павловым и выяснить, наконец, более детально обстановку. — Главное теперь, — резюмировала СССР, — не переправы у Цимлянской*… а правый фланг фронта. Противник выброской своих частей в район Цимлы отвлек наше внимание на юг, и в это самое время он потихоньку подводил главные силы к правому флангу фронта. Эта военная хитрость противнику удалась благодаря отсутствию у нас надежной разведки. Это дело надо учесть, и нужно всемерно усилить правый фланг фронта. По мере поступления информации, Ставка будет присылать резервы бойцов из разных отрядов и свозить их на базу передового развертывания, — облегченно выдохнула Советский Союз. И Жуков заметил в глазах подруги то, что ему совсем не понравилось. Обычная теплая зелень сменилась холодным расчетом. Глаз державы опасно сузился, и Георгий практически видел, как в ее голове прокручиваются многочисленные варианты развития событий. Совет продолжила, не зная о наблюдениях друга: — Как только мы соберем всех, кого нужно, то сразу начнем разработку стратегии и поднимем всех на ноги. — Союз… — Жуков старался перебороть неприятное предчувствие, — Что ты не договариваешь? И только сейчас, переводя вес с ноги на ногу, она отстала от карты и перевела глаза полные болезненной пустотой на Георгия Константиновича. — Иосиф, прошу, объясни ему. Я устала для таких разговоров, — бросила СССР, развернувшись на пятке, тем самым отвернувшись от Жукова и Сталина. — Мы долго бьемся на эту тему, — начал Сталин, пряча глаза на столе, — Да и продолжаем, на самом деле, однако ты знаешь ее, не мне ее судить… — Я отправляюсь на фронт, — заявила Советский Союз, не желая растягивать неизбежное, — Товарищ Сталин дал согласие. — Ещё нет. — Ты обещал подумать, — оперировала Союз через плечо. — Нет, — просто сказал Георгий, заставив Союз поднять голову, — Нет, — повторил он, надеясь, что остальные присутствующие не услышат дрожи в его голосе. Зеленый глаз, который уставился на него, был мутновато-серым, настолько безжизненным и пустым, что дрожь волной прокатилась по спине. — Тогда скажи на милость, что я тут делаю? — меланхолично спросила коммунистка, — М? Что? — Мы договаривались. — Отвечай на вопрос. — Ты в Сталинград не едешь. — Да кто ты такой, чтоб мне указывать? — Нет, — упрямо стоял Жуков. — Да. — Нет! — Да! — Не будь маленьким ребёнком, а думай. Прийди в себя! — не выдержал Георгий Константинович, тут же отойдя назад, словно маленький пятнадцатилетний «не ребёнок», пробравшись в воинскую часть, испугался героиню его снов, которая раздумывала над его незавидной судьбой, — Я… Прошу про… — С огнём играешь, Жуков. Лучше молчи, — процедила коммунистка. — Семён Константинович, — решил перейти с опасной темы на более удобную в данной ситуации Сталин, обратившись к Тимошенко, — Почему не сообщают Ставке, куда девались войска этих армий и какова их судьба? — вдруг спросил Тимошенко Верховный Главнокомандующий, выглядя намного спокойнее, чем несколько минутами ранее, — В этих армиях находились, кажется, 14 дивизий, а это больше 100 000 человек! В ответ Тимошенко смог назвать неутешительные цифры пробившихся из окружения частей, из-за чего голова державы опустилась ещё ниже. Иосиф Виссарионович всем своим весом оперся на край стола, словно нависая над наркомом, вглядываясь в упор и выплевывая слова опасно низко: — Наша Родина переживает тяжелые дни. Еще давно я приказывал в корне пресекать разговоры о том, что… У нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступление, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик, без заводов и железных дорог! — закончил он громче, — Пора кончить отступление. «Ни шагу назад!» — таким теперь должен быть наш главный призыв. Войска должны остановиться на занимаемых ими рубежах, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это ни стоило. — Вы это слышали? — ни с того, ни с сего неуверенно и испуганно спросила Союз. Чьи-то голоса — перешёптывания и крики, шаги, визг шин и шум мотора — всё смешалось и проникло в сознание словно через фильтр, не оставляя и следа. Лишь глаза главнокомандующих, заострённые и испуганные, и нарастающая боль — были единственным, что давало ощущение реальности. — О чем ты? — беспокойно спросил Сталин, — Я ничего не слышу. — Тревога? Вы не слышите? — люди покачали головой, — Ну как… т-тревога… — Союз, что с тобой? — спросил Жуков, бросая косые взгляды в сторону побледневшего Тимошенко и — впервые! — по-настоящему испуганного Иосифа. — Душно, — прошептала коммунистка. По каким-то необъяснимым причинам в комнате испарился весь кислород, — Окно… нужно открыть окно, — повторяла она, ковыляя к окну на дрожащих ослабленных ногах. В глазах потемнело, и пространство захлопнулось с оглушительным звоном в ушах. Союз судорожно хапнула ртом воздух, чувствуя, как лёгкие по-настоящему истлевают, рухнула на колени, хватаясь за горло. Она заскребла ногтями по шее, пытаясь порвать невидимую удавку, что мешала вдохнуть. Тело не слушалось, а конечности стремительно немели, словно кто-то высасывал из неё все соки. — Союз! — долетел до плывущего сознания голос Сталина, — Вон отсюда! Москву сюда! Бегом! Тревожно искрящиеся карие глаза оказались напротив, но держава видела только плывущие пятна. Кажется, ее схватили за плечи и похлопали по щекам. — Союз, ты слышишь меня? — Совет едва могла собрать мысли в кучу. — Союз? — донёсся второй голос до сознания, разбивая стеклянные оковы вдребезги. — Гадина, псина немецкая, — едва жужжала она, приваливаясь головой к стене, изгибаясь в спине, — Боже, что тебе ещё от меня надо? — продолжала ругаться она, неловко хватаясь за правый глаз, словно именно он был источником боли. Грубые мужские руки начали стремительно расстегивать верхние пуговицы мундира, пока коммунистка плыла и загребала в себя воздух. Ее всю колотило, пальцы свело сильной судорогой, не позволяя отцепиться от своей шеи, за которую Совет схватилась. Однако кислород постепенно возвращался, пока разум дырками начал проясняться. — Отойдите, — застонала русская. — Что это было? — Город… бомбят. Сталинград, — шептала Союз, пока вождь рванул вон, добираясь до телефона для связи с Москвой. Внезапно новый приступ адской боли, куда более сильной, скрутил СССР. Страна хрипло вскрикнула, окончательно теряя кислород и связь с реальностью. Ее выворачивало изнутри, поднимаясь вверх раскалёнными клещами на горло. Мир перед глазами вспыхнул алым заревом. Дальше сознание кануло в черноту и собственные слова дошли в ее разум почти сразу после того, как прежнее давление на правом глазу исчезло вместе с сорванной повязкой. Отшатнувшись, словно дикий зверь от пламени, Жуков, сидевший рядом, стал отходить назад, ударившись о не успевшего выйти Сталина. Развалившись на стене, держава вновь поплыла и обмякла, словно упала в обморок. Цвет кожи стал болезненным, нездоровым, конечности перестали дергаться, а мышцы не сводило спазмом. Весь вид говорил о бесконечной апатии ко всему, потому что чувствовать что-то было попросту некому. Она уже это проходила. Кто б знал, что это повториться сегодня да ещё и в родных стенах? Однако ничто это не сравниться с тем, что случилось с ее глазом. — Боже мой… — прошептал Сталин, не удержав равновесие и облокотившись о стол. Когда как левый глаз просто остекленел и обесцветился, отдавая мятно-зелёным, правый глаз был полностью залит чёрной нефтью, а внутри, словно звезда, светился жёлтый свет. — Союз? — позвал Георгий Константинович, — Что с тобой? В эту же секунду дверь отворилась и в комнату вбежала потрепанная Москва, не успевшая спрятать свои дрожащие от перенапряжения крылья. На секунду остановившись в дверях, она испуганно захлопала глазами, медленно прихромала к окну и села на колени рядом с потерянной Совет. — Что это ты? — запищала от страха столица, — Как узнала, что с тобой, я со всех ног… Мне ж так и помереть недалеко! Что с тобой, милая? — Укатились от меня… гривенники. Вот и укатились… — смогла прошептать СССР. — Да какие гривенники?! — на гране слез спросила Москва. — Сон. Сон, помнишь я видала? — закряхтела коммунистка, начав то ли плакать, то ли смеяться, сжав правую побелевшую руку в кулак, — Вот и укатились от меня гривенники. Киев, Севастополь, Одесса, Минск… города мои… УБИЛИ! — задыхаясь, заревела русская, стуча по груди кулаком, заливаясь слезами и дрожа всем телом, — Я не чувствую их… не слышу. Ударной волной, Москву откинуло назад. Так она и упала на ягодицы, собрав к себе ноги. Жуков снял фуражку и склонил голову. — Отмучились бедные, — прокомментировала Москва. Советский Союз сбилась со счета, сколько ещё существует фраз, способные вызвать у неё приступ «оживления». Держава вздрогнула и посмотрела на подругу, когда как она, почувствовав отвращение в глазах коммунистки, не повернулась ни на миллиметр, — Время сейчас такое… Что мертвым лучше, чем живым. — Мне так стыдно, Маш. — Что ещё? — тяжелым грузом сбросила слова столица. — Так виновата перед ними. А ты правильно говорила, про помыться. Сейчас уже не знаю сколько грязи скопилось на мне. А я ведь не брезговала. Никогда. Помню, когда впервые увидела их — не узнала, особенно Киева. Так он распух от голода. Однако, в особо тяжкие дни после пыток, брать у него кусочек не брезговала. А он замечал… так и помер в обиде. — Господь с тобой, дуреха, — грустно рассмеялась Москва, — Вот скажешь тоже, «Киев на тебя в обиде…» да никогда. Уж кто-то, да только не он. Безумно он тебя любил, безумно. Вот только отец твой не давал вам видеться. Из-за матери наверное. — Ха, врешь, ох врешь! — заскулила Союз, ударившись макушкой о стену сзади, услышав теперь отчётливый рёв самолета на улице, — Что ж вы все врете, а? Ненавижу, ненавижу… А ты все не уймёшься, да? — обратилась она к новому лицу, медленно встав на ноги, и повернувшись к открытому окну, откуда вместе с ветром прибывало завывание сирен. — Ты хоть и не веришь, — начала столица, последовав примеру подруги. Но все же, встав на ноги, Москва не нашла в себе силы устоять и упала на стену, — а я в церковь пойду. А заодно и свечку зажгу Гитлеру за упокой. — Да он от этих заупокойных молитв, только жиреет, — заворчала Союз, увидев на горизонте вражеский самолёт, — Вон, опять попер… собака сутулая. Злишься, что Сталинград взять не можешь? — с вызовом выплюнула СССР, выставив из окна все ещё не разжатые кулак, преобразованный в фигу, — Вот тебе, псина нацистская! Раздалась канонада из зенитных орудий. Самолет стал падать, оставляя за собой чёрный дым. Перебив рёв падающего самолёта, жители, не успевшие спрятаться в убежище, закричали: — Смотрите подбили! — Фрица подбили! — Так его! — Знаешь… Готовься, Гришка, — отойдя от шока, сказала СССР, — Не хочешь отпускать меня одну, будем воевать бок о бок, — Союз повернулась и добавила: — И если потеряю второй глаз, это будет на твоей совести.