Записки моей Родины-Матушки

4-й воздушный флот генерала Рихтгофена совершил в тот день 1500 вылетов, сбросил 1000 тонн бомб, потеряв при этом всего 3 самолета. В Сталинграде только за один день погибло около 40 000 жителей и было уничтожено 80% зданий. Немецкое наступление вновь было остановлено. По британской радиостанции «Би-би-си» прозвучало сообщение: «Сталинград поглотил гитлеровские армии. Польша была завоевана за 28 дней — за 28 дней в Сталинграде немцы успели захватить несколько домов. Франция пала за 38 дней — в Сталинграде за 38 дней немцам удалось перебраться с одной стороны улицы на другую». В своем выступлении известный французский писатель-антифашист Жан-Ришар Блок говорил: «…слушайте, парижане! Первые три дивизии, которые вторглись в Париж в июне 1940 года, три дивизии, которые … осквернили нашу столицу, этих трёх дивизий … не существует больше! Они уничтожены под Сталинградом: русские отомстили за Париж. Русские мстят за Францию!». Когда танки Паулюса вышли к Волге, было около четырёх часов дня. Подойдя к Сталинграду с севера, танкисты видели в бинокли лишь руины и пожары, которые попросту некому было тушить. Казалось, что немцам осталось лишь войти в горящий город. Однако взять Сталинград одним штурмом не удалось. Город наполовину окружён. Защищающие могли получать боеприпасы лишь по переправам через Волгу. Но с другой стороны и немцы не чувствовали себя спокойно, отбивая удары красной армии с севера и непосредственно из Сталинграда. Стало очевидно: пока будет поступать подкрепление, защитники не оставят даже руины. Шла жестокая, кровавая борьба за северную часть города. Линия обороны медленно перемещалась на немногие метры в сутки, приближаясь непосредственно к сталинградским заводам. Удары вражеской авиации все усиливались. Гитлер бесился, требуя (в который раз!) скорейшего и полного овладения Сталинградом. В этой угрожающей боевой обстановке командованию необходимо было предпринять неотложные меры. Опытный врач, изучая недуг своего пациента, находит лучшие средства для лечения и момент, когда они дадут положительный результат. Так и военачальник изыскивает и своевременно принимает надлежащие решения, способные улучшить тяжелую, подчас кризисную обстановку, в которой оказались его войска. В то время обстановка становилась с каждым днем все более угрожающей. Средства, применявшиеся ранее, теперь уже не могли улучшить ее. Прежние контрмеры, и в первую очередь контрудары, наносившиеся с севера, производились в непосредственной близости от основной арены боев, но противник сразу же, как только спадала наша активность, возвращал свои силы для нажима на Сталинград. Немецкое командование имело возможность очень быстро совершать подобные перегруппировки, производя несложный маневр по коротким внутренним линиям; для вражеской артиллерии, в сущности, никакой перегруппировки не требовалось: простым поворотом траектории с севера на восток она нацеливалась в требуемом направлении. Таким образом, открытие огня артиллерии по Сталинграду зависело главным образом от быстроты переноса наблюдательных пунктов с одного направления на другое. В такой обстановке и потребовалась новая контрмера. Такой контрмерой могли явиться контрудары, предпринимаемые где-то далеко на фланге, на более значительном расстоянии от Сталинграда. В этом случае противник, боясь за свой фланг, вынужден будет снимать часть ударных сил с главного направления для парирования таких контрударов, в результате чего будет ослаблен вражеский натиск на Сталинград. Никогда еще не находилась в таких трудных условиях русская армия. Земля дрожала от взрывов, и эти сотрясения отдавались в головах и телах людей. Одна из трудностей заключалась в том, что стрелки из-за плохой видимости не могли твердо выдерживать прицел. Обстановка оставалась совершенно неясной, несмотря на то, что было еще светло. Людей разъедало чувство страха. По мнению солдат, обстановку не улучшала и ругань главнокомандующего — одного из тех старых служак, которые знали только свои обязанности и ни с чем другим не считались. Что бы ни делал солдат, «железный сержант» неизменно вносил поправки. Новый взрыв потряс воздух. Разрушенные дома закряхтели от ноши и обсыпали землю обломками, накрывая потертый армейский ботинок генерал-полковницы. Отряхнув шинель и вырвавшись из думы, Александра очнулась в руинах рядом с учением штурмового отряда. Один из солдат вскрикнул и упал на землю лицом в грязь. Однако она была безжалостна: «Этак ты никогда не усвоишь самых простых положений устава. Надо было укрыться за пригорком, и взрывная волна не ударила бы тебя так сильно. Как же ты будешь действовать в бою, если не умеешь вести себя на тактических занятиях?». — Виноват, товарищ генерал-полковник, — шмыгнул солдат, поднимаясь с пола и кашляя от поднявшийся пыли, — Но я действительно не знаю, как мне помогут теоретические знания на поле боя. Я же, когда засяду и прицелюсь в фрица, не буду просчитывать скорость ветра или вероятность выпадения снега. И прежде чем заворчать, Александра, подумав, сказала: — А вы правы, рядовой. — Что? — расслышал сержант, подпиравший стенку. — Правда? — изумился солдат. — Да, — протянула генерал-полковник, — Нет правда, я согласна с вами. Основные положения устава отрабатываются на учебном поле. Опыт же приобретается на поле боя, — заговорила она, осматриваясь, — Основной задачей сухопутных войск всегда будет уничтожение вооруженных сил противника. Для солдата, действующего на переднем крае, это означает готовность убить или захватить в плен врага с наименьшими для своего подразделения потерями, — а после наклонилась к рядовому и стала беседовать с ним: — Первый, наиболее важный элемент боевой подготовки состоит в том, чтобы научить солдата вести точный огонь из личного оружия. Приемы меткой стрельбы с достаточной полнотой излагаются в нашей учебной литературе, но я не думаю, что вам интересна этого рода литература. — Как же, я… — начал оправдываться солдат. — В любом случае, крайне трудно объяснить важность ведения точного огня. — Товарищ генерал-полковник, — заговорил стоящий бронебойщик, оперевшись на противотанковое ружьё, — Вы были снайпером? — На полставки. — А у вас ночные попадания случались? — более серьезно спросил он. — Да всякое случалось, — задумалась коммунистка, пожимая плечами. — Что, вас не учили стрелять при лунном свете? — усмехнулся ефрейтор. — По-моему, нет… Помню в Первую Мировую, — вспомнила Александра Ивановна, смотря на носы своих ботинок, — делать было нечего — вот и вышла дежурить. Сижу в траншее, а на руках новенькая-новенькая винтовка (тогда-то это было стандартное ружье, оснащённое прицелом с двух или трёхкратным увеличением и ложами для стрельбы лёжа или из укрытия). Лежу в траншее и смотрю: позиция интересная, — генерал-полковник села на корточки, вытянув правую ногу, подозвав желающих к себе. Взяла три крупных камня, расставила их в ряд на север и наставила на первого палец, — Если прицепиться отсюда, то можно одним выстрелом сразу троих положить. Прицелилась, жду и… бах! — сдавлено крикнула русская, взмахнув рукой и встав на ноги, —… А засчитали одного, — разочарованно вздохнула она, — выстрел ведь один был. — Троих… — повторил рядовой, всматриваясь в камни. — Ах да, Шумилов… возвращаясь к теме разговора, расскажи-ка мне тактику штурма зданий. Тогда я подумаю о твоём увольнении на 48 часов. — А, о… м, — растерялся он, — Тактика следующая: пушкой в стене дома пробивается отверстие… — Так. — Затем туда летят несколько гранат и бойцы устремляются в здание. — Угу. — Подвалы выжигаются огнеметами и забрасываются гранатами. И прежде, чем ворваться в комнату, солдату необходимо бросить туда гранату и только потом давать очередь из автомата. — Ясно. Ладно, — подытожила коммунистка. — Вы правда подумаете об увольнении? — засветился от счастья рядовой. — Размечтался. Итак, — хлопнула Александра Ивановна под хихиканье солдат, — Все, что вы должны знать, так это то, что немцы, сами того не осознавая, оказали себе медвежью услугу, превратив Сталинград в руины. Танки — основная ударная сила немецкой армии, не могут преодолеть груды битого кирпича и городские руины. Из-за любого угла, подвала, разрушенной балки в него летят бомбы или бутылки с зажигательной смесью. Немецким лётчикам трудно находить в разрушенном городе ориентиры для сбрасывания бомб. Разобрать где среди серых завалов чужие, в где свои трудно, у тому же бомбардировщики обычно сбрасывают груз на пространстве нескольких сот метров. Мы ведём крысиную войну, товарищи. В ней нельзя полагаться на техническую мощь армии. Здесь солдат стоит напротив солдата и разделяет их 10-15 метров. И выигрывает в этой войне тот, кто злее и изобретательнее. Тот, в ком больше мужества и воли, тот, кто сильнее духом. Пока монолог звучал, отряд двинулся вперед, слушая своего командира. Открытая степная местность к западу от Сталинграда кое-где пересекается балками. В северной части степь покрыта кустарником; леса почти нет, но встречаются рощи искусственного насаждения, в большинстве примыкающие к городу. Западнее Сталинграда проходит длинная гряда высот, имеющая понижение с запада на восток. Такой рельеф местности создавал определенные преимущества врагу прежде всего в организации наблюдения за расположением войск противника и даже их тылами. Сам же враг, хорошо укрытый за этими высотами, имел возможность скрытно производить всевозможные перегруппировки, сосредоточение сил, тот или иной маневр. С запада в город врезается большое число балок и оврагов. Они крайне затрудняли русским войскам и наблюдение, и организацию огневой системы, а для противника служили скрытыми подступами к городу. Густая сеть грунтовых дорог западнее Сталинграда, пригодная для всех видов транспорта, облегчала снабжение противника. А также снабдило одной маленькой победой. — Что вы видите? — шепнула коммунистка прячась в засаде. — Здание элеватора*, — честно ответил сержант. Генерал-полковник взглянула на часы. — Скоро. — Что скоро? — спросил рядовой. — Фашисты заняли прилегающие к элеватору территории, в том числе и здание элеватора. Однако после взятия вокзала основной удар немецких войск был нанесён не на Восток, в сторону Волги и элеватора, а на Север, с целью захвата железнодорожного моста через Царицу, что немцам удалось сделать. Район элеватора, по нашему мнению, является второстепенным и потому нам ясно то, что плотность немецких войск здесь невелика. Однако для фрицев захват огромного здания воспринимается как большой успех. Фридрих Паулюс, как мне шепнули, лично разработал нарукавную нашивку для своих солдат с изображением элеватора. — Это ясно, — прервал ефрейтор, — Вот только почему вы улыбаетесь? — С нашивками «за победу» он явно погорячился, — рассмеялась русская, — А нам нужно уходить. Запомните тут все, потому что Катюши на том берегу Волги разнесут тут все к чертям через… пять минут и 36 секунд. И как только отряд стал отползать назад, Романова потрепала рядом стоящего сержанта за локоть: — Товарищ сержант, что до вас — готовьтесь. У меня будет персональное задание для вас и вашего отряда. *** «…Некоторые здания стали напоминать своеобразный слоенный пирог. Первый этаж занят советскими штурмовиками, выше находились немцы, а на верхнем этаже снова красноармейцы. Рукопашный бой в этих условиях стал обычным делом, но немцы боялись его как огня и как могли избегали его. То-то, со второго этажа ведь больно падать. А что уж говорить об отточенных саперных лопатках русских? Отдельно стоящие дома, из которых бойцы отстреливали улицы, становились крепостями. Вечером 27 сентября сержант Яков Павлов лично от меня получил приказ осмотреть дом облпотребсоюза, стоявший в ста метрах впереди позиций пехоты. Дом является прекрасным наблюдательным пунктом и хорошей площадкой противника, с него открывается панорама города на запад, север и юг в радиусе километра и железнодорожную станцию с огромными цистернами нефтехранилища. Когда немцы осознали свою потерю и пошли в атаку, их встретил плотный огонь разведчиков Павлова и моего резерва. За 58 дней последующих дней боев обороной дома руководили разные командиры. Сейчас, например, я. Но так уж вышло, что за зданием закрепилось имя сержанта. К дому проложили проходы, соединяющие с мельницей и соседним зданием захваченным лейтенантом Заболотного. По нему поступает подкрепление. Хоть раньше в Сталинграде я бывала не часто (лишь по работе), город показался мне давно знакомым, родным, и не только потому, что я тщательно изучила его по картам, планам, рассказам очевидцев и описаниям в справочниках и книгах, но главным образом, по-видимому, потому, что в течение последних дней я мысленно живу жизнью этого города, заботами и нуждами моих уцелевших граждан и войск..» Союз подпрыгнула, сломав пополам маленький простой карандаш. Пока рука ее приобрела бежевый оттенок, Александра прислушалась к шагам внизу. «Свой» — выдохнула она и огорчилась из-за сломанного карандаша. Теперь писать письмо было нечем. — Здравия желаю? — постучался командир, неловко стукнув по и так рыхлой деревяшке вместо двери. — Признаюсь, напугали вы меня, Никита Сергеевич. Здравия желаю, — улыбнулась коммунистка. — Простите, товарищ Романова. Хрущев до войны жил в центре города вместе с тогдашним командующим войсками Сталинградского фронта генерал-лейтенантом Гордовым. Здесь и произошла первая встреча Союз с Никитой Сергеевичем Хрущевым, которого она знала ранее лишь по его необычайно плодотворной работе в Москве и на Украине, видела много раз, но лично знакома не была. Никита Сергеевич, в свою очередь, знал воплощение СССР лишь понаслышке. Союз сразу же указала на место в комнате, где командующий мог расположиться, обменявшись обычными в таких случаях приветствиями и фразами о здоровье. Это была небольшая комната; в ней кровать, два стула, раскладной стол, стоявший в углу, патефон. — Много вещей осталось от хозяев квартир, — оправдывалась коммунистка, — Патефон нашла в шкафу. Правда уцелела лишь одна пластинка, но в перерывах между боями с немцами, которые предпринимают попытки любой ценой отбить этот дом, над руинами плывет музыка… Представляешь, тут где-то даже скрипка лежит! — Скрипка? — изумился Никита Сергеевич, — Сыграешь? — Нет, — буркнула Романова, ставя иглу на пластинку. Не успел командир сесть, как инструмент встретил его поскрипыванием, а в прохладном воздухе закружили пылинки, танцуя в пятне света от фонаря под тихую игру виолончели. Александра улыбнулась, увидев застывшего Хрущева и вернулась за стол. С первых нот, сорвавшихся с кончика смычка и разлетевшихся по комнате, Совет узнала это произведение. Она неизменно помнила, что именно эту сюиту Баха для виолончели она любит больше всего. «Папа играл на виолончели» Инструмент пел; он преображал замерший, грязный и страшный кабинет, заставляя его кружиться в отрывистых синкопах. Все сейчас выглядело таким новым. Но едва только Совет подумала об этом, как фантомная боль разлилась по всему телу, где горели глубокие шрамы, навсегда оставившие свой след на бесконечно молодом теле. Игла патефона не смогла отстоять натиск генеральши и капитулировала. На столе лежала карта с обстановкой под Сталинградом по состоянию на вчерашний день. Наскоро умывшись, Хрущев и СССР сразу же взялись за нее; ее данные были, конечно, более свежими, чем те, с которыми Союз ознакомилась в Генштабе. Никита Сергеевич незадолго до приезда Александры возвратился из поездки по войскам. Вместе с товарищем Гордовым они были на участках, где начиная с конца июля шли особенно напряженные бои. Беседа сразу же сосредоточилась на положении, сложившемся на фронте. Никита Сергеевич кратко, но с глубоким знанием действительной обстановки рассказал о поездке, о тяжелом положении, создавшемся на участках обеих армий. Он подчеркнул: — Положение на участках 62-й и 64-й армий требует форсировать оборонительное строительство с максимальной энергией. Противник нас теснит, а причина этого, к сожалению, не только в превосходстве его сил, но и в недостаточной организованности среди части наших войск, в неумении отдельных командиров и политработников привить каждому солдату упорство и стойкость в бою. Не все обстоит благополучно и в отношении руководства войсками со стороны командования фронтом, я имею в виду товарища Гордова. Полагаю, что эти недостатки нам удастся изжить в самое ближайшее время. Уверен, что в Сталинграде мы расквитаемся с фашистами за Харьков и Крым. С первого взгляда Н. С. Хрущев показался коммунистке утомленным, усталым, но озабоченность, взволнованность, с которыми он вел беседу, говорили о другом, о том, что он полон энергии: его голос, жесты были исполнены бодрости и решительности. Рабочая простота, душевность сразу же располагали к нему собеседника. Он производил впечатление человека одаренного, человека большого ума, который знает что-то такое, особенно важное, что дает ему возможность решать самые трудные задачи. Короче говоря, Союз он понравился. — О чем печалитесь, матушка? — спросил он. — Предаюсь воспоминаниям, — честно ответила русская, — В постановке вопроса о переходе в контрнаступление я была назойлива: дважды я обращалась в Ставку, говорила о том же с товарищами Жуковым, Василевским. Они точно знают, что меня просто надо правильно понять, однако… Сталинградское сражение длятся уже почти три месяца. Все тяжелые дни обороны мы живем мыслью о расплате за все то варварство, с каким фашисты глумились над советским городом и его населением, мы всеми силами стремились приблизить час удара по врагу; мысль о предстоящем нашем наступлении не покидает меня ни на час. Но это не значит, что я не учитываю обстановки на фронтах. — Странно. В первых числах октября из Генерального штаба к нам прибыли генерал-полковник Василевский и генерал армии Жуков. Военному совету фронта Александр Михайлыч сообщил, что план наступательной операции принят Ставкой и что операция намечена на десятые числа ноября. Кроме этого, он довел до моего сведения состав сил и средств, предназначенных фронту для контрнаступления. Мы обменялись мнениями по вопросам предстоящей операции, — растянул Хрущев, — Помню, что после обеда, во время которого он поделился со мной московскими новостями, рассказал, что столица живет Сталинградом и уверенностью в скорой победе. Около 8 часов вечера, поручив начальнику штаба генералу Варенникову заниматься текущими делами, я заперся у себя в землянке, чтобы окончательно отработать это решение и зафиксировать его на бумаге. Несмотря на то, что оно продумывалось нами уже давно и довольно всесторонне, мне пришлось потрудиться около 12 часов. Так как план наступления войск фронта, естественно, должен был сохраняться в строжайшей тайне, я даже для чисто технической работы никого не привлек. Никита Сергеевич закончил, сказав, что в этот день ему позвонили из Москвы и сообщили о цели приезда генеральши. — Но пока об этом ничего определенного я никому не говорил, — добавил он, — Правда, штаб сейчас готовит необходимые материалы для осуществления организационных мероприятий, анализирует и обобщает обстановку на всех участках фронта, обрабатывает данные разведки о силах противника и его намерениях… СССР с удовольствием приняла приглашение Никиты Сергеевича к чаю, сделанное им в заключение. — Я подойду. Минут через 10. — 10 минут! — подчеркнул Хрущев, — 10! Я буду ждать, — сказал он и вышел. СССР бросилась к футляру со скрипкой едва Хрущев успел запутаться в шинель, растереть прохладные ладони, согревая их своим дыханием, и выйти. Она совершенно запуталась, заблудилась, как ребенок, потерявшийся в лесу. Первые ноты сорвались ярко, болезненно, разрывая застывший в заповедной точке воздух, срывая с души покров, за которым она пряталась столько лет. Музыка знала, помнила и чувствовала, она понимала — идти во тьме болезненно. Она освещала путь и напоминала о хороших днях. Таких коротких, ненасытных, но очень сладких днях. «Страдивари» отзывался даже на эти рваные прикосновения, сочащиеся страхом и раскаянием, но мелодия никак не хотела звучать. Она постоянно обрывалась, словно сам ее смысл был теперь потерян, разбит; словно она была живой и чувствовала трагедию. Скрипка полетела на пол, когда руки маэстро вздрогнули, заслышав выстрел артиллерии на другом берегу Волги. Напроч забыв об инструменте, пытаясь забыть о дрожи, о том вскрике пару секунд назад и подбежав к окну, Совет мимоходом вспомнила, что штаб Чуйкова как раз переместили на открытое место у огромных цистерн нефтехранилища, видных из ее окна. Определив его местоположение, немцы начали обстрел штаба. — Бог ты мой… — прошептала СССР, хватаясь за сердце, — Боже, пожалуйста, только не… — взмолилась она. Однако было поздно. И русские, и немцы до этого момента были уверены, что нефти в цистернах нет. Но когда те стали взрываться одна за другой, это испугало всех. Чтобы не закричать, Союз закрыла рот руками и отшатнулась назад, упав на стену. Потоки горящей нефти хлынули к окопам, где располагался штаб и лишь чудом не залили командный пункт. — Василий Иванович… Чуйков! — закричала она, подбежав к телеграфу и наскоро отправив телеграмму. Ответа нет. Из-за дыма стало невозможно дышать — огонь продолжил распространяться. Настроение превратилось во что-то настолько отвратительное, что описать нельзя. Осознание навалилось на нее неожиданно ярко. Открыв глаза, Романова поняла, что снова не может дышать. А паника нарастала, ее затрясло с головы до пят, с губ сорвался жалобный скулящий звук. Пока из транса ее не вывел писк аппарата. Резко войдя в себя, так что голова закружилась генерал-полковник подбежала к телеграфу и с ужасом причитала: «Мы там, где больше всего дыма и огня» *** «…Рано утром произошла не совсем приятная беседа с лечащим врачом. Как только профессор вошел в палату, я сказала ему, что чувствую себя совершенно здоровой и поэтому решила подать рапорт Верховному Главнокомандующему с просьбой направить меня в действующую армию под Сталинград. Профессор чуть вспылил, заявив, что не больным, а врачам положено решать вопрос о выписке из госпиталя. «Оставьте эту мысль по меньшей мере на месяц — полтора», — заключил он тоном, не терпящим возражений. Улыбаясь, я возразила, что у медиков есть один большой недостаток: они могут установить болезнь, довольно успешно лечить больного, но, к сожалению, они почти никогда не могут точно установить момент выздоровления. Шутка несколько смягчила доктора. — Что же, — проговорил он, — сейчас мы практически проверим ваше состояние; кладите палку и пройдитесь по палате. Напрягаю все силы, чтобы твердо ступать на раненую ногу. Первые пять — шесть шагов сделаны удачно. Но дальше пришлось захромать, на лбу выступил холодный пот, нога заныла. Хотя к этому времени кости уже и срослись, но рана окончательно еще не закрылась и дала о себе знать. Прошло еще только десять дней после контузии, как я отказалась от коляски и стала ходить с тростью. — Довольно, довольно! — воскликнул Коган, как будто заранее ожидавший этого момента, — Теперь ясно, многоуважаемый генерал-полковник, кто ошибается в моменте выздоровления. Еще основательно придется лечиться. С лицом полным самоуверенности пришлось выложить все начистоту. И сказать, что рапорт уже отправлен. — Тем хуже для вас, — невозмутимо продолжал доктор, — все равно без справки лечащего врача ваш рапорт не будет рассматриваться. — Мне надо на фронт. — Мы ещё не вылечили вашу рану на ноге. И не забывайте про контузию, — настаивал Коган, отворачиваясь от женских глаз, — Это убийство посылать вас туда. Я себе этого позволить не могу. — Мой друг погиб, — доктор замер, — Мои дети воюют за Родину. И будьте уверены: мне абсолютно плевать на рану в ноге. Вас под трибунал за мою смерть не отправят, — врач очнулся и развернулся на пятке, — Вы спишите меня? — Простите, — выкинул Коган. Поскольку разговор принимал нежелательный оборот, обращаюсь к чувствам врача. Поблагодарив доктора за заботу о моем здоровье, я просила его понять, что нельзя мне сейчас, в тяжелейший период войны, сидеть сложа руки, что хромота не помешает мне руководить боевыми действиями на фронте, ведь я не просто солдат. В заключение спокойно спросила: — Скажите, профессор, положа руку на сердце, смогли бы вы, страдая болезнью, подобной моей в ее теперешней стадии, спокойно отсиживаться, зная, что сотни людей, изнемогая от ран, ждут вашей помощи, именно вашей, профессор? Врач задумался. Видимо, лед тронулся. После продолжительной паузы уже совсем мирным тоном, не отвечая прямо на вопрос, он сказал: — Что же, если вы дадите мне честное слово, что будете строжайше соблюдать режим, который я предпишу, то не стану возражать против вашей выписки. Я пообещала доктору свято соблюдать все его советы. Решение о выписке из госпиталя было принято. Коган ушел. Целый день я тренировалась в ходьбе без трости и достигла немалого успеха. При медленном, расчетливом движении хромота становилась почти незаметной. Во всяком случае, так думаю я. Как мне хочется видеть вас, обнять, прижать близко к сердцу, поцеловать свою единственную радость. Берегите друг друга как самих себя, уважайте себя, не заинтересовывайтесь другими, будьте такими, какими были до того, как я ушла. Люблю вас, Ваша Мама» Звонок «кремлевки» раздался в начале 12-го ночи, когда руки онемели то ли от холода, то ли от усталости, спина успела сгорбиться под давлением гравитации, а мозг окончательно поплыл. Волнение, существующее весь день, вспыхнуло с новой силой. Сдерживая его, Союз вытянулась на столько, насколько позволяла рана в бедре и отвечала спокойно. Закрыв глаза держава прямо представила большую, несколько продолговатую комната, мягкий матовый свет и Иосиф Виссарионович, стоя за своим рабочим столом, только что закончил разговор по телефону, чтобы начать новый. В кабинете находились и несколько членов ЦК. Сталин, решив обойтись без приветствий хмыкнул и спросил: — Значит, считаешь, что поправилась после пожара? — Так точно, подлечилась, — ответила русская. Кто-то из присутствовавших заметил: «Видимо, рана еще беспокоит, товарищ то наш хрипит». — Передайте товарищу Берии мою просьбу не беспокоиться, у меня все в порядке, кости срослись отлично, — несколько поспешно, но уверенно возразила Совет, ядовито лыбясь. — Что же, — снова заговорил Иосиф Виссарионович, — будем считать тебя возвратившейся в строй. Ты очень нужна мне сейчас, — закончил он. Не ожидая столь красноречивой речи, Союз вздохнула и расслабилась: как будто тяжелый груз упал с плеч; мучившие сомнения о стеснительных разговорах и риск возникновения разбора полетов рассеялись. — Под Сталинградом сейчас так сложились обстоятельства, что нельзя обойтись без срочных мер по укреплению этого важнейшего участка фронта, без мер, рассчитанных на улучшение управления войсками. Рассчитывай свою работу так, чтобы послезавтра ты могла вылететь в Москву, — заключил Иосиф Виссарионович. — Как «в Москву»? — растерянно спросила русская. — Ты не станешь отрицать, что в ночь перед наступлением поднялась метель. Видимость резко упала, — раздраженно прошипел Сталин. Также он подчеркнул: — Если авиаподготовка операции неудовлетворительная, то операция кончится провалом. Ты это понимаешь? Она понимала. Теперь из-за метели приходилось вообще отказываться от поддержки авиации. — Откладывать «Уран» уже поздно, — устало, но твёрдо вздохнула СССР, — На юге войска переправились через Волгу и спрятаться в степи они не могут. Но ждать хорошей погоды означает — обнаружить себя перед противником. Утром 19 ноября операция начнётся. И только время покажет будет это провалом или нет. Конец связи. Телефонная трубка повешена. А вместе с судорожными вздохами, картины будущего и прошлого смешиваются между собой и показываются с кинематографической точностью. *** 11 декабря. Пасмурный день. Над землей густая облачность высотою 300–400 метров. Накануне, поздно вечером, доложили, что соответствующий приказ выполнен, истребительные полки 235-й дивизии посажены на полевые аэродромы и площадки, связь с ними установлена, наблюдатели с радиостанциями на месте. Около 10 часов утра наблюдатель передал, что за облаками слышен сильный гул самолетов. Самолеты противника идут на Сталинград. Об успехе Красной армии было немедленно доложено Ставке. Как только привезли первую партию пленных летчиков, Романова приказала накрыть стол и начала беседовать с ними. Были поставлены различные вопросы, летчики более или менее правдиво отвечали на них. В конце разговора генерал-полковник сообщила пленным летчикам условия, сказав следующее: — Мы переправим вас в «котел» к Паулюсу. По прибытии туда доложите, что все ваши самолеты сбиты, а вы сами попали в плен, где говорили с командующим Сталинградским фронтом, обещавшим всем находящимся в «котле», при условии капитуляции, сохранение жизни. Летчики, выслушав это предложение, попросили несколько минут, чтобы обдумать ответ. У них возникли бурные «прения». Часть высказалась за то, чтобы принять предложение, но большинство было другого мнения, а вскоре и остальные склонились на их сторону. В заключение, один из пленных офицеров попросил разрешения задать вопрос. Александра Ивановна механически кивнула головой. Он сказал: — Госпожа генерал, как бы вы отнеслись к такому предложению, если бы к вам явился русский офицер из немецкого плена и предложил вам, чтобы ваши войска капитулировали. Что бы вы ему на это ответили? — Отдала бы его под суд.  — А нас, госпожа генерал, за одно слово о капитуляции не под суд отдадут, а расстреляют на месте. Поэтому, с вашего разрешения, мы не пойдем к Паулюсу, а останемся в плену, каким бы горьким для нас он ни был. — Что ж, ваше право. «…На этом наша беседа закончилась. Пленные летчики были отправлены в лагерь для военнопленных. А. И. Романова»