Записки моей Родины-Матушки

Признаки неизбежного наступления становились все яснее. Сгорбившаяся над столом Союз не позволяла себе отвлекаться ни на тиканье часов, ни на раздражающий дождь, стучащий в окно. Каждый вечер она замыкалась ото всех, думала, выстраивала что-нибудь новое, прямо как крот. И вроде бы ситуация под контролем: предупреждение об атаке отправлено на фронт, без сомнения русские войска превосходили немцев в строительстве полевых инженерных сооружений. И все благодаря наполовину природному таланту и наполовину усердной подготовке. Они всегда успевали окопаться, прежде чем фрицы их замечали. С глубокой верой в будущее встречают советские люди новые дни 1943 года. Уже в первые месяцы войны стало ясно, что военная авантюра гитлеровцев обречена на провал. С разгромом немецко-фашистских войск под Москвой было положено начало коренному повороту в ходе войны. Историческим этапом на пути к победе Советского Союза над фашистской Германией явился разгром врага в грандиозной Сталинградской битве. Следуя указанию В. И. Ленина  — «раз дело дошло до войны, то все должно быть подчинено интересам войны», Коммунистическая партия и Советское правительство направляли усилия народа на скорейший разгром врага, под лозунгом «Все для фронта, все для победы!». Из месяца в месяц росла и укреплялась военно-экономическая мощь Советского Союза, увеличивался выпуск боевой техники, вооружения и боеприпасов. Союз как-то невольно задержала свой взгляд на Ленине, портрет которого висел — скорее подпирал стенку — в ее кабинете; живые прищуренные глаза Ильича смотрели подбадривающе и вселяли уверенность, невзирая на разбитое стекло рамы. Зимняя кампания 1942/43 г. закончилась к началу апреля 1943 г. После ожесточенных сражений на западном и юго-западном направлениях обе стороны перешли к обороне. Наступила своеобразная пауза, затишье на фронтах. Обширные территории Советской страны были освобождены русскими войсками, миллионы советских людей вызволены из фашистского рабства. Северо-Кавказский фронт, нанеся поражение немецко-фашистской группе армий «А», вел бои на Таманском полуострове. Ему противостояли 17-я армия и оперативная группа «Крым» в составе 19 дивизий, в том числе 1 танковая и 2 кавалерийские. На северо-западном направлении действовали войска Ленинградского, Волховского и Северо-Западного фронтов. После прорыва блокады Ленинграда войска Ленинградского фронта обороняли ближние подступы к городу на Карельском перешейке и южнее города, а часть сил фронта удерживала плацдарм в районе Ораниенбаума. Соединения Волховского и Северо-Западного фронтов обороняли рубеж, проходивший по линии восточнее Новгорода, Старой Руссы и далее до Великих Лук. Войскам трех фронтов противостояла группа армий «Север» и оперативная группа «Карельский перешеек» в составе 46 дивизий и 2 бригад. Калининский и Западный фронты после ликвидации ржевско-вяземского выступа противника и разгрома его войск в районе Великих Лук выдвинулись на линию: Великие Луки, Киров. Войска Брянского фронта вышли на линию Киров, Новосиль. Образовавшийся в ходе наступления русских войск Курский выступ обороняли соединения Центрального и Воронежского фронтов. Пяти советским фронтам противостояли силы группы армий «Центр» и часть сил группы армий «Юг», в общей сложности 96 дивизий, из них 12 танковых, 6 моторизованных, 1 кавалерийская дивизии и 1 бригада. — Ты спать собираешься? СССР вздрогнула и за секунду развернулась в сторону двери. Но увидев вошедшего, театрально схватилась за сердце и запрокинула голову назад: — Пока душа не успокоится не усну. Укрепления у Курска готовы? Сталин пафосно выпустил пар из трубки и не посчитал нужным ответить на вопрос, зайдя в комнату. — Отдохнула? — поинтересовался он, выгнуть бровь. — Это дурной тон, отвечать вопросом на вопрос, товарищ Сталин. — Глупо задавать вопрос, ответ который ты уже знаешь, — вспыхнул Иосиф. Совет опасно прищурилась, — Готовы-готовы. От Москвы до Мадрида все перекопали. Когда ты в последн… — В поезде вздремнула, — опередила с ответом держава. —…ий раз спала. Сталин медленно закурил, возведя глаза к потолку: — Дура. — Спасибо большое, — буркнула Союз, отворачиваясь к карте. Совещание у Верховного Главнокомандующего закончилось после трех часов ночи. Все его участники разошлись, кто в ЦК, кто в СНК, кто в Госплан, с тем чтобы изыскать ресурсы и срочно принять меры для улучшения работы промышленности. Почувствовав со спины, что Верховный находится в напряженном состоянии, коммунистка сжала карандаш. Да что уж говорить: СССР, несмотря на то, что та знала о глубокой эшелонированной обороне и что в ее руках теперь находились мощные средства для удара по немецким войскам, сильно волновалась и была крайне возбуждена. Была глубокая ночь, но сон как рукой сняло. Сегодня переговоры были трудными. Они всегда такими были, но сегодня тревожность была у всех. Скрепя сердцем, после многократных переговоров Верховный утвердил решение, так как иного выхода тогда не было. Операция планировалась на большую глубину, и она требовала тщательной подготовки и всестороннего обеспечения, в противном случае Красную Армию могла постигнуть неудача. Хорошо рассчитанная и подготовленная наступательная операция должна гарантировать не только успешное проведение прорыва тактической и оперативной глубины обороны противника, но и такое завершение наступления, которое обеспечит надлежащие условия для последующих наступательных действий. Однако Верховный Главнокомандующий торопил с началом сражения. Основных законов оперативно-стратегического искусства Сталин не придерживался. Он был подобен темпераментному кулачному бойцу, часто горячился и торопился вступить в сражение. Горячась и торопясь, Иосиф Виссарионович не всегда правильно учитывал время, необходимое для всесторонней подготовки операции. Жукову и Василевскому стоило большого труда доказать ему необходимость не спешить с началом действий и начинать операцию только тогда, когда она будет всесторонне подготовлена и материально обеспечена. На сторону главнокомандующих встала и Союз. И конечно, при этом пришлось серьезно поспорить и выслушать от Сталина неприятные и незаслуженные слова. Но тогда оба мало обращали на это внимания. Они оба были настолько злы, что спорили лишь для того, чтобы сбросить напряжение. Союз боялась, Сталин нервничал, но они безусловно понимали, что прежде всего в случае поражения будут виноваты они, а не кто-либо другой. — Наша задача скорее изгнать немцев с нашей территории, а окружать их мы будем, когда они станут послабее… — А когда они станут послабее? — взмахнула руками русская, — Третий год воюем, а они все не выдыхаются. — По крайней мере, для крупного наступления противник сейчас еще не готов. Начала наступления следует ожидать не ранее 20 апреля, а вероятнее всего в первых числах мая. Однако частных атак можно ожидать в любое время. Совет вздохнула, отыскав в кармане спичку и сигарету. Размяв ее в руках и пустив в кабинет запах табака, страна подожгла ее и вдохнула терпкий запах, морщась от ощущений. Запах сигаретного дыма петлей тянулся оттуда, эгоистично оккупируя все пространство поблизости. Союз невольно кашлянула и поморщилась: такой сорт табака никогда ей не нравился; дешевый табак, в котором с первого вдоха ощущался некачественный аналог никотина. Однако запах, исходящий из трубки Верховного был другим. У него был вкус на такие вещи. Вместо колкого аромата он предпочитал мягкую дымку, ловкими змеями опутывавшую лишь их обоих и заполняя ноздри. Мотнула головой, отгоняя безмерный поток мыслей, запищав и зажмурив глаза. — Я выдохлась, — призналась коммунистка, глядя в пол. А после и вовсе добила вождя, прошептав: — Я не могу спать. Совсем… Иосиф забрал сигарету, вызвавшую неприязнь у него самого, потушил и взглянул стране в лицо, как бы намекая на продолжение разговора. — Я вижу один и тот же сон. Каждую ночь. Каждый раз, когда я закрываю глаза. Он преследует меня, выматывая душу, и не даёт расслабиться даже ночью. Я, беспомощная, жалкая, раненая и попавшая в плен, — Союз закрыла глаза, иногда подрагивая во время монолога, — Он снова склоняется, плотоядно улыбаясь. Это… Больно. Невозможно вытерпеть столько боли и не потерять сознание. Но я всегда была там. Всегда я была трезва, словно назло. Порой болит всё: спина, глаз, все раны, которые покрывают мое тело. Но страшней всего не боль, не унижение, а осознание беспомощности. Ведь даже если бы у меня не были связаны руки, я всё равно не имела достаточно сил, чтобы бороться, — выдохлась Совет, потирая переносицу и наконец подняв глаза на терпеливо слушающего Сталина, — И вот я здесь, работаю… и для чего все это… — И зачем ты мне это рассказываешь? Прошло много лет с тех пор, как в комнату крохотного штаба в унылом Петрограде зашёл молодой революционер, питающий надежду на светлое будущее, и встретился с генералом армии, о котором умалчивают в газетах. Прошло много лет и за эти года обладательница малахитовых глаз выучила каждый жест революционера, каждый взгляд, каждую интонацию. Прошло много лет, но ощущается это совсем по-другому. Словно прошло несколько веков. Время вообще парадоксальная штука. Оно бесконечно. Оно было, есть и будет. Люди ошибочно полагают, что можно изменить ход времени. Однако время — ревнивая, алчная и эгоистичная единица, это надо осознать. Человек может изменить настоящее, а следовательно и будущее, которое напрямую зависит не только от сделанного в настоящем, но и от самого человека. А вот прошлое изменить никто не в силах. Союз нисколько не расстроилась нахальному тону Иосифа… но может совсем чуть-чуть, но что это, по сравнению с тем, через что прошла держава за каких-то три года, пролетевших настолько мучительно, что становится не по себе. — Не знаю, — вякнула Союз, надавливая на глаза, — Не знаю. Не обращай внимания. *** Трудно было поверить, что перед такой стальной лавиной уцелеет что-то живое. Небо почернело от дыма и пыли. Едкие газы от взрыва снарядов и мин слепили глаза. От грохота орудий и минометов, лязга гусениц воины теряли слух. Но люди в окопах дрались. Их девизом стали слова: «Ни шагу назад, стоять насмерть!» Закаленные и умудренные двухлетним опытом войны, овеянные славой сражений под Москвой и Сталинградом, под Одессой и Смоленском, под Ленинградом и Севастополем, советские воины мужественно и стойко встретили наступление гитлеровских полчищ. Первыми в борьбу вступили артиллерийские части, которые с закрытых огневых позиций вели сосредоточенный, подвижный и неподвижный заградительный огонь. С приближением гитлеровцев к переднему краю огонь по их танкам прямой наводкой открыла противотанковая артиллерия и противотанковые ружья. Минометный и пулеметный огонь был сосредоточен по пехоте врага. Над полем боя появилась советская авиация. Вырвавшиеся вперед вражеские танки начали подрываться на минных полях. Все чаще стала залегать пехота противника. Для отражения ударов противника в бой вступили все огневые средства пехоты, противотанковых опорных пунктов и артиллерийских групп, которые поддерживали эти дивизий. Советские воины героически сражались с наступающей группировкой противника. Пехотинцы гранатами и бутылками с горючей смесью смело уничтожали его танки, отважно действовали саперы, искусны были снайперы, отчаянно храбры были санитары. Все действия были отточены до предела. Однако до этого железные нервы, натянутые до предела, перестали выдерживать груз и начали сдавать позиции. Все произошло настолько быстро, что Руслан перестал удивляться и думать, доведя свои движения до автоматизма. Перезарядка. На позицию. Выстрел. Убедившись, что выстрел успешен, Руслан перепрыгнул блиндаж, перешел на первую позицию, подполз на животе и, высунувшись из окопа, стал прицеливаться. «Близко врага не подпускать. Увидишь офицера — стреляй. Убил командира — положил пол отряда. Танк можно остановить двумя способами. Первый: закидать гранатами с близкого расстояния. Второй: попасть в смотровую щель танка бронебойным патроном два раза в одно и то же место. Треснет стекло. А третьим выстрелом убить механика.» Артиллерист с рвением помотал головой, вышибая слова, произнесённые самым близким для него существом ещё давным давно. Однако этот краткий инструктаж помог России не один раз. «Война — это не постоянные атаки, а очень много свободного времени». И обычно свободное время до жути однообразное. По солдатам строчат пулеметы, и они идут, падают, поднимаются, падают, поднимаются, падают… Атака — это шок. После атаки вообще ничего не понимаешь и не чувствуешь. Потому что: вот-вот, еще секунда — и пуля, мина… Всё!!! Человек — готов. Без ноги, без руки или убит. Человек думает только об этом. Ему не до товарища Сталина. Он даже матушку свою не вспоминает. А впрочем, мать вспоминает, но другую… Никто не кричал в атаке: «За Родину! За Сталина!» Бойцы кричали «Твою мать!», а кто-то просто протягивал «А-а-а», а у кого-то даже на крик не хватало сил. И Россия никогда не отказывал себе в возможности понаблюдать за сослуживцами. А потому сейчас: оглушенный взрывом снаряда, он опустился на землю, скрючившими пополам и прилипший к стене окопа, смотрит на обезумевшего от страха парнишку. Тот был совсем молод, только прошёл военную подготовку. Война меняет человека. Атака сводит с ума. Не все выигрывают в битве за собственную независимость. И юноша проиграл. Молодой офицер со снайперской винтовкой в руках с истошным криком взмыл вверх, вылезая наружу. И в ту же секунду упал обратно, поражённый снайперской пулей прямо в сердце. Молодой снайпер упал на спину и затуманенными глазами уставился на Руслана, задыхаясь и хрипя. Это вернуло Россию к способности мыслить здраво, а потому он отряхнулся, совершенно не замечая, как правая половина его лица измазалась в крови юноши, не сожалея он взял снайперскую винтовку и прицелился. Вдох. Выдох. Первая выпущенная пуля. И капитан отчётливо услышал треск стекла. Второй и кровь из глаз механика хлынула ручьём. Третий. И танк вспыхнул адским пламенем, зашатавшись и поехав назад, по счастливому случаю задавив с десяток немцев. Вдох… выдох, а после все обратилось во мрак. — А я сегодня двоих вытащила… — тихо начала сестра, смазывая йодом раненное предплечье брата, — У меня теперь 20! — восторженно, но все ещё тихо, сказала она, прикладывая к ране жгучую зеленку. Росс мягко улыбнулся, гордясь за маленькую сестрицу, но после напрягся, потому что Леночка забыла убрать жгучую смесь от раны, задумавшись. — Б-Белк… — покрякивал капитан. — Нет, слушай… 21, — убрав ватку на стол, — Или 23? Ой, дай подую! — опомнилась она, — 21… — А у меня 73 фрица, — протрубил старший брат, заставив Беларусь замереть и уставиться на него, — Я сегодня впервые из снайперской винтовки стрелял. Впервые со дня… нашего разделения. — И попал? — тая надежду спросила сестрица, обходя столы и раскладывая медицинские принадлежности. — Попал. Прямо как мама учила. Но могло быть и больше! Если бы Каз успел обучить… — Ты же знаешь, у него не было выбора кроме как оставить нас, — заворчала Ленка, — Мы это обсуждали. — Обсуждали… — смирился Руслан, — Как думаешь, а мама к этому причастна? — Я думаю, у неё были причины так поступить, — хмурив брови, пробормотала она, — Нас и впрямь здесь многовато. Ты, я, Василевский, Рокоссовский… Это логично распределить нас по линии фронта, — а после она замолчала. Беларусь долго глядела на брата, по-взрослому оценивая его состояние. Осмотрев с ног до головы и задержавшись на лице, она вздохнула и выдала брату флягу. Нет никаких доказательств того, что выдача алкоголя как-либо помогала воевать. Для медицинских целей спирт был нужен (дезинфекция ран, использование в качестве наркоза при отсутствии других средств и тому подобное), однако при употребления внутрь «наркомовская чарка» больше мешала воевать, чем помогала. Она приводила к значительному росту неадекватного поведения бойцов, рассеиванию внимания и сосредоточенности и, следовательно, сильному ухудшению боевых качеств людей, а также к увеличению числа обмороженных, так как вопреки народному заблуждению, водка создаёт только видимость согрева. Восторженные поэты назвали эти предательские сто граммов «боевыми». Большего кощунства трудно измыслить. Ведь водка объективно снижала боеспособность Красной Армии. Обычно, водку выдавали перед атакой. Старшина шёл по траншее с ведром и кружкой, и те, кто хотел, наливали себе. Те, кто был постарше и поопытнее, отказывались. Молодые и необстрелянные пили. Они-то в первую очередь и погибали… Но Россия никогда не пил. Для него это было единственное табу. Нервы были на таком взводе, что не брала никакая болезнь. Все само проходило. Обходилось и без ста грамм. Однако сейчас глоток горького напитка казался спасательным кругом от тяжелейших. Выпив и, наконец, когда Россия смог вздохнуть, Белка натянуто пробубнила: — Итак, Цитадель* откладывается на месяц, — Росс согласно хмыкнул, — Мы получили несколько недель для подготовки к обороне… — А если разведка ошиблась? — подумала Руслан, крутя флягу в руках, — Что если… что-то сверху напутали? — Даже если и так, наступление мы не проморгаем, — Ленка упала на спинку стула, — То, что скоро начнётся немецкое наступление явно чувствуется. Все части дивизии в состоянии повышенной готовности, на всех наблюдательных пунктах круглосуточно находятся офицеры, артиллерия подтянула к передней линии, а поле усеяно минами: советские инженеры поля под Курском превратили в настоящую крепость из трёх полос обороны и резервом в тылу. — Думаешь, мне от этого легче? — помрачнел Россия, в упор смотря на сестру и наклонившись вперёд, опираясь локтями о колени, — На деле-то оно так. Но что мы делаем на самом деле? Мы копаем, копаем и копаем… Дразним друг друга, а немцам только и надо, что свести нас ума. — Мы слабы, — парировала Белка, получив яростный взгляд брата, — И Рейх слаб. Никогда ещё не было у нас такой длительной паузы. Мы морим немцев голодом, не окружая их! Немецкие танки ржавеют, нацисты слабеют. Как же ты не понимаешь, что мы получили шанс подготовиться, чтобы не оплошать! А когда мы станем сильнее, сможем уверенно идти вперёд, а потом и победа не за горами. Это потребует усилий и решимости. Мы все устали, но нужно верить, что станет проще. Щека брата дернулась от выдавленной из лучших побуждений вынужденной полуулыбки, и Ленка вздохнула, придвигаясь на стуле еще ближе. — Ты боишься. — А с чего мне не бояться? — заворчал собеседник, — Мы на войне. Это нормально — бояться. — Ты никогда не боялся воевать, — продолжила наседать Беларусь, — Я знаю о чем говорю, Россия. Это другой страх. Ты… ты потерян. — Не говори чепухи, — отмахнулся он. — Тебя трясёт. — Меня не… Росс осекся и посмотрел на правую руку, держащую спирт. К слову «держать» здесь слишком преувеличено, ибо рука дрожала достаточно сильно, чтобы это было легко заметить. Артиллерист поднял руку чуть выше и заворожено посмотрел на правую ладонь. — Посмотри… — шептал он, — Я и впрямь… боюсь. Я боюсь! — шептал Руслан, игнорируя пристальный испуганный взгляд сестры, — Я-я всегда умел… абстрагироваться от страха. Интересно, да? Эмоции! — Ты боишься показать себя человеком передо мной? Перед другими? — спросила сестра, мягко скользя по лицу Росса, покрытой испариной. — Вроде того, мне кажется. Я всегда мог игнорировать эмоции, когда того требует ситуация. А теперь мне… страшно, — Россия пожал плечами, — Это унизительно. Мы воюем за правое дело, сейчас не до этого. — Ты дурак, знаешь это? При всем твоем уме, ты чертовски глуп, — Белка рассмеялась и похлопала Руслана по руке, — Бояться — это нормально. Ради всего святого, мы же не люди! Мы будущие страны! сующие свой нос туда, куда не просят. Что ещё может произойти такого, откуда мы не выкрутимся? — За исключением того, что мы ведём самую кровопролитную войну в истории с не менее кровожадным монстром, — возразил Росс. — Эта история могла закончиться гораздо хуже, — твердо произнесла Ленка, — Я знаю, сейчас так не кажется, потому что сейчас слишком больно, но в итоге могло выйти значительно хуже. В истории столько всяких «если», что с ума сойдёшь. Но мы живы. И это главное. Изо всех сил сестра пыталась рационально внушить то, что сейчас было совершенно лишено логики. Ибо сама она боялась до жути. Но России это знать не обязательно. Пока что. Капитан выдохнул, освободил руку от фляги, коснулся ладони Белки, а мгновение спустя медленно несильно сжал ее. — Мне жаль, — прошептал он. — У тебя нет совершенно никаких причин извиняться, братец, — Ленка потрясла головой, сочувственно нахмурила брови. — Дай мне договорить, — Росс покачал головой, — Я сожалею о многом. И перед мамой в особенности. Мне жаль, что… я не смог ее защитить. Он нахмурился, так как собеседница явно собралась перебить его снова. — Я не хочу, чтобы случившееся оказало на нас сильное влияние. Мне страшно за вас. За тебя. Ты мне очень дорога, и то, что боюсь даже я, только сильнее тревожит. Не перебивай меня. Ты мне очень дорога, и мне нужно знать, что ты будешь благоразумна и осторожна. Потому что если я… если тебя… если мама потеряет нас, она не вынесет этого… — Прекрати, — резко перебила Беларусь, — Я не умалишенная, которая лезет на рожон, лишь бы поразвлечься. Замолчи, прекрати это, — Лена взмахнула руками и поднялась на ноги, хотя понятия не имела, куда собралась идти, — Жалость не идет тебе, Россия, — выпалила она напоследок. — Я не… Я просто хочу, чтобы ты знала это. Если что-то случится… — Я обижена, — сестра развернулась к капитану, — В основном тем, что ты считаешь меня дурой и думаешь, будто я забыла, через что прошла моя мама. Считаешь, что единственный кто боится, но сам же дал себе ответ: мы на войне, Россия! Я не просто боюсь, я в ужасе! Но я терплю! Терплю не только эмоции, но и постоянный стресс, кровь, раны, крики, взрывы… это ничем не отличается от того, что абсолютно все нянчатся со мной, как с малым детём! Я терпела выходки моих безумных братьев и думала, что края я не увижу. Однако я ошибалась. Так что замолчи, прекрати это. Натянуто замолчав, они уставились друг на друга. Напряженность сломал старший брат. Сначала он засопел, а затем от души, громко и глубоко, рассмеялся, смутив Ленку практически до отчаяния. Росс был в шаге от того, чтобы упасть на пол землянки в истеричном хохоте, а собеседница совершенно не представляла, над чем. — Что? — та нахмурилась, — Что смешного, Россия? Последний глубоко вдохнул, оставив руки лежать на подрагивающем животе. Выдохнув через сжатые губы, он стал постепенно успокаиваться, но на полных губах продолжала блуждать усмешка. — Боже… — выдохнул он, — И ты сказала, что обижена! — он снова улыбнулся, — Терпела выходки безумных братьев? Росс закусил губу, щеки Белки порозовели. — Ох, я не имела в виду… — Я знаю, — быстро заверил брат, — Я знаю, что ты имела в виду, а ты знаешь, что имел в виду я. — Нет, ты не понял. Пожалуйста, прекрати, — Беларусь снова придвинулась к кровати и тут же вернулся на место, — Ты пьян, ты измучен, ты в шоке, у тебя, возможно, сотрясение мозга и если бы ты был в своем обычном состоянии, то ты бы видел, что слова, только что вылетевшие из твоего рта, смешны. Не начинай извиняться за себя и борись за правду. Я не собираюсь оставлять вас. Я не хочу разочаровывать маму, — она легонько ткнула капитана в плечо, — И я буду рядом, решишь ты устроить с Украиной новую сцену, или решишь, что не хочешь. Я буду рядом. — Я буду рядом, — слова сорвались с губ России куда легче, чем раньше, упали, не запинаясь, не задумываясь, не колеблясь, не задерживаясь. Они согрели сердце Ленки и поселили внутри веру — надежду — что не важно, что будет дальше: они пройдут через это и победят. Вместе. ***

Союз пришлось признать, что она человек войны.

Ей проще быть там, где она нужна, где она знает, что делать. Ей проще так. Где она ни к кому не привязана. Держава не может просто отказаться от войны, которая сделала ее совершенно другой. Вся ее жизнь — это война, самые яркие воспоминания, помимо семьи, это борьба. Война за честь, за правду, за самостоятельность, за голос, за свободу. У неё стальные нервы, ее учили, что нельзя привязываться, иначе будет больно. Союз правда учили, но она была слишком упряма, чтобы слушаться. Совет не слушала потому, что не привыкла так — она тосковала по семье, по родному дому, да даже по любви, которой со временем стало так мало. Ей было трудно. Но, оказавшись на первом поле боя в Петропавловске, все встало на свои места. Привязанность стала чуждой. Либо убивай, либо будь убит. Таков принцип не просто войны, это принцип жизни. С автоматом наперевес, с людьми позади себя, которых нужно защищать, она неслась вперёд, пока крылья не загудят от усталости, она летела столько времени, пока хватало сил, пока знала, что нужно бороться, отключив все факторы, все чувства, все эмоции. На войне тебе не нужно оправдываться, чтобы быть хладнокровной мясорубкой. Когда после плена СССР обнаружила себя без единственного источника сил — крыльев — было трудно осознать все, что с ней произошло — как она просто стала государством, управляющая всем сверху, которую нужно защищать. Союз ненавидит это. Она не привыкла к этому: защищала всегда она, а не ее. Но прошлого больше нет, есть только настоящее. Нет больше и той Саши, красной девицы, которая то и дело привязывалась к людям. И не будет больше никогда. Советский Союз теперь совершенно другая, осознавшая, что такое смерть на собственной шкуре, почувствовавшая запах горячей крови. Она понюхала пороху, если сказать проще и путается в собственной голове: стоит ли возвращаться или наблюдать сверху. Она многое на войне потеряла, платит слишком большую цену, чувствуя себя похожей на остальных. Ее грызёт совесть за это, она твердит себе одно и то же, вставая по утрам: «Ты не такая как они. Они бояться воевать, а ты нет. Они жалки, а ты…» Она чувствовала себя неуютно, совесть мучила за то, что она прячется за стенами Кремля, пока ее сердце (или что там осталось) пожирает жуткий, колотящий страх, который до сих пор чувствуется буквально кожей. Этот ужас проходит быстро: чем больше работаешь, тем меньше остаётся время на раздумья, на самокопание, тем легче становится дышать. Однако невозможно постоянно работать, всегда найдутся минутки одиночества, когда в голову залезают мысли, о ситуации. Тягостное ощущение от войны — это нестерпимая, свинцовая, постоянная усталость. «Не закончила то, что начала. Не всех спасла». — Нас готовят сражаться с танками, — вздохнул Россия на другом конце трубки, — Чтобы изжить танкобоязнь, молодых бойцов сажают в окопы над которыми проезжают наши Т-34, учат кидать бутылки с горючим и противотанковые гранаты, были напечатаны и розданы инструкции по борьбе с немецкими танками. — Хорошо, — протянула Совет, — Правда, очень хорошо. — Повторишь ещё раз, и я кинусь под танк, — хоть это была и шутка, в голосе пестрил серьёзный тон, — Что не так? — Не кидайся под танк, — попросила Союз, сталь в ее голосе не подавала признаков волнения. — Мам… — нежно позвал сын, — Расскажи, что не так. — Россия, — голос Союз звучал сдавленно и сломлено. Капитан напрягся уже в тот момент, когда услышал трезвон телефона из собственной землянки. Они не разговаривали по телефону со дня начала войны. Они лишь перебрасывались между собой письмами или телеграммами, чтобы удостоверится, что все хорошо. И хотя Росс не знал, что заставило его мать позвонить, он не мог представить себе, что это что-то хорошее. — Мам? — снова позвал ее по имени Руслан, уже не скрывая своего волнения. Минуту или две с другого конца линии доносилось лишь неровное, судорожное дыхание. — Я… мне очень жаль, дорогой, но тебе придётся уехать с Курской дуги. Тебе и Белке. И я не… я не знаю, сколько еще пройдет времени, прежде чем… станет возможно вернуться. Последние слова были настолько наводнены эмоциями, что напряжение сына резко скакнуло вверх. Он даже стал сомневаться, на самом ли деле он разговаривает со своей матерью. — Беларусь может перевестись в резерв, в военный госпиталь, а ты можешь помочь Ленинграду или Украине и Казахстану на юге… — Что произошло? — спросил он, — Ты же говорила, что все становится лучше… а наступление?   Совет понадобилось время, чтобы совладать с собой, но Росс был терпелив. Он, сам не понимая откуда, знал, что само его присутствие на другом конце провода помогает ей успокоиться. Ему было известно, что в Москве сейчас такая же глубокая ночь, что и здесь, так что Руслану было понятно, что в штабе стран СССР осталась одна. Все «нормальные» страны разошлись по своим домам, все дела отложены на потом, и лишь за русской дверью горел тёплый неяркий свет. И он понимал, что, в последнее время, его мама принимает настолько сложные и рискованные решения, что тот удивляется как она вообще соображает. — Чуть севернее вас наши офицеры поймали немецкого сапера, снимавшего мины на передовой, — начала держава, потирая виски, — На допросе он предельно откровенно рассказал, что немецкие войска приведены в полную боевую готовность. И 5 июля в два часа по европейскому времени начнётся наступление с двух сторон в общем направлении на Курск. Одновременно. Начнётся кровопролитная, страшная битва. Но я… — запнулась она, — Я не смогу работать, зная что вы там. Я… ничем не могу помочь. У меня нет сил на что-либо, мне сейчас не до песен. Я хуже, чем бесполезна. Россия различил в расстроенном голосе матери истощение и беспомощность. Он наморщил лоб. Как вообще помогать на таком расстоянии? Будь Матушка рядом, он бы первым делом успокоил и заставил поспать, и только потом позволил что-нибудь делать. — Когда ты в последний раз спала? — Да что вы привязались со своим сном?! — Мам… — Сегодня вздремнула пару часов. Подумала, что Ставка справится без меня и проморгала все на свете! — голос Союз был полон муки, — Нельзя было спать, я бы смогла предупредить, переправить дивизии. Я думала, что самое трудное уже позади, и мы вот-вот начнем наступать!.. — Мама, ты не можешь винить себя в этом. Не после того, на что ты пошла. И ты это знаешь. Единственным ответом ему стал глубокий вздох коммунистки, запнувшийся подобием всхлипа. — Не хочешь вернуться домой? И нормально поспать, — предложил капитан. В ответ он услышал только «я не могу». — Ты не хочешь, чтобы кто-то тебя застал, — заявил он. Он услышал в трубке слегка истеричное хихиканье, которое СССР придушила и ответила: — Да… вот поэтому я тебе и позвонила. Ты и без моих слов знаешь, что я думаю. Росс фыркнул: — А сейчас это к лучшему? Интересно. Временами ты говоришь мне выметаться из своей головы. Мать в ответ издала только невеселый смешок. — Так ты не расскажешь, что происходит? — Руслану не удавалось скрыть свою тревогу и напряжение, только не от Матушки. — Со мной все в порядке, — прервала Союз. Капитан не стал препятствовать протянувшемуся молчанию: оно говорило лучше слов и помогало собеседнице постепенно успокоить нервы. Через минуту и двадцать две секунды та вздохнула: — Полагаю, мне нужно вернуться к домой. — Хорошо, — Россия улыбнулся, — И хотя бы попытайся немного поспать. — Да, да, я попытаюсь, — СССР снова вздохнула, и Росс услышал, как она вскарабкивается на ноги и шипит, скорее всего, от того, что мигрень разогналась сильнее. — И прими обезболивающее. Если ты будешь страдать, это ни тебе, ни кому другому не принесет пользы. — Мне не нужно… — Мам, — предупреждающе произнес он. — Ладно. Приму что-нибудь, — сдалась русская, четко понимая, что сын от нее не отстанет. — Хорошо, — Руслан себе улыбнулся и, отбросив командирский тон, тепло произнес: — Иди спать, Матушка. Я дождусь приказа о переводе на Ленинградский фронт. Полагаю он уже готов? — Да как ты это делаешь? — вскинула мать руками, — Ты должен мне рассказать! — Мне и не нужно, — рассмеялся Росс, — Это у нас в крови. —…Спасибо, — донёсся нежный шпрот спустя секунду молчания. — Пожалуйста. — Я… — Росс на том конце задеревенел, — Я люблю тебя. — И я люблю тебя. Целую, — и связь оборвалась. Медленно вздохнув, СССР возвела взор к потолку, предоставив, что не видит не серый бетон, а чёрный небосвод, усеянный миллионами звёзд. Настроение заметно улучшилось после разговора с сыном. Самокопание сошло на нет, сменяясь ощущением опьянения. Когда вроде бы легко, но в то же время одно неловкое движение и все может рухнуть. И задумавшись над этим, глаза сами собой стали закрываться. Потянувшись и зевнув, коммунистка стала раскладывать документы в ровные стопки, какие-то оставляя на столе, а другие убирая в шкаф. Взяв со стула пальто, напоследок заглянув в окно, СССР засмотрелась на спящую Москву: ни одно окно не горело, ни самолетов, тишь да благодать. Словно и не было никакой войны. Однако улыбка не торопилась зацепиться на лице, услышав как из коридора сломя голову бежала пара ног. — Что? — нетерпеливо выкинула советская держава, как только отворилась дверь, даже не оборачиваясь. — Союз… Там. я, — запыхалась Москва, тщетно пытаясь сформулировать предложение, ещё больше пугая страну. — Давай-давай, у нас вся ночь впереди. Я совершенно не тороплюсь. — Ты… должна спуститься, — выставила условие столица. — Я ненавижу твои ребусы. Говори чётче. — Союз, — уже спокойнее заговорила Москва, — Он жив. — Что? — переспросила Союз. — Мы нашли его.