Записки моей Родины-Матушки

      — «Срочно. 21 июня в деревне Кочатковка уничтожена разведгруппа Абвера* из 4-ех человек. Командир группы бывший младший лейтенант РККА Бобров взят живым. По его показаниям в направлении Обояни развернут танковый корпус СС с тяжёлыми танками. Войска, находящиеся в районе *** должны 5 июля перейти в контрнаступление.»       — «Принято. Ожидайте поступления приказа Ставки ВГК.» В условиях строжайшей секретности рождался немецкий план «Цитадель» — масштабный удар танковых групп в районе Курской дуги. Командование вермахта рассчитывало рассечь Центральный и Воронежский фронты с севера и юга и встретиться восточнее Курска. Тогда Немецкие войска взяли бы в кольцо основные силы советских фронтов. Ущерб от их возможного уничтожения был бы невосполнимым ударом. «Мир на любых условиях» остался бы единственным спасением страны. Советский план предстоящей битвы предусматривал оборонительную фазу сражения с целью измотать противника с последующим переходом в контрнаступление. Итак, военнопленный показал, что гитлеровское командование готовит мощный удар в направлении Курска с юга. Танковые дивизии, воздушные армии, пехота… вся военная мощь, которая накапливалась несколько месяцев, будет брошена в бой. Все самые современные виды орудия сосредоточились здесь. И на этом пафос заканчивается. Офицер штаба по разведке имел намерение действовать согласно инструкции, однако командир дивизии горела вполне понятным желанием развеять терзающие ее сомнения самостоятельно. О расхождении во мнениях было доложено… — было бы — доложено, но старшего офицера штаба по разведке обвинили в близорукости и напомнили, что память военнопленных через неделю может притупиться, а вот уже матёрой солдатке, прошедшей Первую Мировую, Гражданку, может не удасться стереть из памяти этот инцидент. Офицер побагровел и умчался прочь. Фактически, она не могла получить никаких сведений от пленных: «они были в невменяемом состоянии из-за перенесенных страданий; если вообще существуют условия, при которых военнопленных лучше оставить в покое до более подходящего момента, то это как раз был такой случай». Однако никто и ничто не смело дерзить озлобленной генеральше, а потому в пыльную душную комнатушку в самом дальнем и уединенном месте лагеря привели самого вменяемого. Солдаты сняли с того портупею с оружием, выпотрошили все вещи из карманов. Офицер что-то спрашивал, но было ясно, что его познания в русском языке были более чем ограничены, и пленник только твердил: «Не понимайт руссиш. Ich spreche kein russisch, Idioten. Дойч! Дойч!». Разбирая немецкие вещи, Александра покачивала головой и улыбаясь говорила: «Das ist schade, sehr schade*». Она положила в фуражку портсигар, зажигалку, гребешок и носовой платок, остальное ссыпала в солдатскую сумку. Фуражку отдала узнику, а сумку конвойному, который после отдачи чести вышел, захлопнув дверь. Командующая села напротив немца за стол и коротко объяснила, почему он здесь и что от него хотят. На вопросы пленный отвечал скупо, осторожно, не понимая толком, к чему ведет весь этот странный разговор и что от него хочет русская женщина, одетая в потрепанную русскую гимнастёрку, разжёвывая все на превосходном немецком. Но та, заметив это, не смущалась и время от времени, откровенно говоря, издевалась над бедным нацистом, ставя его в неловкое положение, сама увлекаясь своими словами… — «Мне нужна информация, сведения, знание и понимание обстановки, условий, в которых вы жили. Понимание мыслей и настроений массы простых людей, военных, интеллигенции, ученых, всей вашей страны, которая очень скоро перейдет под наш контроль, и мы будем ответственны за полную перестройку всего вашего общества, государственного строя и всей жизни миллионов, населяющих бывшую Германию… — Александра театрально остановилась и открыто наслаждалась физиономией немца. Серьезно, настолько отчаянно-болезненно-жалкого лица она не встречала никогда и тянула с паузой настолько, насколько возможно, — Нет, не рано так говорить. И не смотрите так на меня. Потому что для вас лично война уже кончилась! Теперь, в спокойном и безопасном месте, вы будете ждать ее общего конца, а потом, через три-четыре месяца, максимум через полгода, вернетесь к своей семье. У вас же есть семья?», — она говорила, говорила, а пленный… хотел спать. — Soldat. Steigen (Подъем), — щёлкала коммунистка перед носом нациста, — Вольно солдат, навоевался. Конвойный! — крикнула та, что бы через секунду в дверь зашёл тот самый солдат, которому недавно отдали немецкую сумку, которая кстати оказалась в комнате вместе с солдатом. Русская внимательно пересмотрела все, включая документы и книжечку с записями, начиная с первых дней «военной карьеры» Германа, и письмо к жене, которое пленный не успел отправить. — «Все эти вещи вы получите по прибытии в лагерь, пока мы их задержим», — сказала Александра Ивановна, складывая все обратно в сумку. Тихо застонав, узник начал подниматься, радуясь тому, что наконец генеральша смекнула, что тот физически не в состоянии продолжать «беседу». — «Хорошо, — сказала она, — отправляйтесь-ка спать. Сожалею, что вы либо не поняли то, что я говорила вам, либо не захотели понять. Советую вам в лагере ближе познакомиться с идеями социализма и коммунизма. Для всей вашей будущей жизни это будет очень важно. Прощайте». И она ушла. Конвойный дал пленнику костыль и отвел в ближайшую избу под охрану пулеметчиков. В 3 часа утра 5 июля, согласно ранее разработанному плану, артиллерийская контрподготовка была проведена в полном объеме. Она началась 5-минутным огневым налетом орудий и минометов по участкам и отдельным целям. Одновременно с артиллерией открыла огонь из всех видов оружия пехота, находившаяся в первой и второй траншеях. За 5-минутным огневым налетом последовал 15-минутный методический огонь. Артиллерийская контрподготовка завершилась мощным 10-минутным огневым налетом. Обстрелу подверглись в основном те же цели, что и накануне. Всего на контрподготовку артиллерия израсходовала в среднем половину боекомплекта. Как доложила советская разведка, враг понес большие потери. Но все же, как и на северном фасе выступа, артиллерийская контрподготовка не смогла сорвать наступление противника. 5 июля в 6 часов перешли в наступление основные силы противника. В ходе ожесточенных боев гитлеровцы дальше продвинуться не смогли. В 7 ч. 10 м. этого же дня, подтянув дополнительные силы, немцы двумя полками пехоты с танками вновь перешли в наступление в направлении Черкасское, но, встреченные огнем стрелкового оружия и артиллерии, с большими потерями отошли в исходное положение. С 8 до 10 ч. 30 минут противник несколько раз возобновлял наступление на Черкасское, но все его атаки были отбиты. Только на минных полях немцы потеряли 25 танков и до 300 пехотинцев. Успеха не добился. В 12 час. была перехвачена радиограмма гитлеровского командования с приказанием сосредоточить на направлении Бутово, Черкасское все танки с задачей в 16 час прорвать оборону русских в районе Черкасское. Командующий армией провела срочное перегруппирование в этот район. Краснозвездные бомбардировщики и штурмовики развернулись над полем боя и один за другим устремились в пикирование. Земля содрогалась от разрывов, смешавшихся с небывалым гулом артиллерийского огня и треском пулеметов и автоматов. Стальной смерч рвал броню фашистских машин, сжигал все, что встречалось на пути. Напор противника возрастал, и к 16 часам гитлеровские части были вынуждены отойти на заранее подготовленный оборонительный рубеж. Гитлеровское командование также произвело перегруппировку, после чего последовал удар танками на еще более узком участке обороны дивизии вдоль восточного берега Ворсклы. Первую полосу советской обороны из трёх, танковый корпус СС** прошел за 17 часов. *** Недаром говорят, что привычка — вторая натура. В данном случае имеется в виду та привычка, трудно приобретаемая бойцом, но весьма устойчивая привычка чувствовать себя словно взведенная пружина, привычку к клокочущей боевой обстановке, полной неожиданностей. За пять с лишним месяцев почти непрерывных схваток с врагом на сталинградских рубежах все совесткие бойцы и командиры настолько свыклись с этой огненной атмосферой, что ненадолго охватившее облегчение после затишья опять сменилось жаждой борьбы. Совсем юным бойцам, пополнившим соединение в канун Сталинградской битвы, теперь можно было дать на несколько лет больше. Тверже стал их характер, резче обозначились черты лица. Каждый из них с подчеркнутым достоинством мог сказать, что бывал, мол, в разных переделках, да вот выбрался из них целехоньким и все это, как говорят, в порядке вещей. Только юношеская удаль, непоседливость да задорный блеск глаз выдавали подлинные годы юных бойцов. У ветеранов бригады поприбавилось серебра в висках. С какой-то особой покровительственностью, и строгой, и покоряющей своей чуткостью, стали относиться они к молодежи, нередко называя сыновьями. Отчасти потому, что своих уже нет. Союз неоднократно наблюдала такие трогательные сцены. Подойдет усач к бойцу, у которого щеки еще не знали бритвы, потреплет за короткий вихор волос и тут же с укором скажет, что солдат он молодой, да видать из ранних. — Уж больно, сорванец, норовил голову под пули подставлять, — хрипел дядька, — Глядел, я на тебя в нескольких атаках. Азарту много, а про жизнь свою забываешь. Гадов-фашистов ты бей ловчее. Чтобы побольше осиновых колов над ними было. А сам посноровистей будь: бьешь вперед, а посматривай, что с боков творится. Соседа своего не забывай, и он тебя убережет. Закон, брат ты мой — чувство локтя. И жизнь свою без победы не отдавай. А то ведь придет к матери похоронка, бухнет ей по сердцу, как вот этот тяжелый отвал земли, — старый солдат ткнул прикладом автомата в нависший выступ окопа и свалил грузный ком земли вниз, — И матери горе, и ты фашиста упустил с прицела. Вот так-то, парень. Бедовый ты, сынок. И зачастую после этих сцен «хладнокровная и железная Леди Смерть» забегала в землянку и пережидала накатывающую тошноту. От обиды. От зависти. А иногда она пыталась плакать. Редко, но пыталась. Сердце старого солдата, истосковавшегося по семье, оберегало молодых от ненужных жертв. В бригаде царила атмосфера той суровой солдатской ответственности за судьбу каждого человека, за честь ставшего родным соединения, атмосфера, которая остро чувствуется после больших боевых испытаний. Используя этот настрой, командиры, политработники бригады готовили личный состав к новым боям. Все с нетерпением ожидали начала боевых действий и, пока время не подоспело, делали все возможное, чтобы оперативно подвести итоги, обобщить накопленный опыт, организовать планомерную учебу штабов и подразделений. На это направлялась и вся партийно-политическая работа. Однажды Александра заглянула к солдатам, когда они получали обед. Каждый просил повара наливать в котелок полпорции супа. Хватит, мол, суп густой, ложка в нем торчком стоит. Та поинтересовалась, не пропал ли аппетит у танкистов и мотострелков. Нет, едят хорошо. Сама попробовала из солдатского котелка. Приготовлено неплохо. На морозце еще вкуснее кажется. Но только после Романова узнает об истинной причине такого поведения бойцов. Оказывается «остатки», приготовленные в походных кухнях, раздавались местным жителям. Чтобы обедов хватило на большее число людей, советские бойцы и договорились между собой поубавить свой рацион. Трогательная забота солдат взволновала командиршу. Незамедлительно она дала распоряжение увеличить выдачу продовольствия на кухни. 12 июля на северном фасе Курской Дуги началась операция «Кутузов» — наступление Западного и Брянского фронтов. Главная идея наступления заключалась в том, чтобы отвоевать основные силы группы армии «Центр», втянутые в наступление. Удар наносился в тыл немецких войск по направлению к городу Орёл. О начале операции возвестила мощная артиллерийская пальба. Настолько сильная, что советские пехотинцы пошли в полный рост, почти не встречая сопротивления. — И это все на что ты способен, немецкая псина?! — от безмерной радости кричали советские солдаты во главе со своею командиршей, идя вперёд. Сопротивление немцев усилилось лишь при подходе ко второй полосе обороны. Поэтому тактическая зона обороны была прорвана только к исходу 13 июля. Однако и после ее прорыва темп продвижения советских войск не возрос. В 10 часов 19 июля армия четырьмя колоннами двинулась вперед. По оборудованным саперами бродам бригады первых эшелонов танковых корпусов преодолели реку Олешня, развернулись в боевой порядок и атаковали противника. Завязались ожесточенные бои, которые, не ослабевая, продолжались до позднего вечера. Враг упорно сопротивлялся, стремясь любой ценой удержать занимаемый рубеж. Для отражения наступления танковой армии немецко-фашистское командование бросило почти всю авиацию, которая имелась у него на орловском плацдарме. Неумолкающие выстрелы танковых и полевых пушек, зенитной артиллерии, реактивных установок и минометов, гул авиационных моторов, пронзительный вой пикирующих бомбардировщиков, лязг гусениц, взрывы снарядов и авиабомб сливались в страшный грохот и скрежет. Воздух потемнел от гари и пыли. Несмотря на упорное сопротивление противника и непрерывные удары его авиации, танковые соединения Красной армии все же сбили противника с рубежа реки Олешня и к исходу дня продвинулись на глубину 10 — 12 км. В результате был завершен прорыв тылового оборонительного рубежа врага, что привело к перелому в обстановке на направлении наступления главных сил Брянского фронта. *** Она ощущает, как по телу проходит дрожь. Ее ладонь достигла шрама на плече. Оно изуродовано точечным следом от клейма, что давно уже затянулся, но воспоминаниям, заключённым в отвратную отметину, не суждено покинуть разум державы. Ладони поплыли дальше, оглаживая поясницу и поднимаясь вверх настолько, насколько это возможно. Разминая, массажируя, вспоминая. — Играем по честному. Что ты хочешь? — Гарантию. Каждый раз, когда СССР смотрела в зеркало, будь то невзначай или, наоборот специально, ее тело била противная пульсация. Как будто рядом послышался холодок Смерти, ожидающей где-то в углу чёрного холодного подвала, с упованием смотря на представление. Смотря на то, как смертная захлёбывалась в собственной крови, до последнего шепча о желании жить. Сипела в агонии, ощущая лишь бешеное биение умирающего сердца. Она боролась. Она погибла достойно… но лучше бы продолжала недостойно жить. — И тебя никак это не беспокоит? — Я знаю, что такое заключать сделки. Иногда, бизнесменам приходится… терпеть убытки. Но ты, я вижу, неглуп. Просто не трогай ее, а я, так и быть, может замолвлю за тебя словечко. Голову резко охватила чудовищная боль, а в животе появилась странное, тошное, до безумия отвратительное ощущение. Она просто смотрелась в зеркало, беспомощная и потерянная. Где-то вдалеке она слышала отголоски зенитных орудий, скрежет танков, свист пулей и самое страшное — крик людей. Почти машинальное, начиная мычать и приговаривать что-то похожее на песню, наблюдая как левый глаз наполняется красной дымкой. Она шептала и шептала, а голова пульсировала вместе со словами, сердце подсказывало ритм до тех пор, пока алый дымок стрелой не воткнулся в правый глаз. Союз смогла очнуться только после нескольких минут, когда адская боль, заставившая ее согнуться пополам и привалиться к стене, стала терпимее. Взор зацепился за повязку. Ее руки трясутся от боли, но дрожь прекращается, когда они смыкаются на висках. Боль настолько невыносима, что хочется удариться о молот или прорезаться о серп. Руки скользят вверх, к волосам, успокаивающе поглаживая их, пока алый глаз вновь не становится изумрудным. Я спасу вас, мы выберемся отсюда. Мы победим — я уверена. — Ты милый мий, а я твоя Пусты мене взышла зоря, Проснеться матінка моя, Буде питать, де була я. Мгновение, и тело коммунистки сотрясает. Голос срывается, и вот она наконец-то смеётся, громко и отрывисто. Это был самый сладостный звук, когда-либо доходивший до ее ушей. И даже жгучая боль в глазу этому не помеха. И даже осточертевший крик в ушах. Она смеялась так сильно, что вместе с хрипами и стонами вырывалась наружу вся боль. Она смеялась так сильно, что посмотрев в зеркало, Советский Союз обнаружила, что наконец-то плачет. Ещё секунда и руки вцепились в повязку на голове. А после облегчения, в венах заколотил застывший ужас. Осмотрев шрам с четверть лица, заглянув в чёрную бездну с желтой звездой в центре, Союз превратилась в Александру. Правый глаз посерел, шрам порозовел. И, вздохнув, она натянула маску безразличия и выбросила повязку к чертовой матери. *** Начались бои нового этапа советского наступления на запад. Настроение в целом было выше обычного, но до опьянения, а уж тем более расслабления было очень-очень далеко. Александра Ивановна вышла из землянки и увидела группу самолетов. — Это наши завершающие. Скоро и пехота начнет действовать. Она не повременила с ответом, оглядывая лагерь в поисках командного состава. — Где Пронин? — спросила русская. — Я не видел, товарищ Романова… Товарищ, это немцы? — навострился солдат. — Нет, Хрущев. Это наши. — «Наши»… — покривлялся Никита, — Наши бы не стали своих же… что они вообще здесь забыли? — Это наши, — настойчиво повторила Союз, — По расписанию в это время должны прилететь «Илы» и штурмовать вражеские позиции. Вот они и… штурмуют… — Образ сменила? — улыбнулся Хрущов, носом показав на правый глаз. — Да, так сказать, — смутилась коммунистка, секунду задержав взгляд на носы ботинок, — Подумала: чего людям на жалость давить. А так — Кутузов! — восторженно заявила маршал, всплеснув рукой. Окружить немецкие танки на орловском выступе не удалось, но постоянная угроза окружения заставила немецкое командование отступить. Если Ржевский выступ им удалось удержать, то Орловский пришлось оставить. А на южном фасе танковые дивизии устремились вперед, тоже одерживая маленькие победы. На третий день наступления, в тот же день, что и Орёл, части Красной армии освободили Белгород. 5 августа 1943 года города были полностью очищены от немцев. *** Верховный только что закончил совещание с членами Государственного Комитета Обороны, когда в его кабинет ввалились Жуков, не переставая осматривающий под руку идущую СССР. Сталин застыл при виде ныне открытого на обозрение правого глаза, хмыкнул и заметил в руках страны папку. Улыбнулся как-то просто и тепло, приветливо потряс руку и, пристально глядя на Союз, ждал итогов операций под Орлом и Белгородом. Совет вздохнула и сжала губы в вымученной, но ничем не предвещающей улыбкой: — В ходе развернувшегося наступления советские войска нанесли крупное поражение немецкой группе армий «Центр», продвинулись в западном направлении до 150 км, разгромили 15 вражеских дивизий, освободили от оккупантов значительную территорию, в том числе областные центры — Орел и Белгород. С ликвидацией орловского плацдарма противника, с которого он начал наступление на Курск, резко изменилась обстановка на центральном участке советско-германского фронта, открылись широкие возможности для развития наступления на брянском направлении и выхода советских войск в восточные районы Белоруссии, — доложила СССР, после вернув лицу хладнокровный вид. — Ты, по-видимому, до сих пор обижаешься на меня за то, что я не принял твоего предложения на последнем этапе Сталинградской битвы добить оставшиеся части Паулюса… — Совет опустила глаза вниз, — Обижаться не следует. Мы знаем, знает и весь наш народ, что в Сталинградской битве ты сыграла главную роль в разгроме фашистской группировки под Сталинградом, а кто доколачивал привязанного зайца, это уже особой роли не играет. Поинтересовавшись делами на Воронежском и Степном фронтах, Верховный Главнокомандующий спросил, получена ли директива о продолжении наступления на Днепр и как расценивают фронты свои возможности. Жуков доложил, что войска фронтов имеют большие потери, их нужно серьезно подкреплять личным составом и боевой техникой, особенно танками. Докладывая о ходе Смоленской наступательной операции Западного фронта и левого крыла Калининского фронта, Советский Союз продолжала, несмотря на то, что вождь чаще зашагал по комнате, что-то обдумывая и тихо бурчал себе под нос. То и дело оглядываясь на Георгия, в свою очередь который невозмутимо слушал доклад, Совет поняла, что волноваться не стоит. —…Войска здесь встретились с большими трудностями. С одной стороны, тяжелая лесисто-болотистая местность, с другой — возросшее сопротивление вражеских войск, которые усиливаются частями, перебрасываемыми из района Брянска. — Какие задачи выполняют партизанские отряды? — спросил Сталин. — Главным образом по дезорганизации железнодорожных перевозок на участках Полоцк—Двинск, Могилев—Жлобин, Могилев—Кричев, — доложила держава, — Хотя со взрывами мостов немцы сами прекрасно справляются, — добавила коммунистка, злобно прикусывая нижнюю губу. — Как обстоят дела на Юго-Западном фронте? — Войска Юго-Западного фронта, начав наступление центром фронта, успеха не получили. Основным в этом совещании было указание Верховного Главнокомандующего принять все меры к быстрейшему захвату Днепра и реки Молочной, с тем чтобы противник не успел превратить Донбасс и Левобережную Украину в пустынный район. И это было правильное требование, не вызвавшим долгих споров, так как фашисты, отступая, в звериной злобе предавали все ценное огню и разрушениям. Они взрывали фабрики, заводы, превращали в руины города и села, уничтожали электростанции, доменные и мартеновские печи, жгли школы, больницы. Гибли тысячи детей, женщин, стариков. В период оккупации из Украины в Германию эшелонами отправлялся скот и продовольствие, зерно, транспортные средства и станки. Вывозился даже плодородный чернозём. Украина с развитой металлургией была кладезем полезных ископаемых, бесценных для военной промышленности. На Германию шли и вагоны с молодежью, которым предстояло стать бесплатной рабочей силой. И прокручивая все это в голове, Союз усердно сглотнула, отгоняя назад тошноту. — Хорошо, — сказал Иосиф Сталин, — об этом мы поговорим позже, а сейчас, — он сделал паузу, встав из-за стола, и обменялся с Жуковым только им понятными взглядами. Георгий же угукнул и посмотрел на часы. — Это что это такое, — заметив, спросила Союз, осматривая их обоих, — Вот из-за таких как вы, параноиками и становятся. Я не буду ругаться, только скажите в чем дело. — О, ты не будешь ругаться, — сказал Жуков, косясь на дверь. — Этим ты напугал меня ещё больше, — выставив палец, пояснила держава. — Разговоры потом, — вмешался вождь, — а сейчас, прошу на балкон. — Что происходит? — одними лишь губами спросила Совет, пока Жуков тащил ее на выход. К лету 1943 года москвичи уже отвыкли от грохота орудий. Казалось, город спал. Некрепко, ожидая подвоха, чтобы тут же вскочить и быть готовым, но спят. Кое-где на небе горели звёзды, на крышах дежурили зенитчики, а на улице велись патрули. — В прежние времена, когда войска одерживали победы, звонили в колокола во всех церквах, — сказал Сталин. Союз фыркнула, — Ну, ты знаешь. Мы тоже достойно ознаменуем нашу победу! Как только по радио закончилось чтение поздравительного приказа Верховного Главнокомандующего, над Москвой прогремел артиллерийский залп. Союз вздрогнула и вцепилась мертвой хваткой в парапет. Через 30 секунд — второй, потом третий… Последний, двенадцатый, грянул ровно через шесть минут после первого. И все это время, Союз вглядывалась в усеянное яркими огнями небо, не замечая, как Сталин и Жуков попеременно вглядывались в детские и удивленные глаза страны. Наконец, спустя долгое время, в безжизненных глазах заискрился огонь жизни. Проходили секунды, и в темноте ночи в разных концах Москвы возникали багровые всполохи, слышался гул залпов. Однако взрывы не были пугающими. Хлопки были далекими, ласкающими слух. Не подкачали и орудийные расчеты, а боеприпасы сохранили свои качества за годы хранения: осечек не было. Когда канонада стихла, Совет ещё долго не могла оторвать взгляда от неба. Уже после, словно по щелчку она улыбнулась и закрыла глаза, наслаждаясь счастьем горожан. Но услышав позади шаги, обернулась и застыла второй раз за день. Кажется, она перестала дышать. Первое время никто ничего не говорил, улыбающиеся морды смотрели в лицо, полное окутанным темным туманом. А потому, поспешив рассеять его, сущности, вставшие напротив матери, хором крикнули, приставив ладонь к виску. — Здравия желаю! Служу Советскому Союзу! Ура, ура, ура-а-а! — Дураки вы мои… — прошептала мать, — Ну идите сюда, скорее! — сказала Союз, вставшим по росту детям. Ночной воздух прорезали тихие звуки марша, доносящиеся из радио в кабинете, а вскоре за ними последовала одинокая труба. Музыка доносилась словно откуда-то издалека, потому что многое сейчас не имеет смысла. Россия, Украина, Беларусь и Казахстан. И вместе с ними в такт слышимой только им гармоничной музыки раскачивалась Союз. Мать по несколько раз перецеловала детей, обмякающих под ее объятием. Мама обняла их и прижала к груди так сильно, будто думая, что те вновь исчезнут. А дети, медленно закрывающие глаза, убаюканные тёплом и запахом матери, быстро растаяли, припаявшись к СССР крепко-накрепко. Мама что-то шептала им на ухо, что-то успокаивающее, подбадривающее и хранящее столько любви, сколько невозможно вместить в слове. «Но где же ваш отец?» — не спросила Советский Союз высунув голову из-под макушек, наткнувшись на уходящего вождя. Быстро спрятав накатившуюся тоску, СССР облегченно выдохнула, добавив «Спасибо», на что Сталин закатил глаза и ушёл. *** — Очнулся. Голос Совет стал первым, что услышал Киев, едва открывший глаза сырой ночью. Он смотрел на звезды — в вырисованные линии на сером потолке Госбольницы, а все, что мог почувствовать — тепло рядом с ним и ржавый привкус крови во рту. Украинская столица не мог пошевелиться: его тело словно заморозили, но оно улавливало малейшие колебания, бесконечно увеличивало их и превращало в чистую боль. Он вдохнул. Дрогнул подбородок, язык коснулся края губ. Легкие ныли, словно пытались вырваться из плена неподатливых ребер. Киев заерзал на простынях, неловко перекатил голову обратно, наморщил нос. Веки дрогнули и начали подниматься. Союз была первой, что увидел он, и от этого на тонких, по-прежнему покрытых коркой губах появилась еще одна из его сонных улыбок. Прошло ровно восемь часов, когда СССР, похожая на готическую горгулью, сидела с ногой на стуле и, положив подбородок на колено, следила за малейшими движениями друга. И ждала лишь одного: чтобы Киев открыл глаза. И хоть это эгоистично, неправильно, но она не даст стараниям кануть в лету. — Киев, — мягко позвала она, соскочив на пол, и поморщилась, когда тело друга вяло дёрнулось от громкого звука. — Првет, — Самватас повернул голову в ту сторону, откуда исходил голос подруги, — Союз? Ты тут? Его вопрос стал неожиданностью — хотелось ответить: «Кончено я здесь, дурак. Где мне ещё быть?», но Советский Союз, вздохнув, напомнила себе, что город имеет права на подобные глупые вопросы. — Я здесь, — напомнила коммунистка, — И никуда не уйду. Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — он попытался заглянуть в глаза Союз, чтобы избавиться от неприятных воспоминаний о той дезориентации, которую видел там ранее, но споткнулся об шрам на правом глазу. — Эт не хршо, — прошептал он. — О, не беспокойся об этом. Сам выглядишь не лучше меня, — пробурчала русская, отметив бледность кожи и обширный слой бинтов. — У мня был сон, — голос звучал волнующе, сосредоточенно, но так по-детски. Город снова наморщил нос. От такого наивного признания Совет попыталась нежно улыбнуться. — Я надеюсь, хороший? — та слегка наклонила голову. — Неа, — Союз вздохнула, — Я лчше ещё немнго псплю, хршо? — веки Киева закрылись. — Конечно, милый друг. Столько сколько понадобиться, — Коммунистка подтащила стул ближе к постели. Стратегическая перестановка, чтобы лучше видеть глаза друга в следующий раз, когда тот придёт в сознание. Только после ее согласия дыхание Киева выровнялось. Ещё восемь часов — и город уверенно сидел на кровати, полностью в сознании, и разбавлял медикаменты медленными глотками воды. Но что важнее, его глаза вновь были глазами Киева. Союз посмотрела на собственный стакан — Самватас настоял на том, чтобы держава его выпила, но чем больше та глотала, тем ярче становилась тошнота. — Ты в порядке? — поинтересовалась она. Ее голос был слаб, но взгляд — сосредоточен и предельно ясен. Град нежно улыбнулся: — В порядке. — Если ты не хочешь рассказывать… — намекнула Совет, ставя стакан на прикроватную тумбочку, и замолчала. — Я в порядке, — напомнил Киев, — Меня не мучили цепями, меня никто не бил. А побег произошёл случайно и… — Они мучались? — не глядя в глаза, хриплым голосом спросила коммунистка, отметив, что ее собственная ладонь лежит в нескольких сантиметрах от ладони друга. — Ты про кого? — протараторил Киев. У Союз почернело в глазах, от резкого вскидывание головы. — Севастополь. Минск… Одесса? Самватас округлил глаза: — Их… я не… — но после вздохнул, разъяснив: — Я сбежал. Он хотел покончить со мной, чтобы ещё больше позлить Севастополя. Но он отвлек гада, уже не помню, что ему сказал. Я ушёл, а позади услышал выстрелы. Три пули. Но что там произошло — я не знаю, — сказал Киев, не решаясь вникать в собственные слова. Но глаза вновь вдруг стали туманными и отрешенными. Советский Союз сжала руку Киева, зажмурив глаза, вызывав жжение в правом глазу. — А Польша, Варшава, Прибалты? — прошептала страна. — Живы, кому они нужны? Германия их навещает, развлекает, по крайней мере, когда я был там, навещала, — Союз угукнула. Совет смерила его оценивающим взглядом, не теплея, не смягчаясь. — Я в по… — Ты не в порядке, — прошипела коммунистка, не отрывая глаз от города, — Более того, я не в порядке. С моими городами что-то сделали, а я даже не понимаю что. Даже если… когда ты выздоровеешь, я не буду в порядке. Даже когда война закончиться, я никогда не буду в порядке. — Союз… — Это моя вина, — уронив голову на грудь, — Я наобещала вам счастья, свобод, наобещала сполна! И не выполнила ни одного обещания. — Союз. — Я обещала их спасти. Обещала спасти тебя, даже Польшу! А что в итоге… и Одесса не выходит на связь… Ее причислили к пропавшим без вести… Их смерть целиком и полностью моя вина. — Это не так… — Прости меня. Ты достаточно настрадался в бегах, там в подвале… Да и вообще настрадался из-за меня. — Союз Советских Социалистических Республик! Отставить, солдат! Совет вздрогнула и вытянулась. Константа всего сущего, стойко переносящая любые испытания, образец прочности… и так срываться? Она обязана быть для своих городов опорой и крепостью. И если в крепости появятся трещины, она обязана немедленно их залатать. Союз вздрогнула, когда пальцы на ее ладони начали вырисовывать круги. Глаза Киева, обычно солнечные и живые, потускнели, умоляли ее. СССР отвернулась. Страх и тоска отпечатались на лице Самватаса слишком отчетливо, чтобы это вынести. — Я здесь, Союз. Я никуда не ухожу, — Киев сжал руку подруги еще раз, а затем приложил к его сердцу, — Это мое сердце, Саша. Чувствуешь его? Оно бьется за тебя. И ты сделаешь все, что в твоих силах, чтобы оно продолжало биться, — После он взял вторую руку державы и прислонил ее к противоположной груди, — А это твоё сердце. Самое храброе, доброе, щедрое и прекрасное сердце в мире. Это будет конец всего… конец меня… если оно остановится. Поэтому мы сделаем все, чтобы наши сердца бились, ладно? — он заглянул в лицо коммунистки, которое понемногу приобретало красный, — А я уже стар, помнишь? — улыбнулся Киев, — Староват для таких потрясений, — после чего обрадовался улыбке подопечной, — Так что не заставляй меня нервничать. Спасибо. — За что? — За веру, надежду. За причину, из-за которой я смог сбежать. — Можешь потом меня похвалить, — расслабилась русская, — А сейчас нужно сделать все, чтобы обладатель самого честного и сильного сердца смог встать с постели и снова меня нравоучать.