Записки моей Родины-Матушки

— Я в тупике, Рей! А ведь у меня и в мыслях такого не было! Враньё. Враньё. Везде сплошное враньё! — Зато когда ты станешь страной, ты добьёшься того, чтобы враньё в твоём государстве встречалось только во снах. — В последнее время я так много думаю об этом. Столько ужасных мыслей было… И я ненавижу себя за это! Терпеть не могу, что ради своей цели мне придётся совершить… — замолкла Союз, озираясь по сторонам. Ее не покидала мысль, что за ней кто-то наблюдал. Встав на цыпочки, та подтянулась к уху немца и стала шептать: — Мы ведь друзья? — Да. — Тогда пообещай мне, что никогда не будешь мне врать. — Обещаю. — Поклянись на нашей дружбе! — попросила Союз, чувствуя как Рейх берет ее руку, обхватывая мизинец своим. — Пусть у меня засохнет и почернеет душа, если не сдержу обещание. Я клянусь. Клянусь всегда быть на твоей стороне, говорить тебе только правду. А когда ты совершишь задуманную революцию, я помогу тебе во всем, в чем ты будешь нуждаться. Я обещаю быть рядом, до конца своей жизни…

***

Ему удалось увидеть отца лишь в двенадцатом часу утра; только тут страна узнал, что его опоздание не на шутку встревожило всех. — Разве ты мало занят в связи со встречей со Сталиным и другими делами, чтобы волноваться еще из-за моего опоздания? — Не хочется позорится перед русскими, — Америка застыл на месте, — Они думают, что пунктуальность — наше кредо. Так давай не будем их расстраивать, — Штаты выдохнул: — Прости меня, папа. Ты кажется занят, может мне убраться ко всем чертям? — У меня нет никаких дел, только несколько писем от Вашингтона, но я думаю ты с этим справишься, — ответил он, — Посиди со мной. Страны находились в простой, удобной, хорошо обставленной комнате на первом этаже. Окна ее выходили на территорию посольства с ее живописными цветущими садами. Соединённые Штаты сел на кушетку рядом с отцом. Несмотря на усталость от долгого полета, он был возбужден до предела, то и дело вертелся и двигался на месте. Встреча, над организацией которой Британия свыше года работал в это тяжелое, кровавое время, теперь должна была состояться. К тому же там будет она. — О чем вы говорили? — спросил Штаты, — Или это очередная государственная тайна, о которой мне не нужно знать? — Вовсе нет, — возразил держава, — Разговор проходил большей частью в таком духе: «Как вам понравилось ваше помещение?», «Я вам очень благодарен за то, что вы предоставили мне этот дом», «Что нового на Восточном фронте?» Кстати, оттуда поступают прекрасные новости. Дядя Джо очень доволен; он надеется, что еще до того, как мы отсюда разъедемся, Красная Армия перейдет границу Польши. В общем, вот такой разговор. У меня и не было особенного желания сразу же приступать к делу. — Прощупывали друг друга? Британская Империя нахмурился: — Я бы выразился не так. — Я пошутил, — поправился Штаты. — Мы мирились. И друг с другом, и со сложившейся ситуацией. Решили «вместе забыть прошлое». Выясняли, что мы за люди, то как мы изменились за несколько лет, доказывали, что нам можно доверять. — Нам доверяют? Британия покачал головой. — Что же он за человек? — растянул Америка. — Как тебе сказать: У него густой низкий голос, он говорит неспеша, кажется очень уверенным в себе, нетороплив — в общем, производит сильное впечатление. — Он тебе нравится? Империя решительно покачал головой. Отец и сын просидели в тишине ещё несколько минут, затем явился с официальным визитом министр иностранных дел Молотов, а в 4 часа Вячеслав вёл их по коридору на первое пленарное заседание «Большой тройки». *** Союз чувствовала холод. Будто ночной мороз заскользил по коже, несмотря на то, что на дворе всего лишь осень. Ей казалось, что дымка пробралась до самых костей, но всё же прислушалась к шагам, прильнув к закрытой двери. Кто-то за ними действительно наблюдал. Вот только кто? — Великолепная работа, — затрезвонил голосок, отчего сердце русской едва ли не остановилось, — Мои аплодисменты, — протянул он, стуча каблуками своих ботинок, вылезая из тени дальнего угла коридора, — Редко удается наблюдать такой блестяще выполненный ход. Даже я, будь на твоем месте, не справился бы так прекрасно, ха-ха! А выражение ее лица, когда моя дорогая обнаружила вас с цветами… Бесценно! Чудесный, чудесный спектакль, my friend! А ты отчаянный малый, но тебе все-таки не стоит оставлять меня за своей спиной, — голос США мгновенно переменился. Маниакальная радость, накрытая сарказмом, покинула его, оставив вместо себя подобие усталости, бесконечной скуки. Не будь будущая страна за дверью отцовского кабинета, то увидела бы выражение боли скользящее по бледной физиономии, чтобы мгновенно смениться холодной мыслительной хитростью, маска самого властного существа в мире, которому посмели помешать… — Хотя, я полностью вам обязан, Рейх. Я находился в недоумении, а вы подкинули мне последний ключ, в котором я нуждался. Союз была удивлена, услышав то, с каким пылом высказался ее предмет воздыхания на предмет той маленькой догадки, которая отказывалась приходить в ее голову.  — Это ничто, сущая мелочь, — правдиво ответил немец, двигаясь навстречу. Штаты улыбнулся еще шире:  — Мелочь?! Рей, вы не устаёте меня радовать! Мои дела часто основываются на одной-единственной мелочи, и сегодня вы нашли ту, которая связала все кусочки воедино, — Америка приподнял рукава рубашки и встал к немцу, не намереваясь шелохнуться, заведя руки за спину, — Вы были блистательны. Излияния Соединённых Штатов завершились, и они стояли молча. Не помня, сколько времени русская слушала их быстрое шумное дыхание. Затем справа послушался шорох — США двинулся вперед и сократил расстояние, разделявшее его и Рейха. Союз испугалась, не поймают ли ее, подслушивающую за дверью, однако страх быстро переметнулся во внимательность, почувствовав быстрое прикосновение твердого кулака слева, и отшатывающееся тело справа. Так же внезапно Штаты отстранился продолжая громко дышать, не решаясь ответить наглецу, согнувшись в двое. И вот они опять стояли друг напротив друга, как и пару минут назад, только один из них с разбитой губой. — Ты использовал ее. — Ты тоже. — Почему ты это сделал? — Ударил тебя? — Не будь идиотом. Отвечай. — Я просто подарил другу цветы… — Неужели ты думаешь, что я такой дилетант, раз не замечу и не прознаю твои планы, — прошипел Америка, — За 110 лет правления я понял, что нам, странам, не помешает… предосторожность, — выплевывал американец, сделав шаг вперёд, — Подстраховка… Попробуй представить мое удивление, когда отец показал мне, чтó ты вынюхиваешь и задумываешь. Не какую-то безобидную шутку, как мы договорились. Это мои планы. Мои схемы! Будущее, нагло украденное у меня! Ты хоть понимаешь, что делаешь? Ты рушишь собственные правила, рушишь мою репутацию! Ладно Европа, они и впрямь прогнили насквозь. Но ты ещё смеешь называть меня дилетантом? — Вот что получается, когда сотрудничаешь с авантюристом*… Удар. — Повторяю в последний раз: Почему ты это делаешь? И как она с этим связана? — Да, я использовал ее. И да, она этого не узнает. Ты наивно полагаешь, что ведёшь игру, где тебе нет равных… Что ж, продолжай себя убеждать. Я поставил свою ставку, потому что тоже хочу сыграть. — О чем ты? — Моя ставка основывается на истине: ты не прав. Ты не король и никогда им не станешь. А мир, тем временем, продолжает гнить и ждать своего правителя. Как же ты не понимаешь, что прямо сейчас над нашими головами тикает бомба, готовая уничтожить всех без разбора. Этому злу кому-то из нас троих придётся противостоять. Я всего лишь хочу угадать, кто есть кто. — «Из нас троих»? — Союз ещё не готова. Да к чему кривить душой, мы все не готовы. Нам нужно время. Но его катастрофически мало. И победит лишь один. Вопрос в том, кто сдастся первым? — Будешь дружить с ней против меня? Не получится. Она любит меня. — Значит, выходит, это ты использовал ее. А это то, что я сказал в самом начале… Союз очнулась — если это слово применимо к переходу в полное осознание из такого пограничного состояния, что знаменует собой полное отсутствие апатии — сидя на полу, все ещё переживая подслушанный разговор. Впрочем, сами по себе слова ничего не значили, вокруг много кто чего говорил, и не всегда отдавал себе отчет в том, как та или иная речь действует на окружающих, русская уже привыкла, но вот тон, полный скучающего злого умысла… И это стало ударом в сердце. Девушка смертельно боялась усомниться в своей вере, в любви, в других… что просто не хотела верить во все это. Но чертовы факты, факты, факты… И вот это случилось. И девушка не знает как реагировать. Обижаться? А на что? Кто из них прав и кто на самом деле любит? Оставить все как есть и притвориться? Союз не станет унижаться, возражать, спорить, умолять и разъясниться. Нет. Недоброжелательность ко лжи друга была намного сильнее, чем обида на ревность… а ревность ли? Ложь? О чем вообще Америка имел в виду, говоря про некий «договор»? Что все это значит? Сейчас ей требовалось время, чтобы все обдумать и принять важное для себя решение, которое уже маячило на периферии сознания. Ей нужно будет выйти с достоинством, с гордо поднятой головой. Ей будет сложно, но она победит в этом проклятом, неизвестном ей споре. Да… именно так, и пусть внутри все скручивает болью, а от осознания потери мир плывет перед глазами, никто этого не увидит. … — Только один. Я не любительница танцевать, знаешь ли. — Это весьма странно, учитывая твою элегантность, женственность и тщательное обучение этому. — Не все так гладко, как хочется. Мне ещё многому нужно обучиться. — Просвети меня, почему ты на меня дуешься? — Я все слышала. Все, Рейх. Позволь узнать, что это было и почему вы оба не просветили меня? — Простое предупреждение. Я способен на другие более неприятные вещи, но ты бы тогда разозлилась больше. Эмоции затопили твой разум. Мне нужна была твоя холодная, здравая голова, способная думать. — Ты сказал, что существует какая-то «нерешенная проблема». Ты втянул меня, обесценил нашу дружбу, показал, что тебе и дела нет до меня. И что я должна была сделать? — Дело не только в тебе, Союз. Ты не слышишь, не чувствуешь и не понимаешь что происходит? И проблема — это… — Тогда в чем в этом смысл? — взревела Союз, — Ты сделал это, чтобы исправить какую-то систему? Или, постой, ты сделал это, потому что несчастен. Или потому что я несчастна. Да, нет, ты сделал это, чтобы выжать из меня сочувствие. Или чтобы позлить меня. Вернее, потому что любишь меня. Или, наоборот, не любишь, вернее, любил, но перестал. Или потому что ненавидишь Америку, или ненавидишь меня? Зачем ты это сделал? Немец сильно сжал челюсти и просто смотрел. Так смотрят на предателей, так смотрят, когда человеку прямо на глазах изменяют, разбивают сердце. Один Всевышний может догадываться, какие мысли витают в этой голове. Рейх ушёл. Он просто взял, развернулся и ушёл. — Зачем ты это сделал, Рей? — Что же он, действительно предатель? — спросил Сталин, раскуривая трубку и слишком дотошно всматриваясь на Союз. Страна вздрогнула, слегка выставив руки вперед и резко повернув голову на вождя. От этого взгляд Иосифа тут же смягчился. Сталин вернулся к рассматриванию стола. — Ну зачем так пугать… не видишь, я думаю? — Волнуешься? — С чего бы? — Волнуешься. — Папироски не найдётся? Действительно, с чего бы? Держава привыкла к тяжелым разговорам в Кремле. Научавствовалась с лихвой. В Москве беседы обычно проходили за столом у Сталина. Всегда наиболее острые вопросы поднимались уже в позднем часу, когда за столом было потрачено много времени, много съедено и выпито, а значит остальные члены партии как Берия, Молотов и другие смывались куда подальше. И каждый раз когда вождя настигала нужда поговорить, коммунисты в буквальном смысле слова тянули жребий. Сегодня пронесло. Разговор ведется в Тегеране, алкоголь ещё не распит и вообще был день, а не ночь: в Иране светило солнце, мешавшее и отвлекающее. Все шло не так, как хотелось. Ещё бы, и чему тут стоит волноваться? — Я не верю, что Власов изменщик, — Сталин закурил трубку и кивком головы доложил Молотову, чтоб тот встретил «гостей». Вячеслав кивнул глазами и вышел из угла зала, направляясь к лестнице вниз. Союз покрутила в руках папиросы «Беломор», размяла табак, зубами держала самый краешек гильзы и стянула папиросную бумагу на пару сантиметров вперёд, примяла противоположный край вовнутрь, чтобы потом ничего не летело в рот, сделала на конце маленький хвостик, подожгла, глубоко затянулась вместе с воздухом и 10 секунд не дышала, выпуская дым, потом… и только потом ответила, не колеблясь: — Я тоже слабо верю в это. Но сейчас уже не может быть сомнений. Мы берем в плен людей в немецкой форме, и они называют себя власовцами. Видимо, действительно Власов сражается на стороне противника. — Тогда придется, — говорит Сталин, — объявить о том, что он стоит вне закона, что он предатель. — Безусловно, — отвечает она. Коммунистка почувствовала странное покалывание в правой руке, а потому сжала ее в кулак под столом, — Это надо сейчас сделать, чтобы наша пропаганда противостояла немецкой, а не то получается односторонняя пропаганда. Мы замалчиваем этот факт и не принимаем никаких контрмер. Вроде бы и есть у нас аргументы, а вроде их нет. — Почему он стал предателем? — спросил Сталин. — Бессмысленно рассуждать об этом, лучше говорить о том, что он делает. — А ты его хвалила, выдвигала его, — наседал Иосиф. — Верно, — сказала Союз, сверкая правым желтым глазом, — я его выдвигала командующим 37-й армией. Ему была поручена защита Киева, и он блестяще справился со своей задачей. Немцы не взяли города, Киев пал в результате окружения. Потом Власов вышел из этого окружения. И я его действительно хвалила и не раз говорила тебе о его достоинствах, — протараторила Совет, не шатаясь и не двигаясь. Лишь к концу разведя руками, продолжила: — А сколько раз ты сам его хвалил? Ведь когда после падения Киева, он вышел из окружения, ты вновь назначил его командовать армией, и он отличился при обороне Москвы. Ты наградил его, товарищ Сталин, за операцию под Москвой. А потом ты назначил его на ответственный участок, на Валдай. Там он опять попал в окружение, снова вышел из окружения и опять вернулся. Ты ведь предлагал назначить его командующим войсками Сталинградского фронта, говорил мне, чтобы я назвала имя командующего, и тут же сказал, что наиболее подходят или Еременко, который лежит в госпитале, или Власов; сказал, что назначил бы Власова, но его нет, — коммунистка упала на спинку стула, — Так что и я хвалила, и ты его хвалил: дела у него были такие, которые заслуживали похвалы. А потом он стал предателем, и нет уж в этом сомнений. А ты знаешь, как я особенно ненавижу предателей, — хмыкнула она, многозначительно приподняв бровь. Больше вопрос о Власове никто поднимать не будет. — Действительно, случай с Власовым стал большим огорчением для меня. В смысле для Советского Союза в целом, — растянула русская, делая затяжку, — Очень трудно объяснить, да и просто невозможно понять, как это произошло: человек стойко сражался, хорошо действовал, производил очень выгодное впечатление, успешно завоевывал симпатию у вышестоящих по службе людей и потом вдруг стал предателем. И в чем же дело? — Сложные тогда переживания возникали у людей, — кивнул Иосиф, поглаживая усы, — Некоторые люди таких переживаний не выдерживали. По натуре он был, видимо, неустойчивый человек и с плохим характером. Считался порядочным коммунистом, но ничего глубоко идейного-то внутри в нем не было… — О чем говорит такое количество предателей? — хрипло спросила коммунистка, прожигая в стола дырку, после долгого молчания. Сталин вопросительно хмыкнул, выпустив пару клубков дыма, — Власть слабеет… — Союз нервно усмехнулась, дёрнув головой, — Это все он. — Кто? — Мой отец. Российская Империя, — приподняв глаза на стулья напротив, ответила Совет, — То ли глядел… дальше чем я, то ли весточку мне с того света шлёт, — прошипела русская, — Да-а… человека благородного не обманешь, а… а я обманулась. Думала стану страной, не будет лжецов и предателей в России. Наступит новая эпоха… нет, она уже началась, — СССР посмотрела в окно, с неистовой силой сжимая руки в кулаки и хищно улыбаясь, — Да, папенька. Я тебе на этом свете не по зубам была, а с того ты меня точно не достанешь! — прошептала она, сделав последнюю затяжку и потушив папиросу, — Пора. Если я захочу сотворить что-то неподобающее, останови меня. — И не подумаю, — Иосиф поднял брови и улыбнулся сквозь трубку. Британская Империя и Соединённые Штаты Америки появляются в дверном проеме внезапно. СССР остается только удивляться, что заслышала шаги как-то запоздало. Судя по дыханию, тому что они уже вошли за порог зала, а Молотов уже успел спрятаться за агентами, англо-американская сторона услышала конец разговора. И это было немного стыдно. Союз вцепилась за собственные бёдра, спрятанные под столом, потому что ей кажется, что она стремительно падает, летит вниз с все нарастающей скоростью, и то, разобьется ли та, зависит только от гостей. Совет делает резкий выпад, встаёт из-за стола и тут же хватается ладонью за стол. В голове становится так у пусто, как будто в там кто-то провел генеральную уборку, выкинув все, что хранилось там прежде. Заготовленные слова, логичная и убедительная речь бесследно испаряется из ее памяти, и все, на что оказывается способна страна, это сдавленно прошептать: — Рада тебя видеть. США сглатывает, раз, другой, открывает рот, глубоко вздыхает, набирая полную грудь воздуха. Они оба ждут, отчаянно… молясь?.. чтобы те нашли в себе силы воспринять все спокойно, чтобы не сорваться, не наделать какой-нибудь глупости. — Я тоже рад тебя видеть, Союз. Шумно и измученно вздохнув, СССР за секунду успела посмотреть за плечо и начать шагать вперёд. В следующее мгновение, затоптав свою гордость, переживания и прочее, она спрятала лицо на груди застывшего Америки. Ощутив холодную щёку коммунистки напротив своего сердца, Штаты почувствовал, как оно учащённо забилось. Он притянул Совет к себе. Та тихонько вздохнула, а потом ее руки крепко сжались на плечах, жадно ища тепла, и Америка вдруг понял, что СССР боится, как бы он не отстранился. Прижав к себе Совет покрепче, страна тихо прошептал: — Я здесь… Я здесь, моя маленькая Алекс, — Он почувствовал, как Совет сдавленно хихикнула, как ее мышцы расслабляются, а дыхание успокаивается. Когда Сталин заговорил, разбавив неловкую паузу, предложив предварительно Америке и Британской Империи по русской папиросе с двухдюймовым картонным мундштуком, которая содержит на две-три затяжки крепкого темного табаку, Штаты заволновался ещё сильнее. Слушая спокойную речь Сталина, наблюдая его быструю, ослепительную улыбку, он ощущал решимость, которая заключена в самом его имени — Сталь. А после содрогался от дрожи, заслышав, что Сталь начала искрится пламенем, сжигающим все на своём пути — достаточно лишь поднести спичку. И спичкой оказалась никто иная как Союз Советских… и так далее. Коммунистка очень сильно исхудала, казалось она потрескается от легчайшего дуновения ветра. Скулы стали остры и выпирающими на фоне нездорово-бледного лица, обветренные губы молили о пощаде. Но в то же время осанка осталась нетронутой, взгляд так и остался прямолинейным и холодным, а правый глаз, украшенный шрамом, только нагонял жути. Во время беседы они едва встречались глазами: тут же их уводили, но даже так Соединённых Штатов прошибал какой-то непонятный ужас. Мягкие зелёные изумруды, в которых пульсировала жизнь, детский азарт и любопытство, были выжжены жестокостью, самой страшной ненавистью и мучительной болью. Взгляд СССР стал обжигающе ледяным, тяжелым и невыносимым, не сулившим ничего кроме угрозы, и США понял, что это теперь точно не та Саша, что была в другую эпоху. В течение последующих 45 минут подошли Черчилль и Рузвельт. Нервозность в комнате повысилась на несколько градусов выше. Они беседовали о Дальнем Востоке, о Китае, о его тревоге по поводу Манчжурии и о том, что Советский Союз должен уважать границу Маньчжурии. — Для меня основной принцип — международное признание суверенитета Советского Союза, всегда был, есть и будет, и что само собой разумеется, она, в свою очередь, будет уважать суверенитет других стран, больших и малых, — ответил Сталин. Союз, сидящая справа от вождя, засияла. Зал заседаний был полон: почетный караул, состоявший из офицеров Красной Армии и английских «томми», красноармейский оркестр, руководители армий и флотов трех великих держав, объединившихся против фашистов. В любом случае, вскоре эти размышления отошли на второй план с наступлением вечера. Конференция, начавшаяся весьма странно, перетекла в нудятину и мрак, спасаемую только разглядыванием русских, и тем, что от американской стороны говорил в основном Рузвельт. И только сейчас беседа вдруг набрала обороты. — В этом году я загадал, чтобы над всеми германскими военными преступниками как можно скорее свершилось правосудие и чтобы они все были казнены, — высказался Дядя Джо, — Я пил за то, чтобы мы объединенными усилиями покарали их, как только они попадут в наши руки… и чтобы их было не меньше пятидесяти тысяч. Как ужаленный, Черчилль вскочил с места. (Кстати, премьер-министр во время длительной конференции пил только свой излюбленный коньяк. Поглощая каждый вечер солидную дозу этого напитка, он хорошо натренировался для беседы такого рода. И скорее всего, что в данный вечер даже этот заядлый пьяница владел языком хуже обычного.) Его лицо и затылок побагровели. — Подобная установка, — выкрикнул он, — коренным образом противоречит нашему, английскому чувству справедливости! Английский народ никогда не потерпит такого массового наказания. Я пользуюсь этим случаем, чтобы высказать свое решительное убеждение в том, что ни одного человека, будь он нацист или кто угодно, нельзя казнить без суда, какие бы доказательства и улики против него ни имелись! США взглянул на русскую сторону и закусил щеку, выражая серьёзность. Настолько синхронно русские с невозмутимыми выражениями лиц переглянулись, задержались друг на друге несколько секунд и вновь также синхронно перевели взгляд на премьер-министра, что вся эта сцена стала походить на мультипликационный фильм. Видимо, этот разговор очень их забавлял, но русские на то и русские, чтобы оставаться серьёзными в любых ситуациях; смеялись только их глаза. Сталин принял вызов Черчилля и продолжал поддразнивать его, очень вежливо опровергая все его доводы и, повидимому, нисколько не беспокоясь по поводу того, что Черчилль уже безнадежно потерял самообладание. Наконец, Сталин повернулся к Рузвельту и осведомился о его мнении. Последний давно уже еле сдерживал улыбку, но, чувствуя, что атмосфера начинает слишком накаляться, решил обратить дело в шутку. — Как обычно, мне, очевидно, приходится выступить в качестве посредника и в этом споре, — деловито разводя руками, начал он, — Совершенно ясно, что необходимо найти какой-то компромисс между вашей позицией, мистер Сталин, и позицией моего доброго друга премьер-министра. Быть может, вместо казни пятидесяти тысяч военных преступников мы согласимся на меньшее число. Скажем, на… сорок девять тысяч пятьсот? Американцы и русские в зале рассмеялись. Англичане, ориентируясь на своего премьер-министра, который приходил все в большую ярость, сидели молча с вытянутыми лицами. СССР, опустив голову вниз и закусив губы, сдерживаясь настолько насколько возможно. Сталин оказался на высоте положения, подхватил предложенную компромиссную цифру и поддёрнул усами, рассматривая «коллег». И США уже понадеялся, что Иосиф удовольствуется своим величием и переменит тему, но ему, бесспорно, присуща настойчивость. Он обратился с этим вопросом и к стране, игнорируя прожигающий взгляд Союз. Америка прочистил горло и заговорил, косясь на отца и своего президента: — Как сказать, — ответил он и перевел дух, стараясь соображать быстро, несмотря на действие паров шампанского, — Не слишком ли академичен этот вопрос? Ведь когда наши армии двинутся с запада, а ваши будут продолжать наступление с востока, вся проблема и разрешится, не так ли? Русские, американские и английские солдаты разделаются с большинством из этих 50 тысяч в бою, и я надеюсь, что такая же судьба постигнет не только эти 50 тысяч военных преступников, но и еще сотни тысяч нацистов. И, сказав это, Штаты собрался выдохнуть и расслабиться, но Сталин, хлопнул в ладоши, сияя от удовольствия, пододвинул бокал Совет, параллельно поднимая свой: — Мне нравится ваш ответ! Тост за ваше здоровье! — Америка вспыхнул и уже готов был выпить, так как по-русскому обычаю полагается пить даже за свое собственное здоровье, как вдруг увидел, что перед самым носом кто-то гневно потрясает пальцем. — Вы что же, хотите испортить отношения между союзниками? — возмутился американец, — Вам следует извинится за свои слова, г-н Черчилль. Как вы вообще осмелились произнести подобную вещь? Премьер-министр, взбешенный не на шутку и совершенно потрясенный молча уселся на свое место. И тут даже ледяная СССР не удержалась от хохота. — Простите, пожалуйста, — сквозь тихий смех шептала она, прикрываясь ладонью. Спустя секунду она также невозмутимо выдохнула и чокнулась бокалом с Иосифом. США расцвёл, облегченно выдыхая, не предвещая дальнейшие слова Союз: — Что касается меня, то я считаю что данный вопрос требует и заслуживает (!) внимательного изучения, — Союз посмотрела в глаза Америки, — Но сейчас, давайте прекратим эту дискуссию. До Германии еще очень много миль; до победы над нацистами еще очень много месяцев. Давайте перейдём к вопросу, который уже много месяцев мучает весь русский народ. Повисла тяжелая тишина, в который англо-американская сторона затаила дыхание, не спасаясь даже алкоголем, боясь дальнейших событий. Британская Империя и США переглянулись, нервно сглатывая. Потому как им придётся отказывать русским в открытии второго фронта. Опять. *** Тем временем Третий Рейх ушёл в глухую оборону. Во Франции немцы с тревогой ждали высадку англо-американских войск. Группа армии «Север» отступила от Ленинграда, группа армии юг оставила Крым и только «Центр» в Белоруссии казалась немцам стабильным плацдармом. На этом участке фронта немецкие позиции выдавались глубоко вперед, образуя «Белорусский балкон». «Белорусский балкон» держался прочно. С приближением лета Вермахт не чувствовал себя уверенно. Где начнётся наступление русских? Куда стягивать танковые части и авиацию? Успешные действия советских войск по правобережной Украине позволяли сделать вывод, что именно здесь Красная армия нанесет удар и сейчас. Поэтому основная мощь немецкой армии были брошены на юг, спасая Румынскую столицу — Бухарест. — «Багратион»! — гордо ввалилась в собственный зал собраний Советский Союз, кидая на стол папку. Подойдя к своему стулу, она улыбнулась России, Украине и Казахстану, оглядела с ног до головы «своих столиц», проверила состояние Киева своими острыми как никогда глазами, усмехнулась Прибалтам, кивнула городам Кавказа. После чего, разрешила всем сесть, сама продолжая стоять,  — В 1941 году мы потерпели здесь самое сокрушительное, горькое и стыдное поражение в истории. И поэтому я хочу рассчитаться за него сполна, — хищно улыбаясь, показав клыки, она принялась рассказывать про операцию «Багратион». — Линия немецкой обороны проходит через озеро Нещедро, северо-восточное Витебска, далее к Жлобину, по правому берегу Припяти до Пинска и Ковеля — огромным выступом, обращенным вершиной на восток. Удерживая его, противник прикрыл подступы к Восточной Пруссии и путь через Польшу на Берлин. На этом выступе враг сосредоточил 63 дивизии. Танков в четыре раза меньше, чем у нас — крупный просчет гитлеровского командования, которое полагает, что в предстоящем наступлении советских войск главный удар будет нанесен на юге. Около 80 процентов всех танковых соединений противник держал против 1-го Украинского фронта. Усиление немецких частей определило решение Ставки начать наступление по направлению на север. Пора освобождать Белоруссию, товарищи! А Румынская нефть подождёт. Войскам фронта ставилась задача: правым крылом разгромить вражескую группировку в районе Бобруйска и выйти на линию Пуховичи — Слуцк — Осиповичи; левым крылом сковать противника и готовиться к наступлению на люблинском направлении. — Также мы установили, что рассматриваем цепочку ударов. Сначала требуется окружить и уничтожить врага на флангах под Витебском и Бобруйском, а затем, двигаясь на Минск с севера и юга, отрезать пути отхода всей немецкой группы армии «Центр». Таким образом Ставка планирует уничтожение всей немецкой группы. Задач подобного масштаба Красная армия ещё не ставила. К тому же, столь амбициозный план требует отказа от шаблонных решений. Мы изрядно попотели над планом, столь горячо я поругалась со всеми кем можно, а потому требую от вас не стопроцентной отдачи, а тысячапроцентной! Вы знаете мои методы «воспитания». Замысел был ясен. — Мы поиграли на карте с товарищами Жуковым и Рокоссовским. Взгляните. Рокоссовский установил срок планирования и предложил возвращаться на командные пункты, — СССР выдержала паузу, ожидая когда города и страны рассмотрят карту и прокрутят информацию, устанавливая ее в голове. — Ещё ни одна операция не была так тщательно продумана, как «Багратион». И как бы иронично не звучало, я признаюсь: у меня дежавю. Если враг обнаружит подготовку к наступлению, то в Белоруссию немедленно будут отправлены немецкие танковые дивизии и авиация из Украины. А в лесисто-болотистой местности, и без того неблагоприятной для наступления, это сыграет роковую для Красной армии роль. Союзники нам не помогут, что ж, я не удивлена. Мы через это уже проходили. Поможем себе сами. И наконец выгрызем себе эту победу! Из-за задержки, связанной с перевозом боеприпасов и последних приготовлений, операция перенеслась на один день вперёд. Операция «Багратион» началась 23 июня 1944 года.