Записки моей Родины-Матушки

— Эт-то… разговор не для телефона, — смутилась коммунистка. — Я понимаю, Союз! Правда понимаю, — уверял ее мужской голос на том конце провода, — Но я правда не могу перестать… думать об этом! Совет честно работала. Просто спокойно разбирала бумагу на столе. И она, честно, никого не трогала, будь она неладна. В тот самый момент, когда раздался телефонный звонок. Будь этот разговор несколько лет назад, она бы не на шутку испугалась. Знаете ли, страшно за товарища и все такое. Она ведёт войну, она одна из самых могущественных стран, от которой зависит судьба миллионов людей… Но это произошло не впервые. Союз поняла, что выхода нет, нужно просто плыть по течению времени и событий, быть достаточно внимательной к мелочам, чтобы быть в курсе опасностей, быть достаточно сильной, чтобы эту опасность отразить. — Киев… — голос СССР надломился, пытаясь сопротивляться, однако держава скрыла это за кашлем, — Ты же понимаешь, что если, не дай бог, что-то случится… — Я понимаю! — повторил город, — Прости, и вправду не стоило говорить об этом по телефону… но и ты должна понять меня. В конце концов, ты такая же, так что, теоретически, ты вообще должна согласится. — Ладно, — вздохнула Совет. — Ладно? — Да, хорошо. Ты оглох что ли? — Н-нет, не оглох, просто… — Приходи завтра в Ставку. Поговорим лично. Конец связи. *** Плацдармы на Висле стабилизировались ещё осенью 1944 года. Неделя за неделей тянулось время томительного ожидания Советского удара. Немецкие резервы из Польши растаскивались для проведения контрнаступления в Арденнах. Но советская операция откладывалась ввиду плохой погоды. Советское командование пыталось создать у противника впечатление о сосредоточении основных сил фронта против Варшавы и восточнее ее. Однако ни у кого не было полной уверенности в том, что противник обманут и не понял истинных намерений. Особенно Союз опасалась, что, разгадав подготовку, враг отведет свои основные силы с первой позиции в глубину, чтобы заставить СССР расстрелять сотни тысяч снарядов по пустым местам. После всестороннего анализа обстановки и обсуждения всех «за» и «против» было решено непосредственно перед генеральной атакой провести сильную боевую разведку, поддержав ее мощным тридцатиминутным артиллерийским огнем, и, если противник дрогнет, немедленно начать общую атаку главными силами. Поставленные задачи и сроки требовали большой и сложной работы в войсках, штабах, тыловых органах и командных инстанциях. Подготовка Висло-Одерской операции в значительной степени отличалась от подготовки предыдущих операций подобного масштаба, проводимых на русской территории. Раньше советское командование получало хорошие разведывательные сведения от советских партизанских отрядов, действовавших в тылу врага. Здесь такой роскоши не было. Теперь нужно было добывать данные о противнике главным образом с помощью агентурной и авиационной разведки и разведки наземных войск. Советские тыловые железнодорожные пути теперь проходили по территории Польши, где, кроме настоящих друзей и лояльных к русским жителей, имелась и вражеская агентура. Новые условия требовали особой бдительности, скрытности сосредоточений и перегруппировок войск. С органами местной власти и польской общественностью установились нормальные взаимоотношения, и они помогали русским, чем могли. В свою очередь, советские войска делились с поляками всем, что имели. К тому времени армейские партийные организации провели большую разъяснительную работу относительно поведения войск Красной армии за рубежом, куда они шли не как завоеватели, а как освободители от вражеской оккупации. Во всех частях войск фронта надлежало еще шире развернуть воспитательную работу, чтобы с самого начала пребывания в Польше не было каких-либо непродуманных актов со стороны советских солдат и офицеров. Любой самосуд жестоко карался. Наступление 3-его Белорусского фронта на севере в Восточной Пруссии оказалось куда менее успешным. Работа разведки здесь и без того сильно усложнялась. В отличии от польского населения, немцы были настроены крайне недружелюбно. Многие разведгруппы, уходя в ночь, исчезали навсегда. И вследствие случилось то, чего Союз так опасалась: разведке не удалось вскрыть отвод основных сил немцев и главный удар артиллерии пришёлся по пустым траншеям. Немцы уже засели в Кёнигсберге, пока основные силы только отходили из Варшавы, подвергая столицу Польши сплошному разрушению, а жителей — массовому уничтожению. С русской стороны раздавались прерывистые выстрелы, когда как вражеская упрямо выдерживала тишину. Александра честно пыталась унять тревогу, проходя по ходам сообщений, то тут, то там ностальгируя, вспоминая и думая. Маршал шла, наблюдая за своими солдатами в траншеях, только изредка высовываясь наружу, бросая долгие, внимательные взгляды вдаль. Очень уж ей не нравилось это затишье. Но самое главное, от страха помогала отвлечь музыка, льющаяся из граммофона. Это новый приём Советской стороны: трансляция с советских позиций из громкоговорителя. Музыка маскировала шум двигателей пружинных тягачей и танков. Звуки фортепиано были мягкими, подкрадывающимися и завораживающими. Музыка переливалась, летала и раздавалась по полю сражения, достигая ушей противника. Истинный благородный поступок со стороны Советов дать немцем в последний раз своей жизни насладиться восхитительной музыкой. СССР и вовсе застыла, словно в невесомости, утопая и наблюдая, вслушиваясь в каждую ноту и вибрируя от долгожданного наслаждения. Это была истинная гармония чистоты. В невозможности отвести взгляд, держава внимала этому сияющему чуду, на миг забыв, кто она, зачем она здесь, отдаваясь во власть совершенства и ужасающей простоты. Наконец переливы начали затихать, мягко отпускать легкие слушателей, растворяться во вновь обретенном времени и ускользать в жестокой тишине. Советский Союз встряхнула голову, прогоняя с себя наваждение, удивленно осознавая, что только что позволила себе потерять контроль над разумом, поддаться давно не испытываемой эйфории прекрасного. Это бы испугало, но только не ее и только не сейчас. И когда за углом послышался шум смены пластинки, Союз изо всех сил пыталась не высовываться из угла, чтобы не показать поднятые уголки губ. — Итак, каков следущий номер нашей концертной программы, Романов? — Я сейчас встану и стукну тебя, ещё раз так меня назовёшь, — отозвался сидящий у граммофона артиллерист. — Ну здрасьте. А как мне вас называть, товарищ… — Не продолжай мысль. Не хочу даже знать. — Девочки, девочки, прекратите ссориться, — встрял в нарастающий спор старший брат. Пока братья сверлили его обиженными мордами, он пару раз взглянул на бинокль и повернулся к ним, — Россия, что ты хочешь сказать брату? Роман же выпал из колеи, захлопал глазами, а потом уставился на двоих братьев злющими, возмущёнными глазами. Когда как Украину это только позабавило; стоит себе, смакует победу и радуется. — Россия? — продолжал воспитательные работы Казахстан. — Прости меня, Украина. Такого больше не повториться, — оттараторил он, между тем выбирая пластинку. — И?.. — теперь уже откровенно злорадствовал и Камиль. Рос вздохнул: — Я рад что ты теперь с нами! — вскинул он руками, улыбаясь фальшивой, приторной улыбкой. — Да ну? — усмехнулся Украина, — Но вот что странно, — добавил Коля после, явно желая возьметь абсолютное превосходство, не дав даже шанса на реванш, — Ты никогда не воевал с таким монстром. Особо в бой лезть никогда не хотел… Я имею ввиду это не впервые, когда кто-то напал на мать… — растянул тот. Союз нервно сжала кулаки, — Но сейчас, ты здесь. Почему? — Он уничтожает тех, кто ведёт себя по-другому, грабит, рушит. В конце концов, он заставил Маму платить высочайшую цену. Тебе этого мало? — стал защищаться Россия. — Ты ненавидишь его? — Он упивается чужой кровью, злорадствует, не учится на ошибках. Да, я его ненавижу. — Но он благороден, — смекнул Украина, зажигая папиросу, — Он никогда не вредил могущественным людям. Для этого он слишком самонадеян и умён. — По его вине сотни в могилах. — Он бизнесмен! — рыкнул Николай, — И признай, его роль важна. Он полезен. Он — необходимое зло, а не дракон, с которым мы боремся. Россия присвистул: — Кем ты себя считаешь, я тебя умоляю. Охотником на дракона? — Нет, — Украина сделал затяжку, — Ты себя так считаешь. — Вы что, курите? — СССР вышла из тени, заставив вздрогнуть троих оболтусов. — Нет. — Не-е-т! — Это Россия! — крикнул Украина, пряча папиросу за спиной. Роман тем временем, медленно повернул в сторону братца голову, испепеляя его на месте. — Убью гада, — пригрозил он. Совет кашлянула, — Я могу обьяснить. — В следущий раз, просите папиросы у меня. Ненавижу дешевый табак. — Что, правда? — Вам всем уши отбило? — усмехнулась она, — Сначала Киев, теперь вы. Может вас всех осмотреть как следует? — спросила держава, подойдя к блиндажу ближе, проведя ладонью по плечу Казахстана. — Никак нет, товарищ маршал! — хором ответили сыновья. Совет, тем временем, тут же заметила над вражескими окопами высовывающиеся головы — испугавшиеся паузы с русской стороны немцы, — Россия, включай хоть что-нибудь. Мы тут не на городской дискотеке, а на фронте, — тут же посерьезнела она. Первые звуки сорвались неожиданно, едва только взгляд зацепился за нескольких серых голов вдали. Союз отстранилась и закрыла глаза; она видела город, она слышала биение сердца, свет фонарных столбов, окна, за которыми жили миллионы людей, страсть, боль, одиночество, надежду… В ее голове этот городской пульс был слышен ярче, он смешивался с привкусом шоколада и карамелек, оставляя лишь послевкусие прошлых горьких сожалений и печали. Сердце медленно расцветало, в нем растекалось сначала ожидание первых лучей, вера в то, что солнце взойдет для неё, для городов, для всех, кто нуждался в ней. А потом она взорвалась, потому что горизонт действительно оживал, окрашиваясь в красно-оранжевые одежды, освещая боль, предательство, одиночество, разрываясь свистом пулей и грохотаньем моторов. Но это не отвлекало. Открыв глаза и улыбнувшись, она оглядела сыновей, прислонилась спиной к блиндажу и стала петь, наблюдая как к громкоговорителю начали подходить солдаты, когда аккордеон из граммофона перестал исполнять вступление. — Броня крепка, и танки наши быстры, И наши люди мужества полны: В строю стоят советские танкисты — Своей великой Родины сыны.* Братья переглянулись, улыбаясь смотря на своего вмиг преобразившегося Маршала армии, расхаживающего тут и там, раскачивающего руками и став неким дирижером, кивая подтянувшимся солдатам, начавшим подпевать: — Гремя огнем, сверкая блеском стали, Пойдут машины в яростный поход, Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, И первый Маршал в бой нас поведет! «Дирижёр» сомкнула ладони в кулаки, пододвинула громкоговоритель ближе к граммофону во время проигрыша, улыбнулась своему хору и продолжила петь: — Пусть помнит враг, укрывшийся в засаде: Мы начеку, мы за врагом следим. Чужой земли мы не хотим ни пяди, Но и своей вершка не отдадим! — закончила она, показав кулак в небо, взмахнув рукой, разрешив исполнить припев хору: — Гремя огнем, сверкая блеском стали, Пойдут машины в яростный поход, Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, И первый маршал в бой нас поведет! — Хорошо… Молодцы! — Александра нежно припустила ладони, призывая подпевать тише: — А если к нам полезет враг матерый, Он будет бит повсюду и везде! Тогда нажмут водители стартёры И по лесам, по сопкам, по воде… — Гремя огнем, сверкая блеском стали Пойдут машины в яростный поход, — Отлично-отлично! — шептала коммунистка, прерываясь от песни и глядя на суетящихся немцев в своих блиндажах и поморщилась: всё-таки прознали про атаку. — Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, И первый маршал в бой нас поведе…- — Вырубай, — грозно приказала маршал. Ее прихоть была тут же была исполнена. — Ма… Александра Ивановна? — засуетился Коля. — По позициям немедленно! — закричала она, — «Огонь» по моей команде! Казахстан тут же подозвал к себе младших братьев, схватился за винтовку и стал ждать, засев в укрытии. Россия поступил точно так же, косясь на мать, высматривающую горизонт. Украина побежал на аэродром, по пути отдавая приказы младшему составу и по всем правилам готовя самолеты к вылету. Наступила секундная пауза. Вслед за которой загрохотали сотни орудий сливаясь в один оглушительный рёв. Немецкие пехотинцы бросились по ходам сообщений в тыл, во вторую траншею, постепенно зарываясь в землю или подрываясь на месте. Вскоре после этого появилась вражеская авиация. Район плацдарма содрогался от взрывов бомб, снарядов и мин. Огненный смерч бушевал около часа. А затем выдержавшие гитлеровцы при поддержке танков с трех сторон атаковали передовой отряд. Противник, несмотря на большие потери, упорно лез вперед. Его танкам даже удалось прорваться в район огневых позиций советской артиллерии и подавить часть батарей. Создалась критическая обстановка. Танки врага угрожали выйти в тыл отряда, и тогда едва ли можно было удержаться на захваченном рубеже. Дело дошло до того, что в батарее Романовых осталось только одно противотанковое орудие. Весь боезапас орудия составляли тринадцать снарядов. Роман еще раз пересчитал их: — Да, всего тринадцать, а танков восемь. Будем бить в упор, наверняка, — сказал он матери, укрывая ее от летящей в лицо земли, — умрем, но не пропустим врага, — и за это благополучно получил подзатыльник. Они заранее установили пушку на прямую наводку. Отсюда была защита от огня и в то же время можно было бить в борт танков. Уже слышен лязг гусениц. Маршал сама встала за прицел. До головного танка оставалось не более 150 метров. Отчетливо виден фашистский крест. Стараясь быть спокойной, Александра прицелилась, подпуская танк поближе. Выстрел. Снаряд угодил в бак с горючим. Над танком вспыхнуло рыжее пламя. Следующий снаряд тоже метко попал в цель — второй танк беспомощно завертелся с перебитой гусеницей. Через минуту пламя окутало третий танк. Это была мастерская стрельба. Дружно и слаженно действовал расчет. Союз вела огонь, Россия подавал снаряды, Казахстан заряжал орудие. Пять фашистских танков уже дымились перед русскими окопами. Три остальных повернули назад, но тут их уже поджидали пикирующие в небе самолеты, оставив после своей атаки лишь три горящих танка и германскую пехоту, в одиночестве стреляющих из блиндажей. — Ну что там? — спросил Камиль, глядя на то, как хмурится его мать. — Почему они не стреляют? — заворчала Совет, — Прикажи прекратить огонь, — обратилась она к России. — Ты уверена? — спросил Роман. — Да! Выполнять, — не вытерпела она, смотря в бинокль. — А это ещё что такое? — спросил Казахстан, — смотри туда, — показал он на медленно выходящего фрица, развевающего в руках грязный белый флаг. — Нэ стреляйте! Ми сдаёмса! Нэ стреляй! — Что ему надо? — поинтересовался Казахстан, отдав приказ и подойдя к семье. — Батюшки, он что, в гражданской одежде? — Это ополчение? — спросил Камиль. — Не думаю. Неужели Фольксштурм**… но почему они такие потрепанные? — вслух рассуждала коммунистка, — Не верю, что они заставляют их идти в бой… вот так. — Всем, всем, всем, прекратить огонь! — говорил Роман в рацию, — Фрицы кажется сдаются. Генеральша вместе с сыновьями выглянули из ямы, продолжая наблюдение. — Lass uns gehen! Lass die Waffe! — кричал ещё один вышедший немец. После чего из вражеской траншеи стали выходить один за другим потрепанные, смертельно уставшие немцы. — Что он сказал? — спросил Росс. — Не расслышала точно. Мол «выходим, оставить оружие». Враги помогали друг другу преодолеть преграду из ям на поле: настолько они были обессилены, что еле тащили ноги. И как только тело их достигало русской территории, некоторые из них падали на землю, но все ещё держа руки наверху. Союз и Казахстан переглянулись. *** Группка остановилась перед одним из деревянных домов. Взгляд Фридриха Паулюса упал на украшенные искусной резьбой окна. Сопровождавший его советский солдат предложил войти в дом. После того как в передней солдаты сняли шинели и фуражки, генерала провели в большую комнату. Паулюс абсолютно не сопротивлялся, шёл туда, куда его вели, не перебивал, взгляда не поднимал. Все же геббельсовская пропаганда засела в него глубже, чем он думал сам. Паулюс сел за стол, расставленный буквой «Т». Центральное место пустовало, а по бокам сторожили двое, те самые, которые и привели генерала. Солдаты держали руки на автоматах и переглядывались. Пока в комнату, стуча тяжёлым армейским сапогом не вошла фигура, в тени сверкающая жёлтым глазом. — Oh mein Gott… — подавится воздухом Фридрих, резкими движениями пытаясь встать и поприветствовать её, — Ich dachte, Sie wären tot. (Я думал вы мертвы). — «У нас чертовски много общего.» Союз напротив пленника, медленно, смотря в упор, — «Я давно хотела с вами поговорить, Генерал фон Паулюс, — Советский Союз обратилась к командующему. Фридрих нервно усмехнулся, уточнив: — «Я не дворянин». Маршал рода войск взглянула на него с недоверием. — «Какой же у вас чин, Паулюс?» — «Генерал-фельдмаршал». Недоверие еще более усилилось. Но тогда Паулюс вынул из нагрудного кармана свою солдатскую книжку и протянул ее советскому командующему армией. Та быстро посоветовалась с сыновьями и ответила коротким русским «хорошо», отчего Фридрих заметно побагровел. В ходе дальнейшей беседы, Фридрих со страхом глядел на русских. Что же теперь произойдет, подумал он. Ведь немецкая пропаганда всегда утверждала, что русские подвергают пыткам каждого, кто не подчиняется их требованиям. — «Вы почему такой напуганный?» Да потому, что перед ним не просто русская, перед ним сидит Советский Союз. Когда Паулюс составлял план Барбаросса, глядя в спокойные глаза Третьего Рейха, страшно было слово вымолвить, а тут… — «Не знаю, куда мне следует смотреть», — сглатывая, ответил Паулюс. Солдаты позади СССР переглянулись, когда как Страна улыбнулась. — «Глядите в оба. Это доказательство, которые потом помогут мне против вашего Государства. К слову, вы тоже предоставите доказательства. Потом». Совет говорила спокойно и деловито. Пока он пришел к этому весьма поразительному заключению, Держава поднялась. — «Я прошу меня простить, фельдмаршал. Мне нужно позвонить, а затем мы поедем в штаб фронта». «Она это серьезно?» Советские солдаты помогли пленному надеть шинель, пока Маршал говорила по телефону. Немецкого генерала удивило то, что разговор велся на таких же тонах, что и с ним. Спокойно и деловито, даже властно, не раздраженно. Ну и пусть ни одно слово ему непонятно. Видимо русские действительно такие загадочные, как твердил Третий Ре… —…Вылетайте завтра с Рокоссовским в Ставку, поговорим на месте, — ответила Союз, — Я… малость занята. До связи. Не успел Георгий Константинович ответить, как командующая положила трубку. Возбужденные, они направились к выходу, ожидая СССР. Она вышла через мгновение в меховой шапке. Она обогнула «конвой», пошла через улицу, сделав знак следовать за ним. Неужели это конец? Паулюс оглянулся. Исполнительной команды не было. Может быть, она там, за деревянным домом, к которому шла русская? Ничего подобного. Казахстан галантно открыл дверь в сени, пропуская сначала Союз, потом Россию, держащего Паулюса в поле зрения. На табуретке в углу комнаты стоял таз с горячей водой и лежали куски настоящего мыла, которого фельдмаршал уже давно не видел. Русская подала каждому белое полотенце. Умывание было просто блаженством. В течение многих дней он лишь кое-как оттирал грязь с лица и рук, пользуясь талым снегом. Судя по всему, на Паулюса произвело впечатление рыцарское поведение советского командующего армией, одержавшего победу. Однако эта опека была отвратительна и возмутительна. Он дал это понять коммунистке многозначительным взглядом, на что русская… рассмеялась! Она как раз в это время заметила: — «Мне было бы намного приятнее, если бы мы познакомились при других обстоятельствах, если бы я могла приветствовать вас здесь как гостей, а не как военнопленных». Налили водку, всем из одной бутылки. Маршал попросила Фридриха выпить с ней за победоносную Красную Армию. В ответ на это фельдмаршал продолжал сидеть неподвижно. СССР улыбнулась: — «Я не хотела вас обидеть. Выпьем за обоих отважных противников, которые боролись в Сталинграде!» Теперь Паулюс, на автомате поднял рюмку, даже не задумываясь, игнорируя то, как, маленькие на вид, пальчики маршала рода войск сомкнулись на рюмке с удвоенной силой. Вскоре водка, выпитая на пустой желудок, начала действовать: у Фридриха слегка закружилась голова. Однако это не мешало жадно впитывать в себя все, что тот видел и слышал. Маршал говорила на превосходном немецком языке. Впервые он услышал, что советские люди хорошо отличали гитлеровскую систему от немецкого народа. Советские офицеры, до этого молчавшие, заверили его, что, несмотря на все случившееся, советские люди не потеряли веры в немецких рабочих и немецких ученых. Правда, они разочарованы тем, что многие немцы позволили Гитлеру использовать их в своих целях. Паулюс попросил позаботиться о раненых, больных и полумертвых от голода немецких солдатах, что советский командующий армией и обещала ему сделать в пределах возможного, как нечто само собой разумеющееся. Это был действительно рыцарский противник. *** Во второй половине следующего дня Жуков с Рокоссовским были в Ставке. Кроме Верховного, там находились Молотов, Берия и Маленков. Через несколько минут, словно из засады вышла довольная Совет, легкая и воздушная, однако сосредоточенная и все такая же внимательная к любим мелочам. Поздоровавшись, Сталин сказал: — Ну, докладывайте! Георгий развернул карту и начал докладывать, все это время обмениваясь с коммунисткой своими бесславными выводами. Они оба заметили, что Иосиф нервничает. Особенно близко к сердцу это восприняла Союз, она дотошно следила за вождем, который то к карте подойдет, то отойдет, то опять подойдет, пристально всматриваясь своим колючим взглядом то в Георгия Константиновича, то в карту, то в Константина Константиновича. Даже трубку отложил в сторону, что бывало всегда, когда он начинал терять хладнокровие и контроль над собой. — Товарищ Жуков, — перебил Молотов, — вы предлагаете остановить наступление тогда, когда разбитый противник не в состоянии сдержать напор наших войск. Разумно ли ваше предложение? — Противник уже успел создать оборону и подтянуть необходимые резервы, — возразил Георгий, — Он сейчас успешно отбивает атаки наших войск. А мы несем ничем не оправданные потери. — Жуков считает, что все мы здесь витаем в облаках и не знаем, что делается на фронтах, — иронически усмехнувшись, вставил Берия. — Вы поддерживаете мнение Жукова? — спросил Сталин, обращаясь к Рокоссовскому. — Да, я считаю, надо дать войскам передышку и привести их после длительного напряжения в порядок. — Думаю, что передышку противник не хуже вас использует, — сказал Верховный. Союз сощурила глаза, приставив кулак губам, наблюдая за своими людьми, — Ну, а если поддержать 47-ю армию авиацией и усилить ее танками и артиллерией, сумеет ли она двинуться дальше? — Трудно сказать, товарищ Сталин, — ответил Константин Рокоссовский, — Противник также может усилить это направление. — Союз, — неожиданно обернулся он, смотря на то как резко вытянулась Совет, — Что скажешь? — Считаю, что это наступление нам не даст ничего, кроме жертв, — повторила она слова генералов, — А с оперативной точки зрения нам не особенно нужен район северо-западнее Варшавы. Сил сейчас у фронта нет, но их следует сосредоточить и накопить. Одновременно нужно основательно подготовить к совместным действиям и соседние фронты на берлинском направлении… — Идите и еще раз подумайте, а мы здесь посоветуемся, — неожиданно прервал Сталин, отходя к столу. Совет вгляделась в профиль Иосифа, вздохнула и поднялась с места. Кивком указала маршалам последовать за ней и все трое вышли из кабинета. Троица вышла в библиотечную комнату и опять разложили карту. — Почему ты не отверг предложение Сталина в более категорической форме? — буркнул Жуков, раскладывая карту, — Ведь ему-то было ясно, что наступление 47-й армии ни при каких обстоятельствах не могло дать положительных результатов. — А ты разве не заметил, как зло принимались твои соображения, — ответил Рокоссовский, — Ты что, не чувствовал, как Берия подогревает Сталина? Это, брат, может плохо кончиться. Уж я-то знаю, на что способен Берия, побывал в его застенках. — Мальчики, маль-чи-ки, — подала голос русская, положив ладони на плечи товарищей, — Не ссорьтесь. У товарища Сталина сегодня, впрочем как и всегда, дурное настроение. Сейчас мы посидим тут немного, а он пока обдумает, остынет… Через 15—20 минут к нам в комнату вошли Берия, Молотов и Маленков. — Ну как, что надумали? — спросил Маленков. — Мы ничего нового не придумали. Будем отстаивать свое мнение, — ответил Жуков, косясь на подругу. — Правильно, — сказал Маленков, — Мы вас поддержим. Войдя в кабинет, Маршалы остановились, чтобы выслушать решение Верховного. — Мы тут посоветовались и решили согласиться на ваше предложение, — сказал Сталин, — Что касается дальнейших планов, мы их обсудим позже. Можете идти. Все это было сказано далеко не дружелюбным тоном. Иосиф Сталин почти не смотрел на вошедших, а СССР точно знала, что это нехороший признак. С членами партии Союз рассталась молча, каждый занятый своими мыслями. Жуков слегка дотронулся ладони коммунистки, Константин Константинович кивнул своей стране, и оба повернулись к двери, но что-то из остановило. Совет дотронулась до плечей главнокомандующих, разворачивая их и одним только взглядом умоляя их остаться, когда Сталин сухо спросил: — Как вы смотрите на то, чтобы руководство всеми фронтами в дальнейшем передать в руки Ставки? — Ты имеешь в виду упразднить представителей Ставки для координирования фронтами? — поняла коммунистка, выслушав тихое мычание, — Чувствую, что эта идея возникла не только в результате спора. Война подходит к концу, осталось провести несколько завершающих операций… — «и ты наверняка хотел бы, чтобы во главе этих операций стоял только ты один», встрял недовольный голос в голове, — Количество фронтов уменьшилось, — говорила Совет, вздыхая, — Протяжение общего фронта также сократилось, руководство фронтами упростилось, и имеется полная возможность управлять фронтами непосредственно из Ставки. — Ты это без обиды говоришь? — нахмурится Иосиф из-под полуприкрытый век. — А на что мне обижаться? Думаю, что Жуков с Василевским не останутся безработными, — пошутила она, проглатывая неприятный осадок в горле и честно пытаясь не замечать два острых взгляда ей в спину. — 1-й Белорусский фронт находится на берлинском направлении. Я думаю поставить Георгия Константиновича на это направление, а Рокоссовского назначить на другой фронт. — Я готов командовать любым фронтом, — ответил Жуков, смотря то на разъярённого Константина, то на Союз, то на Верховного. — Вы и впредь останетесь моим заместителем, — сказал Сталин, слегка потеплев, — Что касается обид — мы не красные девицы. Константин Константинович, возражаете ли вы перейти на 2-й Белорусский фронт? — Товарищ Сталин, позвольте спросить, за что такая немилость? Я прошу оставить меня на 1-м Белорусском фронте. — На главное берлинское направление я решил поставить Жукова, — повторил Иосиф, — а вам придется принять 2-й Белорусский фронт. — Слушаюсь, товарищ Сталин, — ответил Рокоссовский, выдерживая скрытый взгляд Георгия. Оба поняли, что после этого разговора между ними не будет тех теплых товарищеских отношений, которые были долгие годы. — Если ты считаешь, что я в какой-то степени сам напросился встать во главе войск 1-го Белорусского фронта, то это твое глубокое заблуждение, — начал Георгий, выйдя из кабинета Сталина. Константин лишь растянул губы и дернулся головой, сжимая пальцы в кулаки: — Ты слышал, что сказал Сталин? Я не красно девица. Какие к черту обиды? — Константин Константинович… — простонала Союз. — Товарищ Рокоссовский, следите за языком, особенно в присутствии не просто женщины, а Вашей страны, — стал закипать Жуков, сталкиваясь с маршалом лоб в лоб. — Т-товарищи? — А вот я не понимаю вашей злости, товарищ Жуков, — съязвил тот, — Поздравляю вас с назначением. Вы так полезны Советскому народу. Но у вас нет подозрений, что мы соревнуемся? — Я думаю только о том, чтобы выполнить долг перед Родиной и завоевать победу в этой проклятой войне… — Так, довольно! — прекратила бессмысленный спор СССР. Маршалы синхронно уставились на неё, — Прекратите спор. Мы все должны направить наш пыл против фашистских захватчиков, а не воевать друг с другом из-за повышений или наоборот. От вас обоих я требую покладистости, холодного и расчетливого ума. Если кого-то поставили на 1-й Белорусский, я добьюсь вашего успеха, если прикажу встать перед судом — так тому и быть. И не вам судить друг друга, мне Абакумова хватает, — Георгий и Константин переглянулись, вот только взгляды эти кардинально отличались по темпераменту, — Мы солдаты, товарищи. Мы должны быть солдатами. А это значит наплевать что случиться с нами, — Совет выдохнула и сделала шаг назад, выдерживая задетый взгляд Рокоссовского. — Ваши приоритеты делают вам честь, товарищ Советский Союз, — сказал он, опуская глаза, полные стыда, — Прошу прощения, товарищ Жуков, — пробубнил он и ушёл, не дождавшись ответа, даже не посмотрев на друга. Опершись о ближайшую стену, СССР закрыла глаза, прислушиваясь к собственным ощущениям. На периферии сознания маячили хлопки выстрелов, бессмысленная болтовня солдат, однако сердце все равно обливалось тревогой. — Союз… — Не надо. Помолчи. Когда она позволила фокусу исчезнуть, и перед глазами затуманилось, она поняла, что шум внутри постоянно работающего Кремля, увеличивающийся по мере приближения полуночи, неожиданно отходит на второй план. Плеча коснулась тяжелая, сильная, товарищеская рука. Вздрогнув, Совет уставилась на друга, остановившегося и чего-то ждущего. Проводив правой рукой по предплечью, он смотрел на державу. А потом рука скользнула на спину и СССР оказалась в плену дружеских объятий. На мгновение русскую захлёстывают воспоминания. Воспоминания о прошлом, о человеке, которого она знала столько лет, о котором заботилась, о первой боли, первой ответственности… Ещё пару секунд она стояла недвижимо и только потом отпустила себя, неловко прислонилась к другу и растаяла, перенимая его тепло. Это решение не совсем осознанно со стороны Союз. Она кладёт другую руку на спину Георгия, оставляя их обоих в покое лишь на несколько мгновений, прежде чем они начинают двигаться, почти сами по себе. Маршал шевелится рядом с ней, наконец-то снова вздыхает. Сдвинувшись, Союз прижимается лицом к его плечу, дыхание прерывистое, выдох тёплый и влажный. Страна пытается скрыть эмоции, отражающиеся в ее глазах, хмурый взгляд ещё не совсем ее покинул. — Вот видишь, что ты со мной сделал? — ее голос невнятный, нерешительный, несчастный и тоскливый, в котором слышится и что-то вроде страха, и что-то смутно похожее на спокойствие, — Из-за тебя я становлюсь слишком сентиментальной. — Из-за меня? — Не начинай, Гришка. Я ж и на тебя накричу, — Она отворачивает лицо в сторону и делает глубокий вдох. Глаза Маршала широко раскрыты, серьёзны и решительны, и эта маленькая морщинка возвращается, оттягивая уголки его губ. Он пытается тряхнуть головой, сбросить руки державы, отодвинуться, отступить, но Совет не отпускает его; теперь, когда они здесь, она не хочет отпускать это. — Эмоции, — бормочет она, — Это отвлекает. Жуков фыркнул и отодвинулся. Русская сжала руки на толстом шерстяном пальто маршала. — Подожди. Ещё минутку. Георгий Константинович спрятал улыбку, зарывшись Родине в плечо. *** Тому, кто не сидел в тюрьме, трудно понять этот страх перед переменой. Вот, что не даёт покоя. Разве не понятен страх перед расстрелом, немилосердными избиениями? А в прочем, страшнее всего не это. Заключённые панически боятся пересылки. _________ Что-то копошилось на самом краю сознания: несмелые, легкие прикосновения к костяшкам правой руки. Этого хватило, чтобы темное покрывало его сна стало неуклонно расползаться, вновь открывая его ненавистным, колющим гранями мира. Стон, мучительный и отчаянный, застрял в горле, и Варшава почувствовал рядом с собой золотистую пылающую жалость. — Извини, я просто сделаю укол, — голос Польши мягко вплыл в уши. Гладко отшлифованные, подобно мрамору согласные. Вес подушки на голове ощущался невероятной тяжестью, а кожа, везде, где касались ее простыня и матрас, казалась раздраженной, ободранной и мокнущей. Однако ему нужно было это лекарство: благословенная смесь химических элементов. Игла забвения, что вновь заберёт возможность вспоминать. — Ты сделал даже больше, чем нужно. Спи. Я буду здесь, — мягко и властно прошептал Польша. Слабого движения пальцами стало достаточно, чтобы хоть немного расслабиться. Боль не ушла, она никогда не уходила, но панический, беспокойный страх, что владел им, слегка отступил. Варшава вновь заснул и видел один и тот же сон. Временами, когда наступала тишина, до стен города долетал отдаленный скрежет рельсов, звон трамваев — отголоски мирной жизни. Верно, в лагерях бьют, но ведь и в Варшаве били, и уже только поэтому побои переносились легче. И хотя никто из узников не мог и помышлять о выходе на свободу, достаточно было сознания, что отсюда всего лишь шаг к свободе. Но если увезут отсюда: конец всему. Все мы по-разному представляем себе Освенцим. У каждого свои ассоциации, свои случайные сведения. Как там на самом деле — не знает никто, да и не хочет этого знать. Одно только всем хорошо известно — оттуда не возвращаются. Комната очень холодная. Настолько холодная, что мерзнет абсолютно все, включая внутренности и даже мысли. Да и не комната это вовсе: клетка, сдерживающая зверей, которые не понравились хозяевам. Освенцим напрочь пропитался Смертью. Ее шёпот был слышен в каждом углу, каждый заключённый ощущал ее длинные, старчески цепкие, но узловатые, шероховатые пальцы на шее, сдавливая, не давая возможности вздохнуть. В лагере также холодно, как противно и грязно. Польша больше уже не выдерживает этой пустоты. В его жизни было много всякого: он видел смерть и сам был ее причиной, он умирал и не давал умирать другим. И везде он ощущал внутри себя пустоту, разъедающую сердце, легкие и сознание. Она проникла когда-то в его тело и больше не уходила, лишь притихала. С самого детства Польша считал, что гениальные личности не могут жить долго. Тот груз, который каждый из них несет непосильный. Именно из-за этого он и восхищался ими. Их уму и видением мира. И, когда он наконец смог встретить вживую такое существо, дерзкое, гениальное, свободное, когда смог приблизиться к ней на расстояние вытянутой руки, он возненавидел ее. Польша почувствовал себя немножечко счастливым, но подавился ядом зависти, злобы и непонятной обиды. Потому что досталось другому. Потому что он когда-то расплачивался за грехи, а эта гениальная ещё даже не выросла. Тогда-то в голову и пришла мысль, что Польша ошибся. И эта мысль сбежала из головы поляка также, как Союз в День Побега. Темнота и тусклый свет быстро мелькали перед глазами, смешиваясь в одну неразборчивую кашу. В этом хаосе Поль абсолютно ясно дрожал от злости, видел это русское недоразумение. «Предатель» В камере тишина. А их возвращение — лишь вопрос времени. Пока Варшава пытается сделать глубокий вдох, у Риги перелом двух пальцев на ноге, а из пореза Таллина над глазом идет кровь, Вильнюс рассаживает по камере, как загнанный в угол лев — хотя это не так уж и далеко от правды. Эстонская столица вздыхает. Звук резонирует от стен, бьется в конвульсиях в виде хрипоты и топится в бездне: — Они придут. — Обманывать не хорошо, — рыкнул Вильнюс, продолжая ходить вокруг. Рига отвечает ухмылкой, Варшава, до смерти опустошенный, умудряется закатить глаза. Две камеры друг напротив друга, три с половиной метра в ширину, четыре — в длину каждая, разделённые коридорчиком в два метра, но кажущийся таким длинным, словно простирается в мили; холодный каменный пол и отсыревшие, со сколами, стены; три маленьких матраса, два ведра. Холодно, сыро и скучно. Рядом с Варшавой день и ночь дежурил Польша, не отходя дальше метра ради принесенной эсесовцем еды. Столица бледный, с посиневшими губами. И все же пытается улыбаться, гад. — Ну что ж, ведь не насмерть же. — Ты думаешь?.. — истерически хохотнул Страна, — Не насмерть, так на мучения, а это хуже. — А ты надеешься, что тебя освободят? Люди также живут. Мы вместе, это самое главное. Держись, на нас смотрят, не надо, чтобы у нас были печальные лица. — Ха-ха-ха, — «рассмеялся» Вильнюс. — Ты прав, — соглашается Поль. — И ты веришь, что все получится? — спрашивает Рига. — Я все время тешу себя надеждой, — буркнул Вильнюс. — Ну, так будем и дальше надеяться, что продержимся, все-таки и от нас это немножко зависит, — разглагольствовал Таллин. — Я даже думаю, что от нас многое зависит, — добавила Рига. Она произнесла эти слова как автомат. — Ну, улыбнись, — прокряхтел Варшава, — Улыбнись же ты, ну. Пожалуйста. И Польша улыбнулся. _________ Бывали дни, когда плачешь не переставая. Когда не можешь примириться с мыслью, что может никогда больше не увидишь белый свет. Кто-то говорил, что его преследуют глаза ребенка, словно упрекают за то, что он дал себя увести, дал себя спрятать. Кто-то мучился после кошмаров, бормотал что-то, бродил по дому, словно тень: бледная, страшная, худющая… больная. Кто-то был близок к помешательству. Потом горячо молились, старательно думали, прикидывали, задавались вопросом «почему». — Господи, если ты не перестанешь ходить туда-сюда, я тебе врежу. — С удовольствием на это посмотрю. Вильнюс мельком кидает взгляд на Ригу. Та сидит на деревянном стуле, разглядывая свои непривычно бледно-бежевые руки. У неё был слабый вид, а ключицу, что выступает из-под тонкой робой, кажется, можно переломить в два счета. Сжимая кожу на бледном животе, Польша размышляет о том, сколько нужно минут для того, чтобы окончательно довести свой организм. Смотреть на свои безжизненные, дряхлые, сухие крылья было ненавистно и больно. Он пытается. Правда пытается думать, не сходя с ума, не перенапрягая систему. Но стены их новой тюрьмы сжимаются вокруг него и давят, давят… Новая попытка — красный кинжал на секунду появляется в руках Страны и растворяется, больно ударяется в живот. — Сядь, — голос Риги уверенный, не терпящий возражений, действует на друга отрезвляюще, вырывает из пучины мыслей, — Ну наконец-то, спасибо. Тишина давит так же, как и светло-зелёные стены их дома клетки. Радио нет, связи нет, сил — тоже нет. Польша в нетерпении перебирает пальцами. — Я не могу просто сидеть. Я не могу думать, понимаешь? Я просто… не могу, — Страна не успевает снова вскочить — голова трескается, разрываясь в острой мигрени. Боль давно стала их привычным соседом. Именно в этой темноте город ощущает злость на себя, на Ригу, на Варшаву, который не может проснуться, на растущий страх и постоянную боль. Контроль подорван, и, неожиданно для него самого, Польша осознает, что странный звук, пронзающий темноту — его собственный всхлип. Он сцепляет пальцы на затылке и утыкается лицом в коленки, чувствуя, как тело покрывается мелкой дрожью. — Польша, все хорошо. Боже мой, — голос латвийский столицы совсем нетвердый, и это неправильно, это пугает и заставляет его трястись еще сильней. В ушах кто-то кричит, стреляет, бьет, и это больно, — Мы выберемся отсюда, я знаю, мы сможем, — она находит лицо друга. Ладонь, что прижалась к его щеке, холодна, как лед. Рига отнимает его подбородок от груди, и вот уже другая рука касается покрытую колючей щетиной вторую щеку. Это первый раз за эти дни, когда чье-то касание приносит утешение, и Польша жадно хватается за него. Изголодавшись по простому теплу, они уже не могут оторваться: вот Рига судорожно притягивает его к себе, и теперь они оба сидят на скрипящем полу, крепко сцепившись друг с другом. Польша затихает, чувствуя легкое дыхание подруги около уха, и пытается вспомнить, через сколько секунд наступает смерть при повреждении сонной артерии. — Вильнюс с Таллином не вернулись? — Ещё нет. Ежедневно городам приходилось сбегать в соседнюю деревеньку, чтобы узнавать из сводок о новых освобожденных городах. Информация всегда была устаревшей, но это единственный способ ощущать себя живым вокруг глухого, непроглядного леса. — Либо нас найдут, либо я убегу, — решительно заявил Польша. — Когда? — спрашивает Рига. — Не знаю, может ночью. — Куда? — запоздало подаёт голос столица. Вопрос заставляет закоченеть. — …Не знаю. ____ — Знаешь, в каком только дерьме мы с тобой ни побывали, это переходит все гребаные границы, — Варшава пытается подвинуться, но тут же останавливается, пытаясь сдержать накатившую дрожь. Польша, хотя и ослабевший от боли и энергетического голода, замечает, что у его столицы жар. Его собственные ребра все так же болят, и каждый вдох острыми лезвиями отзывается в боку. Над лесом, где располагается концентрационный лагерь, поднялся толстый слой чёрного дыма. Под канонаду глухих взрывов узники продолжают ухмыляться друг другу и по-собачьи преданно смотреть в небо. Но никто не приходил. Ни разу. — Гарью пахнет, — замечает Таллин. — Значит это не наши, — всхлипнула Рига, — Бумагу жгут. Документы, письма умерших — уничтожают все, что свидетельствовало бы о правде… а может, там ещё кто-то остался… Радостное настроение, исчезает бесследно. Снова возвращается отчаяние. — Никто не придет, верно? — говорит Варшава. Польша кивает в ответ. Сил нет даже не то, чтобы поднять ампулу с пола. Вильнюс вяло ковыряет ложкой в кашеподобной субстанции в тарелке и думает. Думает, когда же он в последний раз ел мясо. А свежие фрукты? Кофе? Вроде бы такая простая вещь… Хотелось бы хоть еще разок почувствовать горький и горячий вкус на языке, ощутить, как бодрость разливается по венам, даря телу драгоценную энергию. — Убил бы сейчас за чашку чая, — вдруг объявляет Таллин, и Рига смеется. Комната разрывается от смеха. Смех перерос во всеобщее рыдание. _________ Наконец вдали послышался грохот. Фронт приближается. Это как послание с островка твердой земли, возникшего из пучины. Поток брани оборвал раздавшиеся выстрелы, за которыми тут же последовали и третьи, и четвертые, а после прогремело из столько, сколько уже и не сосчитать. Польша забыл, как дышать, гадая, какой мог выпасть расклад. Стреляли Советы? Немцы? Оба разом? Чья пуля нашла свою цель? Нахмурившись, он напряг слух, стремясь уловить хоть малейший намек, что же произошло в том аду? Прибалты насторожилось не хуже поляков, вышли и встали у дверей в избушку. Вильнюс закрыл собой раненую Ригу, готовясь ко всему, Таллин замер, склонив голову набок и прислушиваясь. — Господи, пожалуйста! Пусть будут наши! — хрипло выкрикнул Варшава из стен клетки. Некому было заткнуть ему рот, и Польша в отчаянии сопровождал ему, вновь и вновь повторял имя той, кого ненавидел больше всех и той, в кого верил больше всех. Услышав еще один выстрел на улице, поляки застыли, натужно дыша. Хотелось завопить, заорать во все горло, но в глотку словно натолкали битого стекла, голос срывался на каждом слове, и ответом на все вопросы стала зыбкая тишина. Подавившись воздухом, Варшава отвернулся к стене, крепко прикусив губу. Оставалось лишь ждать, кто за ним явится. Шаги… Они отчетливо слышали чьи-то шаги на лестнице. Всё тело напряглось. Вот и всё. Конец. «Да ни за что! Я не дам им то, чего они ждут. Придётся пристрелить меня, потому что я и с места не сдвинусь! Останусь здесь. Навсегда… Разворачиваюсь к двери и закрываю свою столицу всем телом — сначала пусть они убьют меня!» Противный деревянной двери и яркий свет дезориентируют, но быстро адаптировавшись, от увиденного узники тут же теряют дар речи. Все. Все! Конец! А в голове Польши пульсирует лишь одна мысль: «помощь». А потом всё тело пронзает внезапно появившееся чувство надежды. И все, на что способен мозг, выдающий сбой, это пискнуть глупое: — Ну наконец-то… Грохот армейских сапогов заставил вздрогнуть всех. Союз уставилась на Польшу, сердце ее заколотилось быстрей. Потом в дверях показался Киев, под руку ведущий Ригу. Тот усадил столицу и стал накладывать шину на раненную ногу. Кажется в доме впервые зажегся свет, открывая глазам бледноте лицо, растрепанные волосы и длинную серую шинель. Никогда и ни при каких обстоятельствах, Польша не спутал бы этот силуэт ни с чьим другим. И никогда он не видел картины красивее, и ужаснее одновременно. — Союз. Облегчение затопило с головой, яркое, чистое; с губ срывались сбивчивые слова благодарности. А СССР, внимательно оглядев помещение и убедившись в отсутствии угроз, опустила винтовку, повесив ее на спину, и бросилась к нему. Горячие ладони осторожно, избегая поврежденных мест, скользнули по лицу поляка. — Привет, — голос ее шептал невысказанными эмоциями, шокирующими в своей простоте, прежде чем Совет смогла взять себя в руки. Воздух хлынул в измученные легкие. Польша даже не представлял, насколько его не хватало, и теперь, казалось, все тело кричало, жадно пытаясь насытиться тем, в чем ему так долго было отказано. Поль обдумывал все это, пока Союз упала к лежащему Варшаве. — Что болит сильнее всего? — коммунистка ощупывала треснувшие ребра легчайшим, будто дуновение ветра, прикосновением, — Варшава? Цепкие пальцы коснулись ледяного подбородка, заставив поднять голову и посмотреть Союз в глаза. Столице хватило всего одного взгляда на это лицо, чтобы почувствовать себя полнейшим дураком. Потом пришёл страх. Затем осознание, а после снова — стыд. — Что с твоим глазом? — бредя, удерживаясь на поверхности сознания спросил истощенный, слегка грубовато, но по-детски наивно. — Магия, — в этом была доля правды, — Это не важно. Я правым глазом плохо вижу. Сквозь ясно читавшуюся в знакомых чертах тревогу проступала беспощадная злость, направленная на тех, кто посмел причинить пленному подобные страдания. Советский Союз даже не пыталась скрывать бушевавшие внутри эмоции. Она выглядела изможденной: рот подрагивал от беспокойства, на лбу залегла глубокая складка, под глазами темные круги, волосы в беспорядке, словно она не один час пробегала сквозь них пальцами в напряженном раздумье. Теперь и Польша увидел разбитые губы и сочащуюся кровью ссадину над бровью, пока их обладательница занималась пострадавшим. — Чтобы уменьшить отдышку, нужно присесть. Я наложила повязку, но тебе нужно немедленная госпитализация, — говорила она, помогая обмякшему Варшаве сесть. — Тебе тоже досталось, — хрипло произнес Польша, присаживаясь и проводя пальцами по острой скуле. Внезапная мысль заставила отдернуть руку и с ужасом торопливо приложить ее к собственной груди, — Я слышал, выстрелы. Господи, ты не ранена? — Глаза отметили ссаженные костяшки и несколько синяков, но пулевых отверстий вроде бы не было. Союз улыбнулась проступившей заботы Польши, положила ладонь на плечо и коротко сжала. — Нет. Вам досталось гораздо сильнее. От руки ее исходило благословенное тепло, и Поль, дрожа, как в лихорадке, невольно наклонился вперед и обмяк, привалившись к русской. — Ты все-таки пришла, — прошептал он. — Пришлось поискать. Я же обещала, что вытащу вас, — буркнула Совет, — Разве могло быть по-другому? Я должна вам столько извинений, — Поль вопросительно хмыкнул, — Простите, что так поздно. Простите, что заставила ждать так долго. Моргнув, поляк видит свет. Мягкий, с тусклым зеленым отливом. Он должен понять, что это значит, но никак не выходит. Запахи. Он чувствует запахи. Он открывает глаза. Реальность обрушивается на него со всей тяжестью — мир обретает звуки, мир наполняется запахами, мир стучит болью в висках и ломает тело. — Нам нужно идти, — пробормотал Киев, смотря как коммунистка помогает и Польше, и Варшаве подняться на ноги, — Вы свободны, слышите? Свободны! Этот кошмар закончился.