Записки моей Родины-Матушки

— Вы его видели? — Могу проводить. — Буду признательна. СССР следует за ЛССР, ЛИТССР и ЭССР по ярко освещенному холодному коридору. В горле саднит, желудок ноет. Запах боли, спирта и крови тому виной или звуки медицинских процедур, а может все дело в том, что она сейчас увидит Варшаву после операции или это из-за колких и острых взглядов Прибалтов, которые только недавно вышли из палат своих столиц. И их можно понять. Она было той, кто практически донёс обессиленных пленников до госболницы, борясь за их жизнь, свободу. Она была той, кто ставил ему капельницу, и державе было почти физически больно, когда игла в ее руках входила в вену города. Она не сказала странам об операции, ссылаясь на секретность. «Не доверяет» — смутным чёрным комом вертелось у Прибалтийских Стран. Латвийская ССР нахмурил брови, однако молча толкнул дверь, пропуская свою страну вперед. — Он проснулся несколько минут назад, — предупредил Эстонская ССР, сомкнув руки вместе, наткнувшись на недоумение в глазах брата и сестры, — Но, возможно, скоро снова уснет. — Он очень быстро устаёт, — добавила Литовская ССР, качая головой, однако подучила толчок в бок, — А что, это правда. — Литва... — шикнул ЛССР, — Перебор. Союз прикусила губу, она и это прекрасно знает. И полностью проигнорировала диалог. Но стране отчаянно хочется, чтобы эта троица, наконец, замолчала, ей нужно скорей увидеть поляка, убедиться, что тот в порядке. Впервые за долгое время она начала позволять себе нервничать напоказ. Сама не зная почему: может чтобы успокоить других, или потому, что она просто устала. Еще когда они шли по коридору, Совет начала нервно теребить конец рукава пальто. И теперь она старательно одергивала и ругала себя за то, что нервничает слишком сильно. Никому совсем ни к чему видеть ее взволнованной. Тройняшки останавливаются перед дверью в палату, а Союз отпускает рукав пальто и старается расслабить пальцы. Грудь русской сдавливает от напряжения. Дверь открывается, и держава входит внутрь. Кровать огромна, и Варшава занял только едва ли не треть ее. Он и правда спит. Советскому Союзу часто доводилось видеть, как люди погибают. Она была свидетелем слёз, страха и паники. Сама она почти никогда не была в числе пострадавших. Конечно, с чего бы ей там быть. Она всегда работала в горячих точках, служила якорем и спасательным кругом для тех, кто испытывал шок, страх и огорчение. СССР не хотелось признавать, но чаще всего именно она была той, кто боялся больше всех. Ровно также она не хочет признавать, что вид Польши, не делающего ничего подобного, почему-то ее беспокоил. Он сидел на краю больничной кровати, спиной к двери. Он сам только недавно поднялся на ноги, сбежав с соседней койки, не желая просто лежать. Его не трясло, он не плакал, он не говорил, он ничего не делал. Но белое одеяло на его плечах действительно служило не просто показухой. Это шок. Тихий шок. Он застыл, а такой бледности на лице Совет никогда не видела — разве что только на самой себе, — он сгорбился, практически свернувшись в маленький клубочек, и казалось, что если скрутится ещё сильнее, то совсем исчезнет с лица Земли. Союз осторожно подошла. Она не сомневалась, что Польша уже заметил ее приход, но не потрудился оторваться от сконцентрированного разглядывания лежащей столицы. Его бледные пальцы вцепились в одеяло настолько сильно, что под натянувшейся, тонкой, обессиленной кожей костяшки можно было с лёгкостью пересчитать. Он выглядел сломанным, разбитым и совершенно уставшим. Совет на секунду перевела взгляд на дверь, которую с тихим скрипом закрыли Прибалты, тоже нырнувшие вглубь тихой палаты. Держава осторожно, стараясь шуршать одеждой и стуча по полу приблизилась к поляку, к изножью кровати. Тихонько вздохнув, она плавно положила ладонь на польское плечо, мгновенно почувствовав как тот напрягся. Однако тот поднял на русскую свои рубиновые глаза, очерченные медным ореолом, наполненные грустью и невыносимой усталостью, нашёл тоже самое в малахите и ярко-желтой звезде. Красный цвет на его флаге побледнел, он выглядел не просто больным, а выжатым, словно кто-то высосал из него все силы. Польша наклонил голову вниз, сдаваясь и не отстраняясь от руки. И пока СССР легонько массировала правой рукой затвердевшее плечо, левой она легонько, сравнимо с касанием перышка, провела по нéкогда желтым крыльям. — Что он с вами сделал… — прошептала Союз. Крылья Польши и Варшавы иссохли, смялись, выглядели безжизненными. — То же, что и с тобой, — ответил Польша в тон коммунистке. Союз все еще снятся кошмары о времени, проведенном в плену. И господь свидетель, это самые страшные сны, которые ей когда-либо снятся. Советский Союз все ещё не может оклематься и набраться сил, которые забрал немец. Союз размышляет, будут ли ей сняться кошмары и дальше, но закончить мысль не успевает, поскольку тут Варшава открывает глаза и оглядывается по сторонам. СССР и Польша резко затаивают дыхание: русская это чувствует из-за все ещё лежащей руки на плече. Легкие покалывает, когда кислород вновь устремляется внутрь. — Болит? — без приветствий спросила Совет, оглядывая польскую столицу с ног до головы, а точнее то, что не скрыто за одеялом. — Да, — тот и не думал хитрить. Его лицо было также бледно, а под глазами вырисовывались синие пятна, скулы выделялись слишком явно. Больше всего держава боялась, что никакие лекарства не помогут начавшейся лихорадке, поэтому заставила персонал, всех кто когда-либо зайдёт в эту палату, следить за тем, чтобы тут были антибиотики. И, соотвественно, чтобы больной их принимал. И коммунистке было абсолютно плевать, что в какой-то мере они вредят здоровью — ей было важно, чтобы Варшава встал на ноги и, желательно, остался здоровым и вновь набрался энергии. — Ты спал? — обеспокоенно спросила она у Польши, пока Варшава хлопает глазами и привыкает к свету. — Я не могу спать, — ответил Поль, не отрываясь от своего друга. А после тот зажмурился и слабо простонал. К горлу Совет подкатил ком, она слегка стянула одеяло и конечно знала насколько тому сейчас тяжело. — Польша… — но вот что Союз действительно не знала, так это причины ее беспокойства за поляков. Она не должна волноваться, ее должны заботить другие вещи, такие как предстоящий штурм Берлина, а территория Польши и так почти вся освобождена. Но тем не менее, она не смогла продолжить работать, терзая себя сомнениями, — Скоро будет получше. Обещаю, — СССР постаралась улыбнуться. Вышло скверно, но все же та не сдавалась. Она слегка потрясла Польшу за плечо. Тот никак не откликнулся. Совет оглянула Поля и заметила, что тот не сводил взгляд друга. Между ними двоими проблеснула настолько яркая искра, что стало душно. Совет прождала некоторое время, поймав глаза Варшавы на себе. И не стала терять время: — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она, хоть и знает, что вопрос глупый. — Уставшим, — тихо отвечает город, снова закрывая глаза, — У меня что, отдельная палата? — бормочет он. — Ишь чего захотел. — Кровать Польши за моей спиной, — отзывается страна, испепеляя Литовскую ССР, намекая на то, что сейчас не подходящее время для реплик, — Полагаю, они сами догадались до этого, — беззлобно улыбаясь заверила она, отчетливо кивнув в сторону Прибалтов, дежуривших сегодня, — ведь ты вроде как их коллега. А если бы и нет — я бы все устроила. — Хорошо, — с трудом шепчет столица, слабо улыбаясь. Совет видит, эта улыбка — настоящая, в уголках глаз появляются морщинки. А еще она подмечает, что тишина становится неловкой. А потому СССР не ждёт, а затем разворачивается и уходит. Не прощаясь, не смотря на Польшу и Варшаву, Прибалтов, оставляя их наедине. Сердце разрывается от боли. Они не заслужили этого. Не заслужили ни такого мучительного заточения, ни таких ужасающих последствий. Конечно, никто не заслуживает этого и Союз в том числе. И ведь Варшава даже не жаловался. И Польша тоже. Ни разу. Конечно же, СССР знает: они напуганы, обеспокоены и конечно же злы. Она сама через все это прошла. Но она никогда не говорила об этом вслух, а лишь шаг за шагом борется со своим недугом без единого резкого слова. И это она тоже не торопится признавать. *** Каких только задании не выполняли во время войны советские летчики. Но то, что им поручалось сейчас, ответственность, которая ложилась на плечи каждого летчика, не была сравнима ни с чем... В самом начале разговора СССР, оглядев своего сына с головы до пят, строго предупредила: — Все, что я скажу сейчас — важнейшая государственная тайна. И ты головой отвечаешь за ее сохранность. Ни один человек, не привлеченный к операции, ничего не должен знать и ни о чем не догадываться... Вступление не сулило ничего доброго. — На днях в Крыму, в Ялте, соберется конференция глав трех союзных держав... На ней будут присутствовать мы, Рузвельт, Черчилль. Не нужно пояснять, какое значение имеет эта конференция! Украина с минуту помолчал. — Не исключено, что гитлеровской разведке что-то станет известно. А от фашистов можно ждать любых пакостей. — Ты прав, — согласилась мать, — Словом, ты должен обеспечить нормальную работу Ялтинской конференции, «прикрыть» ее с воздуха. Ни один немецкий самолет не может в дни работы конференции появиться над Крымом... Задача ясна? — Нужно ли о чем-то спрашивать, Матушка, — отмахнулся капитан, — Я отлично понимаю, какая огромная ответственность ложится с этой минуты на меня. Перед тем как две эскадрильи «яков» перелетели по приказу на мыс Херсонес, чтобы прикрывать работу конференции с моря, летчики успели познакомиться со своими американскими и английскими коллегами, прибывшими на один из крымских аэродромов. Константина Романова и его товарищей пригласили к зарубежным машинам. В конце летного поля стояла английская эскадра «Москито».* Напротив — американские «Лайтинги».** Четырехмоторный пассажирский самолет, на котором прилетел Рузвельт, находился в середине своей эскадры. Точно такое же положение занимала машина Черчилля. — Стоят, — подмигнула Совет. — Стоят... — вздохнул Сталин, в который раз уставший удивляться мастерству своей страны, определять человека за свой спиной. Дверь закрылась. Рассмеялись. Только они знали, что кроется за этим словом — «стоят». Дело в том, что летчики союзников с первого дня пребывания на советском аэродроме начали ранние утренние тренировки. Тренировались бы над аэродромом — бог с ними, кто бы им стал мешать? Вся беда в том, что тяжелые машины, все расширяя и расширяя радиус полета, носились над крышами домов окрестных городов и сел. В окнах дрожали стекла. Никто не мог буквально найти себе места: полеты начинались чуть свет и нередко затягивались до глубокой ночи. Стали искать «дипломатический» выход. Нашли. Отправили командующего ВВС СССР Романова К. А. Тот вызвал к себе командующего ВВС Черноморского флота ст. лейтенанта Ермаченкова. — Видишь, что делается, — кивнул он в сторону окна, за которым слышался рев стартующих и садящихся тяжелых машин: — Людям — ни сна, ни покоя. Надо с этим как-то «дипломатично» кончать. И я вот что надумал. Подними-ка ты во время этих полетов пару своих ястребков и «покажи» союзникам сверхнаивысший пилотаж. Так сказать, в порядке «обмена опытом». — Удобно ли, товарищ капитан — еще какие-нибудь осложнения в «высших сферах» получатся... — Причем тут «высшие сферы»?! Действуй! — Есть! Едва забрезжил рассвет и на союзных самолетах начали прогревать моторы, над аэродромом вихрем на бреющем полете понеслась тройка «яков». Точно над летным полем они сделали петлю, выпустили шасси и с ходу произвели посадку недалеко от английских и американских машин. К летчикам подошел Константин: — Задание понятно? — Да. — Отлично! Действуйте. Самолетов не жалеть. Покажите, на что вы способны. — Есть, «не жалеть самолетов»!.. Пока советские пилоты находились на земле, к ним началось паломничество союзных летчиков. Они с любопытством рассматривали «яков». Градом сыпались вопросы. — Какая маневренность? — Вооружение? — Какой самолет лучше: Як-3 или Ме-109? — Смогли бы вы летать на наших машинах? И ответы явно нравились: — Лучше Як-3 сейчас истребителей нет. — На ваших машинах можем лететь хоть сейчас. — А смогли бы вы провести с нами условный воздушный бой? — Но у нас тяжелые машины. Мы будем поставлены в невыгодное положение. — Изменим соотношение сил. Против одного «яка» выставляйте четыре самых лучших ваших машины. Впрочем, мы принимаем любые ваши условия. Вопросов больше не было... С самого утра летчики и техники с «Москито» и «Лайтингов» расположились у своих машин. Как и советский вождь со своею страной встали чуть свет ни заря и приготовились ко всему. Все с интересом ожидали «представления». Пилоты договорились: пилотировать прямо над самолетами союзников, выходить из фигур на высоте 50-100 метров, взлетать — между рядами машин англичан и американцев. Первый взлетел, набрал скорость, зашел точно вдоль стенки «Москито» и «Лайтингов» и на высоте всего 50 метров начал головокружительный высший пилотаж. Петля, полуторная бочкой, переворот, ранверсман***, боевой разворот. Казалось, что от таких перегрузок «як» вот-вот развалится. То же самое проделывает второй. Он идет в «атаку»: на высоте 400 метров — глубокий вираж. С плоскостей и стабилизатора срываются дымчатые струи разорванного воздуха. И сразу — шесть бочек подряд. А потом полетели и третий, и четвёртый, и пятый... На земле творилось что-то невообразимое: вверх летели шапки, шлемы. Союзные пилоты свистели (они так выражают свой восторг), хлопали, орали... — Теперь они утихомирятся, — улыбнулась Совет, закрывая глаза, подставляя лицо под струи солнечного света, — Ведь у них был один аргумент: мы отрабатываем технику пилотирования. — После сегодняшнего... — вождь улыбнулся, — вряд ли они столь рьяно будут демонстрировать свою «технику»... — Спасибо. — Но мы же ещё не выиграли, — хрипло захохотал вождь. — А какая разница, — повела русская плечами, — Мирное время настало. Правда только не для нас. Впереди голод, труд, скорбь и долгая-долгая отстройка... Секунда душной тишины разорвалась оглушительным грохотом. Земля под ногами мучительно содрогнулась, и Совет перестала слышать свои мысли. Веки слиплись, не желая раскрываться и выпутываться из страшного видения. Коммунистка взмахнула рукой и дернула головой. Всё послушно замерло и затихло. Близко слышался мерзкий скрежет гусениц вражеских танков. Державу всё ещё потряхивало, однако она вскоре совладала с собой и сделала большой равный вдох. Чья-то тёплая ладонь легла на плечо, и в груди что-то горько защемило от непонятного холода. Кто-то начал скрести по стенкам горла, стало невозможно дышать. Мороз перекинулся на спину, в том место на плече, где начало пульсировать клеймо, а после и защемило разрез на спине, словно оттуда сейчас вылезут... Союз приоткрыла глаза, выпучив от удивления глаза. Она почти забыла это ощущение, оставила далеком в 41 году. «Какого чёрта?..» — Союз. Советский Союз вздрогнула, смаргивая мутную пелену перед глазами. Перед взором — два тревожно сверкающих человеческих глаза. Форма, погоны, усы. — Что? — сдвинула брови она, переводя взгляд то на вождя, пристально разглядывая его, то вновь на открытое окно кабинета, откуда лился яркий свет тёплой Ялты. — Это я, кто же ещё, — по-доброму усмехнулся Сталин, — Все в порядке? — Да… — СССР поджала губы, отворачиваясь. Под лёгкими неприятно засвербило. Она почти перепутала Иосифа с... хотя они даже не похожи. И почему она подумала о немце? Держава тяжело выдохнула: — По-моему, я схожу с ума. — О, об этом мне не надо беспокоиться, — невесело усмехнулся Верховный, — Но все же, скажи мне, солнце, что с тобой? — «Солнце»? — нервно переспросила Советы, рывком оживая, — Вот теперь мне взаправду страшно, — Верховный хохотнул своим хриплым басом, — А что со мной? Сталин ничего не сказал, однако медленно и терпеливо обвёл вокруг своего правого глаза, пристально смотря на коммунистку, и все также повертел пальцем перед ее носом с застывшим, очевидным вопросом в глазах. Мир покачнулся, и все ощущения сорвались от ужаса и неверия. Советский Союз сглотнула. И рванула к зеркалу в дальнем углу комнаты. Страна округлила глаза. Больно, думает она. Почему ж так больно? что-то не так Она мгновенно замечает усталость, худобу, огромный сморщенный, обрамлённый белой «паутиной», шрам, пересекающий золотые серп и молот ровно, педантично пополам и, уникальные глаза удивительных цветов. Это вызывает в ней волну жгучего интереса и, одновременно, неотвратимое омерзение. Глаза у Союз действительно невозможные – мало того, что они разные. В обычные дни, когда держава воздерживается от повязки, зелёный, здоровый глаз перекрывает за собой ужасающее творение больного. Иногда он прозрачно зелёный, как свежескошенная трава на лугу, иногда — яркий малахит: свершающий, грациозный и изящный, как драгоценный камень, иногда — изумрудный: спокойный, сильный и уверенный, как восходящий росток. И нет слов краше, чтобы описать настолько Союз отчаялось оттого, что теперь ее гармония не идеальна. Теперь, на невечно молодом лице, поставлена жирная, некрасивая, угодливая клякса, на которую не хочется смотреть. Да никто и не смотрит. «О, ещё как смотрят» Она знает, что это неправильно — так много пялиться на других и видеть их немой шок, их реакции, все их взгляды на изуродованное лицо, когда те думают, что за ними не наблюдают. И все же не может сдержаться. Совет может часами рассматривать других, а те, кажется, или не замечают, или просто не против. Эти глаза привлекают и пугают ее. Если раньше коммунистка даже не могла предположить, что так заинтересуется своей внешностью, то сейчас этот интерес граничит с одержимостью. «Секундочку», поправляет она себя, «глаза не зеленые, они разные. Гетерохромия явна. И если с правым глазом все понятно: черная бездна с желтой светящейся точкой, то левый в порядке. Он точно зеленый... или нет? Сине-зелёный? Или серый?.. Они удивительны. Почему человечество настолько глупо, что сумело определить лишь четыре цвета глаз? А что делать с оттенками»? — думает она, буквально проводя кончиками пальцев по лицу, очерчивая скулы и проводя по контору шрама. Впервые Союз не уверена насчет самой себя. А еще потому, что она не знает как к этому относиться. — Сила возвращается, — наконец бросает она, потому что ловит нервные постукивание Сталина, ожидавшего все это время. Русская выпрямила спину, — «Как болит спина! А будь у меня крылья, было б легче... черт возьми. Да почему так больно?» — продолжила в своей голове Союз, смотря в своё отражение, — Все это время, всякий раз когда я пою, все «волшебство» уходило в глаз, оттого и больно. А теперь, видимо он восстанавливается. — М-м. Того глядишь новые крылья вырастут, — вздохнул Иосиф. — Ха-ха. Очень смешно, — фыркнула держава. СССР вдруг замолчала, нахмурившись и прислушиваясь, а после процедила: — Пойдём уже отсюда, — проворчала она, поднимаясь. Черчилль был в черном драповом пальто. На голове — фуражка с блестящим козырьком. Он обошел строй почетного караула, очень внимательно вглядываясь в глаза советских бойцов, словно пытаясь разгадать, что это за люди, прославившиеся на весь мир своим мужеством и непобедимостью, пока Британия нервно постукивал тростью по ступне. Машина американской делегации остановилась перед Ливадийским дворцом — некогда летней резиденцией царя, превращенной потом в дом отдыха для туберкулезных, а впоследствии в штаб-квартиру нацистских грабителей. Убегая из Ливадии, немцы не оставили во дворце ничего, кроме двух небольших картин, которые и были повешены в спальне. Но русские привезли из Москвы весь обслуживающий персонал и самую лучшую обстановку, какую они только могли найти. Все делегаты были очень утомлены; они приняли ванну, пообедали и отправились спать. Генерал Маршалл поместился в бывшей императорской спальне, а адмирал Кинг — в приемной комнате царицы. Вилла, отведенная Черчиллю, находилась в 12 милях от этого дворца, а вилла Сталина — в 6 милях. Сталин прибыл рано утром в воскресенье. К четырем часам дня они с Молотовым нанесли Рузвельту первый неофициальный визит; и через какое-то время — в пять часов — начнётся конференция «Большой Тройки». От стен коридора отчеканивал звук шагов, ритмом напоминающий торжественный марш. Стены вокруг них были гладкими, а там, где по прошествии лет с них облупилась краска, они сияли зеркальным блеском. Союз шла, по привычке хрустя пальцами и время от времени почесывала себя по груди, где лихорадочно и болезненно билось сердце. — Ты гостей не встретил, — по-доброму подметила Союз, шагая с вождём ногу в ногу, — Говорили, что Черчилль и Рузвельт были в какой-то степени недовольны этим. — Впрочем, они могли понять этот жест, — отмахнулся Верховный. Союз комментировать это не стала. Но она согласилась, — Союзники столько лет тянули с открытием второго фронта, предоставляя нам один на один сражаться с фашистской Германией в самые трудные для нас времена. К моменту Крымской конференции Советский Союз не столь уж и нуждается в помощи. Наоборот, нам пришлось оказывать в помощи союзникам. Ну ты и так это знаешь. Совет усмехнулась. Незадолго до конференции застрявший в Арденнах фельдмаршал Монтгомери со своей армией попал в тяжелое положение и попросил через Черчилля помочь ему. Советское правительство, верное своему союзническому долгу, поступило, как и подобает союзнику — не считаясь с погодой, не дожидаясь, когда «у последнего солдата будет пришита последняя пуговица», отдало приказ своим войскам, и те начали наступление. Именно в дни работы Крымской конференции части Советской Армии форсировали Одер, оттягивая на себя из Арденн немецкие дивизии. В Ялте, пожалуй, даже в большей степени, чем на предыдущих конференциях, ощущалось, какая огромная, всеобъемлющая ответственность лежала на плечах этих трех людей. Разногласия существовали во всех инстанциях. И будут они всегда. Но все эти разногласия отодвинулись на задний план перед лицом грандиозной задачи — установления надежного, прочного мира всего мира. Хотя победа — все это понимали — была не за горами, на повестке дня конференции первым и самым важным вопросом стоял вопрос о том, как быстрее покончить с фашистской Германией. Фашисты продолжали отчаянно сопротивляться. Больше того, они угрожали каким-то новым страшным оружием и действительно лихорадочно работали над новыми средствами уничтожения. Поэтому затяжка войны могла обернуться для человечества жесточайшими последствиями. Следовало спешить! Но не только европейские дела интересовали участников конференции. Соединенные Штаты продолжали воевать с Японией, и до победы здесь было еще далеко. Поэтому очень занимал вопрос о вступлении Советского Союза в войну с Японией... Проходя по последнему коридору, советская делегация утихомирила шаг. Сначала это сделала СССР, за ней повторил Сталин. Дверь в зал была приоткрыта на щёлочку и держава отчетливо услышала голоса в зале заседаний, где в это время усердно работали представители американского штаба. — ... And I'm sure Stalin and I got along****, — сказал Франклин, — «В ближайшие дни будет ликвидировано немало недоразумений и подозрений прошлого, надеюсь, раз и навсегда. Что же касается Дяди Джо и Уинстона...» — «Не так гладко, что ли?» — спросил США. В это время за дверью, Иосиф сделал шаг вперёд, уже протянув руку к двери, однако его остановила быстрая и ловка выставленная рука державы, не терплющий разговоров взгляд был устремлён на вождя, и тот отступил. — «Они так непохожи друг на друга, — продолжал Рузвельт, — Такая разница во взглядах, в темпераментах... Их диаметральная противоположность взглядов стала серьезной помехой. И мне показалось забавным, что в одном отношении он среагировал на присутствие маршала Сталина, как самый обыкновенный смертный: хотя в Касабланке Уинстон обычно носил синий в полоску костюм, а в Каире, как правило, белый летний, а в Тегеране, увидев маршала Сталина в военном мундире, тоже надел свой мундир высшего офицера Королевских воздушных сил.» Америка издал странный звук, отчего насторожились все: и Рузвельт, и Сталин и Союз. — «И кстати, — сказал американский президент торжествующе, — вы, вероятно, еще не слышали о результате субботнего матча.» — A match? — спросил Штаты в полном недоумении. — «Британцы против советов. Ты уж, конечно, ставил на британцев. Плати десять долларов. Счет — 13:1,»— и он протянул руку. — «Я предпочел бы, чтобы ты занимался государственными делами,» — заявил держава недовольным тоном, отдавая ему деньги. — «Ну что ты кривишься?» — спросил Франклин. — «А мне тоже забавно, — наивно выкинул США, — Пока мы тут «ставки делаем», русские армии на юге скорее всего входят в Вену, — разочарованно ходит он туда-сюда, — Если мы дадим им и Берлин, то эти события могут усилить убежденность в том, что что все сделали они. Так какие тут к черту разговоры? Думаешь нас послушают? Нам нужно думать, как захватить Берлин, если он окажется в зоне досягаемости, а не разглядывать кто в каком мундире явился, — разгневался Америка, поворачиваясь к отцу, гневно фыркая: — Даже Рейх говорил, все тут сильные. Что сила в живёт России... Он грезил о советских землях, думал, что русская земля придает невиданные силы... Оттого и злился, и зависть его поглотила. От жадности и безысходности пленил Союз, чтобы подчинить себе, забрать эти «силы». И мне неизвестно лишь то, почему он так грезил обо всем этом... Тут же слабые все! Слабые и трусливые. Им говорят «беги» — они бегут. Говорят «стрелять» — стреляют, а говорят «умри», так не поверите что, правильно! они идут и умирают! И как им это удаётся?!» — А здесь сила злая, — сказала Совет, облокачиваясь о дверной косяк будто стояла тут не первую минуту. Дверь отворилась побольше и оттуда показался Сталин, сверлящий американскую делегацию, — Здравия желаю, — СССР вальяжно, властно оторвалась от стены и подошла к Соединённым Штатам вплотную, — Аура у нас такая. Сильные приезжают — становятся слабыми. Русские силы забирают. И так ловко, что никто даже не заметит... Вот и ты попал, — держава сделала шаг в сторону своего стула, бубня: — Совсем кажется голову потерял. — Как и ты, — легко парировал американец, вставая у своего стула напротив. Союз перевела на него взгляд, — Мы в расчете. — Да будет так, — улыбнулась Союз, да так ядовито, что зелёный изумруд окрасился в отталкивающе-болотный, — А ты конечно, неплох, и воюешь хорошо, и стратегия есть. Но неужели ты настолько глуп, чтобы шептаться обо мне. Нагло. Извини, было плохо слышно, что ты там хотел с Берлином сделать? Захватить? — Да. И это проблема. — Проблема, — Совет, смакуя это слово на губах, улыбнулась, — А ты решил ее? А я уже решила, и даже говорила тебе! Вопрос, слушал ли ты... — США закатил глаза, искоса увидев Сталина, не желающего подходить к своей стране, лишь слушая и наблюдая. Хотя, такая же реакция была и у Рузвельта, который попятился куда подальше, — Я не завидую тебе, Америка. Ты совершенно не умеешь проигрывать. И до сих пор не можешь сказать очевидные вещи... Слабое волнение появилось у двери: в зал вошла английская делегация. И пока Британская Империя вместе с Черчиллем пытались понять что тут происходит, Совет и США заговорщически, синхронно улыбнулась. «Игра продолжается». — Например? — «Я не знаю». — Я не знаю. — О-о, какой молодец. Очень, чертовски умно. К слову об уме... Ты же уже догадался, не так ли? — Что именно? — Почему я ничего тебе не сказала. Никому, если быть точнее. — Нет. — Но ты понимаешь. — Несомненно. — Тогда скажи. — Хочешь чтобы я рассказал то, что ты уже знаешь? — Хочу чтобы ты доказал, что мы думаем об одном и том же. — Ты ничего мне не сказала потому, что тебе это не нужно… — Хорошо... — …и тебе уже ничего и никогда не понадобиться что-то брать силой… — Отлично! поскольку... — ...поскольку ты труслива, — открыто выбросил Штаты, — ты до смерти боишься что-то кому-то рассказывать и доказывать. И тот риск, крохотная надежда, на понимание не может превзойти ценности ключа, который тебя оттуда спас. — Я любую дверь могу открыть с помощью нескольких слов. Слова на самом деле такая странная вещь... Могу сделать все, что угодно — даже не так — я могу заставить кого-то сделать что-то. Для меня «секретность» уже не существует. Именно это приворожило Рейха. Именно эту способность он захотел отобрать. И ваша сделка тут вообще не причём, — сказала СССР, облокотившись на стол, напротив Соединённых Штатов, упиваясь застывшими лицами вокруг, — Он обыграл тебя. И чуть не провёл меня. Ну к чему такое лицо? Я правда узнаю все секреты. Не один ты тут видишь все. Секретные разговоры, тайные операции, разработки... — Союз помедлила, наблюдая, как Америка с Рузвельтом задержали дыхание, — …разработки нового оружия... — Ты объявила об этом при присутствии лидеров «Большой Тройки», продемонстрировала свои умения передо мной, заставила нас переживать дрожание коленок... — ... С твоей помощью, дорогой. — Теряешь обороты, любовь моя. — Мне кажется, ты себя переоцениваешь. — С чего бы? — Сам посуди: согласна, твоя схема сработала. Да, много косяков, всплывающих подводных камней, но сработала. Один игрок почти побеждён. Этого ты добивался. Но остался третий. А этого ты кажется не предусмотрел, — Союз сверкнула глазом, — Я всего лишь наблюдаю. — За чем? — Смотрю, как мои западные коллеги борются за мое место. Просто укрепляю «убежденность, что все сделали мы». Слова — очень странная вещь… А ты очень милый, когда злишься, — СССР буквально просканировала своими цепкими глазами по силуэту спереди, — Ну ты знаешь... Порой так хочется выпустить... весь негатив. Интересно, вот как вы справляетесь? — Зачем ты это делаешь, Союз? — Может ради забавы. Или мести. — Тебе не особо нужна власть, или деньги. С коммунизмом-то уж точно, — коммунистка вздернула бровью, — Так зачем? Зачем ты суёшься туда, куда тебя не зовут? — Я любопытная. — Так для чего. это. все? — Я обожаю загадки, — медленно пропела СССР, — Я хочу решить проблему. Осталось совсем немного... а мы так и ни в чем не разобрались, сколько бы разговоров не прошло. — Никогда не любил загадки. — А ответ такой: Берлин я тебе не отдам. Научись любить загадки, Америка. И научись проигрывать. А пока ты думаешь, пусть товарищи у двери попытаются вникнуть: Берлин. я. не отдам! — почти крикнула она, осматривая всех вокруг, — Я 4 года терплю! Четыре мучительных года! Не для этого я пахала, чтобы вот так просто все бросить. А ты. пока. научись... — Значит потерпишь ещё, уверен для тебя это не проблема, — растянул американец, заставив Союз бесполезно открыть рот и задыхаться. США наклонился вперёд, шепча союзнице: — Потерпишь, потому что я не намерен просто так отдавать тебе мое место. Хочешь знать, что я сделаю с третьим игроком? Я не стану ходить вокруг до около, как этот бедолага и трус нацист. И я доведу дело до логичного конца... И если будет на то нужна, я и тебя с лица земли сотру. Новое оружие у меня уже есть… Мой замысел ясен? Союз слушала, хмуро насупившись. Она вытянулась и не ответила американцу, прожигая его взглядом. Сталин, наблюдавший на ней, понял, что после этого разговора им придётся долго трудиться. — Долго же вы будете ждать, Соединённые Штаты, — сказала Союз, садясь и скрещивая руки на груди так сильно, что они задрожали. — О, за это не беспокойтесь, Советский Союз, — медленно, словно тягучий мёд, ответил США. *** С трудом пробравшись среди загромождавших улицы камней, обгоревшей арматуры, раскрошенной черепицы в поисках выезда из города, советская машина влетела на площадь. Большая площадь была теперь кладбищем окружавших ее прежде зданий. Мрачными глыбами Камня надвигались они отовсюду. Стонали повисшие балки. Из проломов стен сыпалась каменная пыль. А посреди площади — чудом уцелевший памятник с бронзовой птицей вверху. Боже мой, до чего же одиноко тут. И эта птица, нелепая, глупая, заносчивая, одна-одинешенька на страшном каменном пустыре. Опять на шоссе. И опять поля и перелески, и на горизонте встают мельницы. Мечутся по полю некормленые, одичавшие свиньи. Взорваны отступившим противником мосты, разрушены шоссейные дороги, завалены разбитой техникой. Но идут с грузом автомашины, наматываются сотни километров трудного пути в глубь Германии. Чего только не изведал фронтовой водитель, по какому только бездорожью не тянул свой груз, на каких только переправах не тонул, в каких болотах не топ, от скольких бомб, снарядов, мин он увернулся, чтобы на машине, изрешеченной пулями и осколками, прибыть сюда — участвовать в последнем сражении! Спустились сумерки, и движение на шоссе заметно усилилось. Танки, автомашины, самоходные пушки, бронетранспортеры, танки-«амфибии», конные обозы. Пехота на машинах и в пешем строю: На стволах орудий, на башнях танков, на повозках мелькают надписи: «Даешь Берлин!» Совсем стемнело, а движение все усиливалось. Ведь ночи короткие, надо успеть передвинуться. Ехали медленно, не зажигая фар, сбиваясь в пробки. Постреливали зенитки. С проселков подтягивались к шоссе пушки, танки, пехота. Машины двигались по нескольку в ряд, съезжали и шли целиной по сторонам дороги. И все лязгало, громыхало, истошно сигналило, нахлестывало лошадей, норовя обогнать идущих впереди. Центр Берлина горел, и огромные языки огня полыхали в небе. Освещенные ими многоэтажные дома, казалось, стоят совсем неподалеку, хотя на самом деле до них было несколько километров. Широкие снопы прожекторов полосовали небо. Глухой рокот нестихающей артиллерии докатывался сюда. В пригороде еще стояли ощетинившиеся противотанковые надолбы врага, а танки Красной армии уже ворвались в центр. Стены выгоревших зданий рушились, запах пожарищ, угрюмые надолбы, не могущие уже ни от чего защитить, и в темноте неумолимый гул танков, рвущихся к центру — к рейхстагу, к имперской канцелярии. Навстречу продвигались группки французов со своими тележками с поклажей и с флагом Франции у борта, маневрируя среди нагромождений кирпичного крошева, железного лома, щебня. Не останавливаясь, помахали друг другу руками. Чем ближе к центру, тем плотнее воздух. Кто был в те дни в Берлине, помнит этот едкий и мглистый от гари и каменной пыли воздух, хруст песка на зубах. Совет пробиралась за стенами разрушенных домов. Пожары никто не тушил, стены дымились, и декоративные ползучие деревья обхватывали их обгорелыми лапами. «Наши стены рушатся, но не наши сердца», — висел такой плакат над уцелевшей дверью, ведущей теперь в никуда — в мрак опустошения. Ныряя из подвала в подвал, русские встречались с немецкими семьями. И те спрашивали об одном и том же: «Скоро ли конец этому кошмару?» Гитлер заявил: «Если война будет проиграна, немецкая нация должна исчезнуть». Но люди, вопреки его воле, не хотели исчезать. Из оконных проемов, с карнизов свешивались белые простыни, наволочки... Жалкое зрелище. Дальше улицы были совсем пустынны. Лишь шифоновые занавески, как белые руки, протянутые из проема окон, привалившийся к дому автобус с рекламой на крыше — огромной туфлей из папье-маше — и на стенах категорические заверения Геббельса в том, что русские не войдут в Берлин. Теперь все чаще мертвые кварталы сплошных руин. — Товарищ Советский Союз? От мыслей Советского Союза отвлек Роман, потормошив мать за плечо. Ничего не говоря, оба перекинулись лишь взглядами и высученными улыбками, направляясь к дверям Рейхстага. «Все кончено. Это конец.» Солдаты, выступавшие в качестве охраны воплощения страны, направились за ней. — Москва объявилась? — Неа. — Ленинград? — Нет. — А... союзники? — дрогнувшими голосом спросила держава, с отвращением рассматривая собственные красные руки. Но после, когда перевела взгляд на сына, так и кричащего: «Ты серьезно?» быстро расслабилась. Большие двери были открыты и первый на порог здания встала СССР. Осмотрев помещение, выпрямила спину, втыкаясь острыми лопатками в винтовку на спине. — Разделитесь на две группы, одна идет с Романом Александровичем, другая самостоятельно осматривает здание. Всех, кого найдете, выводите на улицу. Группа, что идет с Романом, получите указания от него самого, — Нахмурив брови, произнесла держава и напоследок посмотрела на своего сына. Кивнув друг другу, РСФСР приложив руку к своей фуражке и отдал честь. Группа солдат разделились, первая группа, направились на второй этаж, а другая, прошла вперед, осматривая все на первом этаже. Ничего нельзя упускать. Оставшись одна, коммунистка направилась вперед. Несколько раз, Союз проигрывала эту сцену в своей голове, и много раз представляла как самолично убивает эту наглую немецкую псину, к которому и направляется в данный момент. И все-таки, это лишь фантазии — его убивать нельзя, по крайней мере не сейчас. Его нужно повязать и доставить в здание собрания, где и будет решена его судьба. И они сделают все, чтобы для самым лучшим подарком для Рейха была быстрая смерть. Да, Союз ведь совсем не грозит серьезная опасность. Особенно там, куда она шла.