Записки моей Родины-Матушки

Несмотря на то, что решениями Ялтинской конференции советская зона оккупации была определена далеко западнее Берлина, и что советские войска уже находились в 60-100 километрах от Берлина и были готовы начать Берлинскую операцию, английское командование все еще продолжало лелеять мечту о захвате Берлина раньше, чем туда придет Красная Армия. В последние дни марта, Сталин через американскую миссию получил информацию Эйзенхауэра о его плане выхода на берлинское направление. Ставка к этому времени уже имела сведения о противоречиях и лжи в англо-американских докладах, Ставка знала о настоящем плачевном положении дел. Только успев зайти в кабинет ровно в 23:00 — обычное время для их совещаний, Георгий Константинович прикинул, что все не очень хорошо. Пока Верховный молча протянул руку, как всегда, будто продолжая недавно прерванный разговор, Георгий обнаружил Союз Советских Социалистических Республик на балконе, скрестившую руки и ходящую туда-сюда, туда-сюда, что-то бормотавшую и выпускавшую красный дымок из глаз и еле заметный из рта. — А что это? Вальс. Что-то знакомое, но я не могу понять что. — «Темною тучей небо закрыто, Тихо мчатся сада листы»… Это вальс «Осенний сон». До войны его везде танцевали. «Счастья надежда жизнью разбита. Друг мой верный, скажи, где ты?» Прошло несколько секунд, и вдруг Союз развела руками, зажигая их тёплым золотым светом; здоровый глаз засветился зелёным, нездоровый — желтым. Ладони ударялись друг об друга и растягивая магию между пальцев, создавая разные геометрические фигуры. Из золотого свечения она вырисовывала серп, потом молот, снова серп, потом ударяла тяжелой цепью пол и вновь что-то рисовала, одновременно продолжая ходить из стороны в сторону. Изредка свечение меркло, когда Союз особенно импульсивно и эмоционально доказывала что-то перилам. Потом Союз хмурила брови, раздосадовано всплескивала руками, вздыхала и, не смотря на Жукова и Сталина, снова ходила, смотря куда-то себе под ноги, думая, думая, думая… СССР выстраивает вокруг себя прочные бетонные стены всегда, когда старается отдалить от себя Сталина, его самого, ее детей как можно раньше, пока это еще возможно. Нехороший признак. — Не обращай внимания. У неё сегодня действительно плохой день, — прошептал Иосиф, смотря на державу. Сталин никогда не шептал, никогда. Но только сегодня, он действительно искоса посматривал на СССР какими-то боязливыми, жалостливыми глазами. Лицо его засветилось от ее свечения, делая вождя каким-то молодым и свежим. А Союз, как всегда улавливающая на себе каждый взгляд, резко остановилась, посмотрела на Жукова, кивнула ему и… закрыла дверь балкона, — Прошу, Георгий Константинович, прошу, садитесь за стол… «Даже Рейх говорил, все тут сильные. Что сила в живёт России… Он грезил о советских землях, думал, что русская земля придает невиданные силы<…> Но тут же слабые все! Слабые и трусливые. Им говорят «беги» — они бегут. Говорят «стрелять» — стреляют, а говорят «умри», так они идут и умирают! И как им это удаётся?!» — Немецкий фронт на западе окончательно рухнул, и, видимо, гитлеровцы не хотят принимать мер, чтобы остановить продвижение союзных войск, — полушёпотом говорил Сталин, — Между тем на всех важнейших направлениях против нас они усиливают свои группировки. Вот карта, смотрите последние данные о немецких войсках, — Раскурив трубку, Верховный продолжал: — Думаю, что драка предстоит серьезная… Как ты расцениваешь противника на берлинском направлении? «Если мы дадим им и Берлин, то эти события могут усилить убежденность в том, что все сделали они.» Союз так и продолжала ходить, но, ходьба стала тверже, взгляд исподлобья изредка кидался на главнокомандующих и только после возвращался к рукам, изящно крутящих серп, который вновь растворялся на нити, руки подхватывали их, пытались растянуть. Достав свою фронтовую разведывательную карту, Георгий Константинович положил ее перед Верховным. Сталин стал внимательно рассматривать всю оперативно-стратегическую группировку немецких войск на берлинском направлении. Жуков все бубнил и бубнил… говорил про положение Советских частей на Висле, заговорил про 1-й Белорусский фронт, так что СССР на балконе закатила глаза и снова отвернулась, начиная бубнить в ответ. Из горла ее распылился красный дым, а серп стал ярче и больше. Игнорируя устремлённые на неё две пары глаз, она рассекла воздух золотой саблей, появившейся в руке, которая растворилась на атомы. Союз стала раскручивать их в петли, растягивая их ещё больше. — Ну где же ты? Появись. Забери это. Забери… Почему же ты не хочешь и это оторвать? Иосиф Сталин, взяв погасшую трубку и выбив из нее пепел, молча снова набил ее табаком, пока Георгий Жуков молча ждал какого-то чуда, способный усмирить гнев Советской Страны. — Ко всему прочему, американцы что-то задумали, — сказал Сталин, хмуря брови, — Трумэн сообщил, что, мол, у США появилось новое оружие невиданной разрушительной силы. Он не уточнил, что имел в виду именно атомное оружие. Согласно мемуарам Трумэна, Сталин не проявил особого интереса, заметив только, что он рад и надеется, что США смогут эффективно применить его против японцев. Черчилль, внимательно наблюдавший за реакцией Сталина, остался при мнении, что Сталин не понял истинного смысла слов Трумэна и не обратил на него внимания. — Надо будет переговорить с Курчатовым об ускорении нашей работы. И не допустить, чтобы западные коллеги узнали, что Советский Союз уже знает о разработке ядерного оружия. Когда Верховный раскуривал трубку, вновь подходя к карте и долго рассматривая ее, на балконе лязгнул метал. В руках Советского Союза оказалась длинная, острейшая коса. Она задержалась на несколько секунд и растворилась сама самой, стрелой воткнувшись в правый, больной глаз. Союз вскрикнула, ее прибило к парапету, она зарычала от злости, потирая глаз, который запульсировал болью. — Союз? — спросил Жуков, открыв дверь на балкон и просунув туда голову. — Ты слышишь… слышишь, — шептала она, хрипло смеясь. Почему же из всех существ, Союз выбрала Его. Совет никогда не рассказывала об этом. Она никогда не рассказывала о том мгновенном ощущении узнавания другого хищника, о той вспышке прозрения, которая накатывает, когда ты понимаешь — вы так похожи, как две стороны луны, и так не похожи одновременно, потому что у каждой стороны есть свои вмятины и холмы. Союз прижимается к парапету и закрывает глаза ладонями, пытаясь найти точку опоры во тьме за веками. Жалкое зрелище. Но горло сдавливает что-то тяжелое и горячее, она не может его проглотить, оно мешает дышать, от него по всему телу разбегаются оставляющие после себя слабость судороги. Когда она приходит в себя с помощью воспоминаний, запахов, звуков вокруг, чувствуя, что вновь обретает физическую оболочку, свет из кабинета становится темнее и приятнее. Через некоторое время горячий камень в горле, кажется, опускается пониже, и дыхание СССР выравнивается. Она отнимает ладони от глаз и на обратной стороне век видит лишь три слова: «Соединенные Штаты Америки». «Чтоб ты провалился». — Я в порядке, Гриша, — дрожащим голосом ответила держава, оборачиваясь и показывая глаза Союз, а не какого-то страшного монстра. Когда СССР отошла от перил и зашла в комнату, ее осеняет — наверное, это был приступ паники. Союз делает глубокий вдох и почему-то слышит баритон: «Посиди, постарайся дышать глубже. Ну же. Ради бога, давай же. Послушай меня хоть раз, вот так. Дыши» — но от этого совсем не легче. «Совсем скоро я доберусь до тебя, Рейх. Война окончена» — Отдышалась? — спросил Сталин. — Когда наши войска могут начать наступление на берлинском направлении? — спросила Союз, через плечо Иосифа глядя на карту. Жуков доложил: — Через две недели 1-й Белорусский фронт сможет начать наступление, 1-й Украинский фронт, видимо, также будет готов к этому сроку. 2-й Белорусский фронт задержится с окончательной ликвидацией противника до середины апреля и не сможет начать наступление с Одера одновременно с 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами. — Жаль, — прокомментировал Иосиф, не смотря на лица товарищей, — Придется начинать операцию, не ожидая действий фронта Рокоссовского. Если он и запоздает на несколько дней — не беда. Затем он медленно отошёл к письменному столу, перелистал какие-то бумаги и сказал: — Идемте разомнемся немного, а то я что-то закис. СССР и Жуков переглянулись. Слушать такое от Сталина было чуждо, все его поведение вообще было не то, что раньше. Во всем его облике, в движениях и разговоре чувствовалась большая физическая усталость. За четырехлетний период войны Иосиф основательно переутомился. Работал он всю войну очень напряженно, систематически недосыпал, тяжело переживал 41–42 года, и особенно болезненно переживал период без своей страны. Конечно, все это не могло не отразиться на его нервной системе и здоровье. — Ты бледный, — заметила коммунистка, — Ты хорошо себя чувствуешь? — Мы оба устали, Союз. Сама выглядишь не лучше меня. А дела можно решить и завтра, сейчас можно передохнуть. Во время прогулки по Кремлю, Сталин неожиданно начал рассказывать о своем детстве. Он сказал, что рос очень хилым ребенком. Мать почти до шестилетнего возраста не отпускала от себя и очень его любила. По желанию матери он учился в духовной семинарии, чтобы стать служителем культа. Но, имея с детства «ершистый» характер, не ладил с администрацией и был изгнан из семинарии. Так за разговором прошло не менее часа. И вдруг Иосиф сказал: «Идемте пить чай». Возражений не было. Каждый из участников Генштаба знает, что стол в кабинете Сталина — это «тяжелый» стол. Трудно было дождаться конца переговоров, да и неизвестно всегда, чем кончится. Раз Совет на собрании воплощений в шутку сказала: «Не знаю чего вы его боитесь. Несколько раз в месяц приглашают тебя, едешь к нему в гости, там тебя поят, кормят… правда потом не знаешь, куда ты поедешь: к себе домой или тебя отвезут куда-нибудь и посадят». И эти слова не лишены истины. Случаются у Сталина приступы гнева, неожиданные, невероятные вспышки. Верховодили голая власть, беспрекословность, порой «награждение» всяческими неприличными эпитетами даже близких к нему людей… Но сегодня все было не так. Напряжения не было, зато был выпит чай, а потом шампанское. Будто и нет никакой войны, будто собрались за столом трое друзей просто так, беспричинно. Иосиф долго молчал. Чувствовалось, он переживает. Потом, заполняя неловкую паузу, как бы продолжая свои размышления, СССР с горечью произнесла: — Какая тяжелая война. Сколько она унесла жизней наших людей. Мало у нас останется семей, у которых не погибли близкие… Такие испытания смогли стойко перенести только советские люди, закаленные в борьбе, сильные духом, воспитанные Коммунистической партией. Выпьем за русский народ. Потом заговорили о первом дне Ялтинской конференции. Пока Сталин и Жуков обсуждали ее результаты, Союз вновь утонула в собственной боли. «— Ты ничего мне не сказала потому, что тебе это не нужно… — Хорошо… — …и тебе уже ничего и никогда не понадобиться что-то брать силой… — Отлично! поскольку… — …поскольку ты труслива — открыто выбросил Штаты, — ты до смерти боишься что-то кому-то рассказывать и доказывать. И тот риск, крохотная надежда, на понимание не может превзойти ценности ключа, который тебя оттуда спас. — Я любую дверь могу открыть с помощью нескольких слов. Слова на самом деле такая странная вещь… Могу сделать все, что угодно — даже не так — я могу заставить кого-то сделать что-то. — <i>Пощади. — Ты чего несёшь, maiale russo? — Я никогда за себя не просила… и никогда не стану. Пощади… ради будущего. Ты же не хотел этого!.. — Довольно! … Для меня «секретность» уже не существует. Именно это приворожило Рейха. Именно эту способность он захотел отобрать. И ваша сделка тут вообще не причём.»</i> — Черчилль хочет, чтобы с Советским Союзом граничила буржуазная Польша, чуждая нам, а мы этого допустить не можем, — сказал Сталин, — Мы хотим, раз и навсегда, иметь дружественную нам Польшу, этого хочет и польский народ, — Совет судорожно выплыла из раздумий, не привлекая к себе внимания, — Черчилль изо всех сил подталкивает Миколайчика, который более четырех лет отсиживался в Англии. Поляки не примут Миколайчика. Они уже сделали свой выбор… — Простите меня, товарищи, — осторожно начала Союз, потирая правую бровь, — Но я вынуждена оставить вас. Вам, Иосиф Виссарионович, тоже не помешало бы лечь поспать. Завтра мы должны быть в Крыму не позже часа дня… — Иосиф хмыкнул. Конечно он знал, что это лишь отговорка. Путь до Крыма составляют жалкие минуты, он уже пользовался перемещательными дверьми, однако он не стал ничего говорить. А вот Жуков молчать не стал: — Кто посмел наговорить такое, что выбило тебя из колеи? Союз задержала взгляд на Генерале, улыбнулась. — Все в порядке, Георгий Константинович, — отнекивалась она, встав из-за стола, — Прéдали, — напоследок кинула она и ушла, не оборачиваясь. Глаза Совет неживые и уставшие. Не важно, сидит ли она, стоит ли, ходит или думает о долгожданной победе, или гонится за решением проблемы. Ее зеленый глаз уже не горит тем ярким, травянистым огнем, и это волнует Георгия больше всего на свете. Ещё вчера все было в пределах нормы, она шутила, разговаривала, не думала. Хотя, конечно, это не так, СССР думает постоянно. Однако вчера, она могла абстрагироваться от этого. А потом все меняет одна фраза. «Я не стану ходить вокруг до около, как этот бедолага и трус нацист. И я доведу дело до логичного конца… И если будет на то нужна, я и тебя с лица земли сотру. Новое оружие у меня уже есть…»

***

Очень холодно. В тишине ничего не слышно кроме завывания ветра, и не видно ничего, и на мгновение охватывает ощущение, что нет тебя в этой комнате. Лишь темнота, густая и черная. Холодно и страшно. Как в детстве, когда казалось, что под кроватью живет злое-презлое чудище. И ты лежал, настороженно прислушиваясь к каждому шороху, зарываясь в одеяло, потому что казалось, что так будет безопаснее, что так легче переживать страшную ночь. И ты прячешься до тех самых пор, пока не засыпал. Но сейчас-то ты уже не ребенок и знаешь, что под твоей кроватью всего лишь пыль, и не нужно бояться каких-то там чудовищ под кроватью, потому что их там попросту нет. Ты не особо-то и боишься, нет. Ты просто настороже. Лежишь на спине и глядишь в потолок, слушая собственное дыхание. А потом не выдерживаешь, рывком садишься, вытягиваешь вперед руки, просто чтобы просто удостовериться, что ты — это всего лишь ты. И смотришь туда, где должны быть ладони, но — ничего. Темно. Ты подносишь руки к лицу и видишь одну темноту, но ведь не может быть такой темноты, чтобы нельзя было разглядеть собственные пальцы, ведь так? Ты шевелишь пальцами, но ничего не меняется. Ни ладоней, ни запястий, ни предплечий, одна темнота. И внезапно, внезапно и резко, появляется осознание, вместе с ним страх. Страх того, что ничего не изменится, даже если ты включить ночник. Что даже если тишину разорвёт сухой щелчок выключателя, не будет ни света, ни тебя. Ты все ещё думаешь, что это мираж? Вроде бы, ты и в темноте будешь легко ориентироваться, ни на что не натыкаясь, и спокойно дойдешь до двери, а за дверью все по-другому, там нет никакой непроницаемой тьмы. Правда нет. Но ты не можешь ручаться и не можешь проверить, если ты будешь стоять как истукан. Если сделать шаг, вместе с ним хлынут звуки, мерный стук, и ты будешь рад услышать хоть что-то, кроме тишины. Но если ты останешься стоять, уставившись перед собой, будешь думать, может нужно что-то сказать, чтобы хотя бы услышать собственный голос, может, позвать… если крикнуть, то кто-нибудь должен услышать. Если крикнуть громко, то крик не потонет в шуме тишины и темноты. Или… Вы вдвоём во всем дворце. Кроме него тебя никто не услышит. И мама не придёт. А что, если услышит кто-то другой? Есть же в мире этот «кто-нибудь другой». Хоть кто-нибудь… или что-нибудь… что откликнется первым. Вот ведь риск: закричать или нет. Ты зажмуриваешься, чтобы одержать хоть небольшую победу, чтобы покрыть темноту в комнате своей темнотой, той, которую все мы носим на обратной стороне век. Ты зажмуриваешься, но так намного хуже. Теперь уже страшно открыть глаза. Неясно, сколько прошло времени. Неясно, идет ли время вообще — может оно вообще остановилось… От резкого стука все сотрясается. В комнату пробиваются желтые, неестественные лучи, будто от фонаря или прожектора. И комната, уже забыв, что та была погружена в тягучую тишину, резко фонит резкими вскриками, хрипами, гудением, хрустами, создавая адскую какофонию. Добивает окончательно то, что деревянный пол, которого, к слову, никогда не было в Зимнем, начал трещать и ломаться. Вместе с окном распахивается дверь, которая должна вести в мирные, светлые, уютные покои, однако, все намного страшнее. Лучше было бы, если бы из двери высовывались чёрные сухие руки с длинными сломанными пальцами, как это бывает в банальных ужастиках, но теперь темную комнату пронизывают оранжевые и красные языки пламени, подзывая, приглашая, заставляя. И холод уходит. Стало так жарко и душно, стало жутко от осознания того, что ты так и не встал с кровати… что ты не можешь сделать и шага. Огонь со спины подбирается ближе и ближе, и вместе с холодом врывается внутрь мелодия. Не крики, скрип и кряхтение, а именно мелодия. Она становится все громче и громче, рука с пистолетом начинает вибрировать, и тьма пропадает так резко, как будто ее никогда и не было. Потому что ты сумела сделать шаг. И нажав на позолоченную ручку, отворив дверь, она зашла в огромный, позолоченный зал и видишь его. — Война окончена, — выплёвываешь ты, — Твоей Империи больше нет на русской земле, как и твоей диктатуры, — зачитываешь ты приговор, — А ты все сохраняешь свой высокомерный взгляд, отец, — говорила она, наставив на него дуло пистолета, — Прощай, старик. — Союз… — хрипит он, складывая руки за спиной, не дергаясь, не упрекая, просто… сдавшись, — Дочь моя, дай мне сказать ещё одну вещь, — рука державы вновь затряслась и опустилась со лба, на отцовское сердце, — Смерть неизбежна. Как и предательство ближнего. В этом мире мало кто будет на твоей стороне и разделять твои взгляды и амбиции. Моя жестокость была необходима, для контроля государства. Но… начав революцию, ты уже взяла роль вожака. Я надеюсь, что ты сама не станешь жестоким диктатором, — рука Союз согнулась в локте, а лёд в ее глазах дал трещину, смотря на тусклого, потерявшего надежду отца, который положил руки на дуло, чтобы оно не дрожало, — И если… ты готова, — он развёл руки в сторону, — Стреляй. В тишине не слышно ничего и не видно ни черта. Однако после, после раздался выстрел. СССР открыла глаза, тяжело дыша, рывком села на постели и непонимающе уставилась на телефон, трезвонящий на столе. Грань между сном и явью была стерта слишком быстро, и сердцу державы нужно было прийти в нормальных ритм, прежде чем быть готовой к разговору. В окне серое небо, в апрельской Москве сияет рассветное солнце, Союз дома. Не в Зимнем… Это был сон. А какофонией из сна была всего лишь трель телефонного звонка. Как причудливо любит переплетаться реальность. Сотканная из сотен нитей, ведущих от одного существа к другому, она диктует свои условия, свои правила игры, связывает весь мир в единый узор, который подобно паутине связывает вместе. И стоит одному сильнее нажать, это коснётся всех. Судьба ли это, случайность или цепь последовательных событий, но все приводит нас к тому месту, где мы становимся самим собой. — Союз, прости, что мешаю тебе спать, — звонким, словно пение колоколов, но в то же время сожалеющим голосом начала Москва, заставив державу встрепенуться, — Но ты очень нужна в Штабе. — Что случилось? Пожар что-ли? — Лучше! — сказала столица, — Мы все тебя ждём. Кто же так вовремя подергал паутинку событий, которые привели в действие неизвестный механизм? СССР не запомнила, как накинула на себя пальто, не помнила, как доковыляла до своего кабинета. Она вошла в комнату как раз в тот момент, когда разговоры стали утихать, и Страна смогла разглядеть среди своих городов, подсвечиваемых утренними лучами солнца, мужчину в военной форме. Он стоял там, тощий, уставший, раненый, и улыбался. Гад. — Ты?! Союз побежала к нему, все еще не веря и ожидая, что вот сейчас непостижимым образом он исчезнет, Совет не успеет дотронуться до него. Севастополь прикрыл покрасневшие глаза, а тело автоматически встало в стойку «смирно», при виде своей Страны. Союз закусила губу, сжимая руку в кулак. Внутри неё колется айсберг, роятся тысяча мыслей: «а если он не рад?», «а если я могла с ума?», «а если это неправда?»… Держава чуть не упала, Город подхватил ее, обнял, они стояли так, и Страна слышала, как громко и трудно он дышит. — Это я. — Севастополь… — прошептала СССР, — Живой… Улыбка Севастополя не сходит с лица, когда Совет отстраняется, обхватывает его лицо ладонями и откровенно разглядывает Город. Союз не видит никого кроме его лица, остальных как будто не существует. Держава делает глубокий вздох, а потом хмурится, сжимая губы. — Прости меня, — шепчет она, — Пожалуйста, прости. — За что? — тихо отвечает Черноморский город, поглаживая костяшки рук Совет. — За то, что не спасла. За то, что сбежала. За то, что не пришла… Союз не может больше продолжать. Ее душит стыд. — Вот теперь я видел в этой жизни все… Теперь и помирать не страшно. — Что? — вскидывает брови Союз. — Не то, чтобы и раньше было… Тебе не идет это выражение лица. Совет продолжает ошарашено смотреть на город. Севастополь усмехается, а потом его лицо становится серьезным. — У тебя ведь не было другого выхода. Тебе представился шанс, и ты им воспользовалась, так? Держава закусывает губу: — Я могла бы сразу вернуться за вами. — Нет, не могла, — не согласился Город, — Это было бы слишком глупо с твой стороны. Тебя бы поймали, а такой шанс выпадает один раз в жизни, — сказал Севастополь, прекрасно осознавая, что Союз уловит двойной смысл. — Я могла бы найти тебя. — Могла бы, — согласился Город, — Но это было бы слишком сложно и долго. Прекрати корить себя. — Как ты можешь такое говорить? — шепчет Союз с болью, — Ты пострадал из-за меня, ты был так близок к смерти… — Если ты опять начнешь извиняться, я тебя стукну, — предупредил Севастополь, и Совет пришлось прикусить язык, — Что сделано, то сделано. Она думала, что ей придется вымаливать прощение. Но ее друг ее удивил. Ее никто не винит. Севастополь держит ее за руку и смотрит так преданно, прямо говоря, что снова готов идти в атаку ради нее. Это чувство опьяняло. И возвращало к жизни. — Ты дома, — шепчет Союз, обнимая Город за голову. *** Группа солдат разделилась, первая группа, направилась на второй этаж, а другая, прошла вперед, осматривая все на первом этаже. Ничего нельзя упускать. Оставшись одна, коммунистка направилась вперед. Несколько раз, Союз проигрывала эту сцену в своей голове, и много раз представляла себе процесс убийства. И все-таки, это лишь фантазии — его убивать нельзя, по крайней мере не сейчас. Его нужно повязать и доставить в здание «штаба», где и будет решена его судьба. Да, Союз ведь совсем не грозит серьезная опасность. Особенно там, куда она шла. От стен пустого коридора отражался только звук ее шагов, ритмом напоминающий скорбную панихиду. Стены вокруг нее были серыми и безликими, кое-где облезлыми и страшными. Плитка пола была разбита на неровные осколки, которые впивались в тонкие подошвы ее ботинок, с каждым следующим шагом усугубляя страдания. Следовало двигаться всё быстрее и быстрее, но тело отказывалось подчиняться паническим командам разума. Ощущение преследователя сводило с ума: что-то неясное, не имеющее формы, гналось за ней смутной тенью. Нельзя было терять темп. О том, чтобы сорваться на бег, не могло быть и речи, но и останавливаться было невозможно. До тех пор, пока она не достигла двери. Тяжелыми шагами, русская подошла к безликой деревянной панели с медной ручкой, стертой прикосновениями несметного количества пальцев. Союз сняла с плеч винтовку, выставляя его перед собой. Держава осторожно положила руку на ручку, толкая ее. Она сразу же поддалась, открывая вид на мужчину в военной форме, сидящего за столом. Черный китель, как всегда, выглажен и опрятен, застегнут на все пуговицы, но тем не менее, из-под него виднелась белоснежная рубашка, такая же, без каких-либо складочек, или других изъянов. Его перчатки казались нарочно сшитыми по его аристократической руке. Он за всю войну и до нее, сколько помнила себя Союз, никогда не снимал их, но точно было понятно, что его руки имели бледный вид как и само лицо Фюрера. Бледные и худые. Кожа на его лице имела какую-то женскую нежность; волосы, всегда уложенные и идеально собраны под фуражкой. Ровно как и сто лет назад. И Рейх все так же, сидит за столом, как будто не его сейчас убьют, и не он тот, кто убьёт. С осанкой и такой грацией, он продолжает читать какие-то бумаги, содержание которых, не обязательно знать. И девушка, не намного ниже Третьего Рейха, стояла в дверном проёме, нахмурив темные брови. Ее руки, не были обтянуты грубой чёрной кожей. Руки оставались нежными, с мелкими шрамами и мозолями. Она носила перчатки только тогда, когда считала нужным, даже в самый лютый мороз, Союз бы предпочла держать руки в карманах пальто, нежели в неудобных, по ее мнению перчатках. Чёрный глаз, остался у всех на виду. В память о минувших днях. Но, тем не менее, взгляд остался выразительным и открытым. Открытым для близких и тяжелым, видящим тебя насквозь, с врагами. Наконец, немец поднимает свои глаза на державу, облокотившуюся на дверной косяк, и спокойно встаёт с места. Никакого пафоса, ничего. Только он, один, без своих союзников, от которых проку нет, и его враг. Союз, судорожно проверяя курок, медленно проходит в комнату. — «Война — отец всех и царь всех; одних она явила богами, других — рабами, третьих — свободными.» Изречение приписывается древнегреческому философу Гераклиту, жившему в городе Эфес в VI в. до нашей эры. Война в понимании Гераклита, — после небольшой паузы, тщательно взвешивая каждое слово, проговорила Советский Союз, — это не только вооружённое столкновение двух государств, но и любой конфликт вообще. Он говорил, что двигатель любого развития — противоречие… совершенное трусом. Рейх остановился, перезагружаясь. Лицо его скривилось от разочарования: — Что это? — Правда, — Совет пожала плечами. — И все? — Рейх поднял бровь, выйдя из-за стола. — Ну… не знаю, а что ты хотел от меня услышать? — Представлял себе что-то более ошеломляющее. Все как всегда, когда касается тебя, — смотря под ноги, говорил нацист. — Я подумала, что первым делом ты захочешь услышать ее, — Союз и Рейх, не сговариваясь зашагали по кругу, — Я хотела, чтобы твоим последним желанием было что-то поинтереснее. — Давай поговорим. — Все, что я хочу тебя спросить, уже находится в твоей голове. — В таком случае, тебе не составит труда определить мои ответы и сделать шаг вперёд, — Третий Рейх опасно улыбнулся, обнажая клыки, — Это опасная привычка, играть с винтовкой, да ещё и с револьвером в кармане. — Я усвоила урок, — Совет осмотрела оружие, — Уж прости за предосторожность. — Меня бы больше оскорбило ее отсутсвие. И разумеется… — Рейх с размахом вытащил собственный револьвер, — Учтивость за учтивость. Сегодня, только один, — усмехнулся он, крутя его в руках. Русская крепче сцепила винтовку, продолжая наблюдать, — Хорошо тут, не считаешь? Если б не было войны, а мы были обычными людьми, я бы пригласил тебя в довоенный Берлин. Но ты только и делала, что закрывалась от меня, — обиженно фыркнул он. — Умоляю, давай обойдёмся без давления на жалость, — застонала Совет. — Но тебя не было! Крутилась со своим звездочетом, а про меня забыла, — Союз казалось, что ещё немного и Рейх топнет ногой, — Вот скажи, что в нем такого? — Ну… он читает людей, как открытую книгу, отлично подмечает слабые места, когда ему это будет нужно. Иногда это бывает полезно. — Опять умалчиваешь… Забавно. Хотя ни для кого уже не секрет, что он помогал мне с поставками. Он никогда не откажет внушительной сумме денег. — Кто не без изъянов, — вздохнула коммунистка, проглатывая кислый ком в горле, — Приходится мириться. — Скажи, а как Аме больше нравится? — спросил Рейх. И почему-то тон был скорее ревностным, чем раздражённым, — В процессе… мыслительном? — Да что с тобой не так? — Ясно, — Третий Рейх снова разочаровался, — Подумать только, ты наимудрейшая из всех, кого я встречал, а не замечаешь таких простых вещей. — Что за вещи? — Все хорошо в этом кабинете и сейчас, — не стал продолжать эту тему нацист, — Да только пыль мешает, — скривил он нос, — Знала, что пыль состоит из человеческой кожи? — Да. — А мы, страны, следов не оставляем. Никаких. А люди — вóт они — летающая в воздухе пыль, повсюду просачивающаяся и быстро угасающая, — Третий Рейх взглянул на револьвер, а Совет снова сглотнула, — Жалкие двуногие без перьев, лишают жизни сияния. Прям как мы. Выстрел очищает заметно хорошо… Секунда, когда страсти вскипели до предела, наступила без слов, слишком быстро. Наставив оружия друг на друга, каждый пылал от эмоций, каждый вибрировал от чего-то. Каждый был готов нажать на курок, но… никто не хотел. Можно было выстрелить прямо сейчас, можно было развернуться и уйти не с чем. Однако все разрешилось само собой, когда они также одновременно, плавно отвели дула друг от друга. Выдохнув, СССР развернулась на пятке, чтобы поставить винтовку у двери, говоря тем самым, что разговор не окончен. — Ты права, нам не нужны игрушки, чтобы убить друг друга. Скучно, — смирился Третий Рейх, убирая руки за спину, и смотря на русскую, — Чего тебе нужно? — …Ответы. — Ах это… — вздохнул немец, — Правда, ты стала скучной. Какая жалость, что на руках у меня были лишь твои друзья, с ними было весело. — Где Франция? — Совет свела брови вместе, жадно впаиваясь в Рейха. — Франция отчаянно сопротивлялась даже моим солдатам, пока ее вели ко мне, и кидалась своими благородными угрозами. С тобой было интереснее. Ты же знаешь, эти французы… Столько лишних эмоций. Ты не такая. А эмоции чертовски утом… — Кого ты ещё убил? — перебила русская. — Никого… Кровь твоих друзей мне была не нужна. Минск не выдержала, застрелилась сама незадолго до передислокации Прибалтов и поляков, а то, что Одесса попалась сама, уже не моя вина. Честно, ты кем меня считаешь? — Чего я не вижу? — Союз была готова рычать от злости. — Знаешь, я не один виноват в том, что произошло. Ты ведь и сама мастер наговорить и сделать мерзких вещей, — рубиновые огни слегка затухли в непонятном чувстве, — Давай будем честны. Сделаешь сегодня шаг из этого кабинета — и ты будешь одна против всех. А когда закончится война… — нацист вдруг невесело и нервно засмеялся, — О-о-о! Когда война закончится, вы перегрызёте друг другу глотки! Вы же все поголовно бесчестные ублюдки и эгоисты. Ты встанешь на моё место, Союз, так что можешь поблагодарить меня, что я дал столько ценных уроков… — ХВАТИТ! Что-то внутри с треском щёлкнуло. Пространство разорвалось оглушительным выстрелом, а за ним болезненным воем, отягощенный весом револьвера в руке. — Как же ты меня бесишь. — Так выстрели в меня, — не шелохнувшись предложил Рейх, — Ну же, покончи с этим. Или боишься? От русской не укрылось и то, каким взглядом смотрел на неё Рейх, и она прекрасно понимала его значение. Совет сама несколько месяцев назад не могла поверить собственному отражению, которое смотрело на неё двумя глазами. Но столько эмоций она не видела никогда. Да и сама она держится изо всех сил, чтобы не закричать и не выпустить в Рейха всю обойму. «Зачем ты это сделал?» На этот вопрос много ответов, все они разные, но при этом дополняют друг друга. Да, их определенно много, а вопрос один. Опустив голову, Союз снова опустила оружие. Третий Рейх издал смешок. — Русская свинья, — сделав шаг, выплюнул Рейх, подходя непозволительно близко. В ответ Союз рассмеялась. — Я бы не рекомендовала тебе меня оскорблять, Рейх — ответила Советы, развернувшись к нему и наклонив голову вбок, — Кто знает, как это решит судьбу Герды… Рейх вздрогнул, вскинув голову. Глаза его тревожно вспыхнули, но, несмотря на это, он злобно процедил: — Я хорошо подумал о ее безопасности. Твой блеф никому не интересен. — Я бы так не сказала, что Зальцбург место получше, — Союз с удовлетворением заметила, как напрягся оппонент, — Ты же понимаешь, что твоя дочь сейчас находится под присмотром моих солдат и если я прикажу, они свернут ей шею, — прохрипела та. — Где она? — Да у меня, в Москве, чай пьёт, — иронично ответила Совет, — И больше я не позволю тебе услышать что-нибудь о ней. Германия ответит за твои деяния сполна: начиная территориями и заканчивая репарациями. — Репарациями?! — взвился внезапно немец, двинувшись вплотную к Совет, — Ваши репарации сведут в могилу любого, кто будет их выплачивать! Англичане с французами горазды на это и, поверь мне, вы наступите на те же грабли! — В тот раз приговор буду выносить я, и я не допущу ошибку. Я не просто дам указания, не поглядывая. — Германия снова… — Германии больше нет, — перебил его США, оказавшийся в проходе. СССР и Третий Рейх одновременно вздрогнули, — Всё будет поделено победителями до последнего гектара земли, Рейх. — Ну что ты тут забыл? — застонала СССР, давя ладонями на лоб. — Для тебя, Третий Рейх, — выплюнул немец, лишь на секунду посмотрев на американца, а после вновь смотря на Союз. Союз хватило короткого взгляда в две черные бездны Америки, чтобы понять, что потеряла нить к душе этого существа. И от этого ей становится жутко. И когда она спряталась в кровоточащих рубинах немца, стук ее сердца пришёл в непонятный резонанс с собственной душой. Соединенные Штаты умен и хитер, а манеры Третьего Рейха вызывают восхищение, но Союз больше не хочет играть ни в какие игры. — Зачем ты это сделал? — спросила она, глазами выпрашивая ответ, который терзает ее бедную душу. — …Ты проиграешь, Союз, — его голос тихий, но столько всего сквозит в нём, что СССР обратилась в слух всем естеством, — Тебе не нужно было бежать от меня, потому что я бы никогда не смог тебя уничтожить. А вот они смогут. И жалеть тебя не станут. «Я должен тебе тысячу извинений.» — Что ты наделал… — прошептала Союз. А после резко разворачивается и стремительно покидает кабинет, забрав винтовку со входа, сбивая Штаты с ног, и бежит, бежит, бежит. И когда звуки шагов растворились в оглушительной тишине, немец позволил себе наконец расслабиться и искренно улыбнуться. — От себя ты всё равно не убежишь. Может это и к лучшему. Конечно, по-хорошему нужно было вывести его из кабинета, отвезти в какой-нибудь подвал ещё похуже того, где держали СССР. Может, и вправду нужно было выстрелить ему в лоб, да и дело с концом. Но сколько бы Союз не врала, она не могла его убить. Рейх жестокий, гениальный манипулятор и оратор, натворивший столько ужасных деяний, совершивший столько ошибок, он хитер, умеет следить за своим языком, знает как и что говорить. Видно он своими чарами одурманил, околдовал ее, опьянил. Потому что она не знает, почему она разозлилась на Штаты, который прервал их разговор. Союз ненавидит Его. Она должна ненавидеть Третьего Рейха. Он хотел контролировать ее, она это прекрасно понимает. Ему были нужны рычаги воздействия, боль и запугивание не помогли. Он хочет ее, думает Союз, ее талант, ее земли, ее ум. Он, кто по-настоящему нуждается в ней. Он ее захотел. Ну, он не первый и не последний. Санкт-Петербург, запуганный и тяжело дышащий, не слышит и не видит Россию позади, пробираясь вперёд по коридору. — Союз! Союз, я пытался его остановить. Я… Совет молча отодвигает сына и город с дороги, надевая ремешок винтовки на плечо. — Что, я вам помешал, да? — сцепил зубы США, шедший чуть позади коммунистки, сжав руки в кулаки, — Ещё бы чуть-чуть, и может приговор был бы мягче. — Еще одно слово и тебя будут судить, как военного преступника, который подверг сомнению суверенитет Советского государства! — закричала СССР, развернувшись лицом к Штатам. Слезы яркими жемчужинами застряли в глазах и, наконец, упали, но почти что никто не обращал на это внимания, — Не можешь держать себя в руках, не приходи меня проверять. Я, в отличие от вас, выполняю все условия договора. У нас был допрос. — И много ли ты узнала? — недоверчиво повёл Америка бровью. — Достаточно, — шепнула Совет, сдаваясь и идя вперед. Она действительно устала. СССР вошла в мрачный коридор Рейхстага. Россия кинул пару вопросительных взглядов, оборачиваясь назад, но не более. Может и хорошо… Но вдруг, Рейхстаг содрогнулся от выстрела. Союз замерла, словно оцепеневшая. Она пропала. Теперь точно пропала и утонула в своем мире, где все тускло и страшно. И боится посмотреть назад. Она знает, что остальные уже повернулись назад и теперь с ужасом глядят на неё, однако Совет смотрит на носы ботинок и ждёт, когда в ушах пропадёт писк. В голове всплыли довоенные моменты, тот подвал, их знакомство… А теперь она действительно одна? Нет, не может быть. Санкт-Петербург вздрогнул, увидев глаза Союз, полные страха, обиды, вины… Никогда ещё он не видел в ее глазах настолько взрывоопасной смеси. Даже тогда, когда держава мучилась от боли в госпитале, в ее глазах не было столько эмоций. Которые тут же испаряются вмиг так, что США и Россия вряд ли что-то заметили. Но внутри Совет трясёт. Действительно трясёт. А снаружи, ледяная, суровая русская медленно развернулась на 45°, вновь смотря в пол, прислушиваясь к звукам в кабинете Фюрера. Тишина. Убийственная, неприятная, ужасная тишина. Тишина мертвеца. А после также непоколебимо, развернулась обратно, унося ноги прочь, пока в ушах вновь не заскрипело. Неужели… победа. *** «Приказ Верховного Главнокомандующего по войскам Красной армии и военно-морскому флоту. 8 мая 1945 года в Берлине представителями германского верховного командования подписан акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил. Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена, Германия полностью разгромлена. Товарищи красноармейцы, краснофлотцы, сержанты, старшины, офицеры армии и флота, генералы, адмиралы и маршалы, поздравляю вас с победоносным завершением Великой Отечественной войны. Вечная слава Героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины! Да здравствуют победоносные Красная армия и Военно-Морской Флот! Верховный Главнокомандующий Маршал Советского Союза И. Сталин.»