Записки моей Родины-Матушки

— Мда-а-а… — вздохнула Советский Союз, обдумывая свой ответ и смотря на ждущего Абакумова, стоящего у двери. Параллельно с этим, лишь чувствуя, что министр, еле стоя на ногах, свёл зубы, жадно вглядываясь в каждую проступившую морщинку на лицах страны и ее вождя, — Не хватает музыки. Ситуация выходит забавная. Союз сглотнула, не зная как и что отвечать и посматривала на Иосифа, сидящего перед ней в таком же кресле, завидуя ему, потому как он, своим молчанием, спихнул всю работу с надоедливым министром на неё. И все же, этот человек, с отстраненными, туманными, мрачными и угрюмыми глазами смотрящий на ящик с красным полусладким, был Сталин. Вообще-то, Сталин много не пил, любил, но умеренно. Зато других втягивал здорово. Сталин использовал алкоголь в основном как оружие для раскрепощения своих собеседников. Видимо, считал нужным проверить людей, чтобы немножко свободней говорили. В августе 1942 года, когда Черчилль впервые прилетел в Москву, его деловые переговоры с вождем закончились грандиозной ночной попойкой, а ужин после подписания пакта Молотова — Риббентропа завершился и вовсе в 5 утра: Сталин угощал до победного. — А вот скажите мне, Виктор Семёнович, — начала СССР, поняв, что помощи от Иосифа не дождёшься. Однако, никто бы кроме неё не заметил, что Сталин замедлил дыхание и прислушался к разговору, — как министр госбезопасности, как вы думаете, кем бы… — сделала паузу она, — стал товарищ Сталин, если бы в своё время не выбрал путь профессионального революционера? От такого вопроса, даже сам вождь откровенно оторвался от разглядывания пустоты и посмотрел на лицо коммунистки, хлопая глазами. Виктор хохотнул, прокашлялся и не смог ничего придумать, кроме как: — Советский Союз… я… — Не мучайтесь, — слегка по-королевски вытянув ладонь, приказала Совет, — Я, как и товарищ Сталин, всю жизнь преклоняемся перед величием и тайнами русского языка, — глаза министра забегали по полу, а вождь свёл брови вместе, — Вот обратите внимание. В вашем докладе употребляется устойчивое словосочетание «Вор в законе». Виктор Семёнович сглотнул: — Да-а, а что вас смущает в этом словосочетании? — Ну-у, — Союз скривила нос, — звучит как-то конфликтно. «Вор» — понятно, «закон» тоже… А вот произносишь «Вор в законе» сразу появляются вопросы. Какая-то филологическая теорема, не находите? — Товарищ Советский Союз, — сказал Абакумов, — у этой теоремы есть очень простая система доказательств. В наших архивах существует свидетельства, говорящие о том, что первым Вором в законе, признанным криминальной средой, был Ванька-Каин. Между прочим, до того как он стал преступником, он был одним из ведущих сотрудников Московского сыска. Его короновали в 1731 году. Он был… очень жестоким убийцей и грабителем. Но, в определенный момент для удержания своей власти в криминальном мире, ему понадобилось сверхусилие. Он был вынужден обратиться к неформальной помощи. И когда эта помощь была ему оказана… — Власть этого Ваньки-Каина тут же стала властью государства, — закончил Сталин, все ещё сидя в кресле, — То есть, вы хотите сказать, Виктор Семёнович, что в России с XVIII века, государственная власть контролировала весь преступный мир? — Не весь, — ответил министр, развернувшись на стуле, — Только, так сказать, его верхнюю, самую активную часть. — А-ага. А так называемые… «Суки», — смаковала Союз, — Как я понимаю, бывшие фронтовики? — Н-не совсем так, Советский Союз. Это бывшие уголовники, которые были призваны на фронт. И многие из них гениально воевали, и даже удостоены правительственных наград… — Ну да, под описание подходит Рокоссовский, — вздохнула Совет, — Но никак не Жуков. Товарищ Виктор Семёнович, если это все, то вы можете идти. — Но, главное в моем докладе то… — СССР громко вздохнула, опустив голову. Но тут, словно продолжая пребывать в прострации, Сталин встал с кресла и уже через мгновение стоял у граммофона, стоящему неподалёку от кресел. Что-то настроив и покрутив, после шипения по кабинету разлетелась тихая, замечательная мелодия вальса, от которой Союз улыбнулась, никак не сумев совладать с собой. Но улыбнулась она ещё и потому, что Абакумову пришлось говорить громче, чтобы вождь его точно услышал, — То, что Маршал Жуков, в присутствии генералов и младших офицеров, высказывал недовольство своим положением. Должность главкома сухопутных войск, он считает фиктивной. Ему, видите ли, власти не хватает. — Дальше, — рявкнул Сталин, возвращаясь в кресло и глядя себе под ноги. — Первый заместитель Наркома обороны Булганин докладывает, что у него с Маршалом Жуковым произошёл конфликт. Жуков не желает подчиняться министру обороны и начальнику Генштаба Маршалу Василевскому. Он считает, что должен иметь возможность докладывать о положении дел непосредственно Вам, товарищ Сталин. — Что ответил Булганин? — спросил Верховный. — Булганин ответил, что «товарищ Сталин и без того перегружен делами партии и государства». — Дурак. — Простите, товарищ Сталин? — оторвался от бумаги Абакумов. Совет спрятала улыбку в кулаке. — Дурак твой Булганин, — вяло пояснил Иосиф, кивнув головой, — Разве дела армии это не забота партии и государства? — Полностью с вами согласен, товарищ Сталин, — отчеканил министр, глядя в пол. — С чем ты согласен полностью? — опасно прищурил Сталин глаза. Возникла пауза, во время которой, никто не смел шевелиться. Однако ее развеяла СССР: — Давай дальше. — Жуков сказал Булганину, дословно, следующее: — говорил министр дрожащим голосом, часто сглатывая и переводя дыхание, говоря то громче, то тише, — «Сегодня — Нарком Сталин, а завтра кто-нибудь другой. Не для отдельных лиц пишутся законы, а для конкретной должности»… — Виктор смолк, глядя на картину, которая заворачивает и пугает до сих пор, каждого члена партии — это бесславный диалог Сталина и СССР. Они удивительным образом отзеркалили позы друг друга, прислонив кулак к губам и откинувшись на спинку стула. Иосиф моргнул, Союз кивнула головой в сторону. А потом приглушенно вздохнула, отвернувшись в пол, успокаивая себя, что она на правильном пути, а их общие со Сталиным приступы паники и подозрительности пройдут. Они всегда друг друга понимали и будут понимать. И как бы то ни было, тоска скреблась по стенкам раненой души державы. Но пока, дать этому объяснение, ей не дано. Тем временем, Виктор Семёнович продолжил: — Мне кажется, товарищи Сталин, Советский Союз… это заявление Жукова свидетельствует о его желании совершить государственный переворот… — Сталин и СССР одновременно громко фыркнули, уставившись на Абакумова, — тем более под его командованием теперь сосредоточены все сухопутные войска… — Знаешь что, поди туда, — выставил правую руку Сталин на стол посередине кабинета. На столе располагалась карта Берлина, письма, карта всей Германии в целом и многое другое. Когда Абакумов в полнейшей растерянности подошёл к столу, Верховный медленно стал подниматься с кресла, — Какую должность занимал Жуков в Германии? — Командовал нашими войсками на освобождённых территориях, товарищ Сталин, — ответил Абакумов громче. — Так вот в Берлине, — особенно отчетливо проговорив букву «р» вспылил Сталин, положив ладонь в самое сердце карты Берлина, — половина генералов обязаны ему погонами! И смотрели на него, как преданные собаки! И рядом ещё союзники под боком, которым товарищ Сталин, как кость в горле! — Виктор не дышал, просто стоя на месте, не желая делать что либо, чтобы спровоцировать Верховного на конфликт. Ярость Сталина пугала всех, даже СССР. Даже у нее, выпрямившейся в кресле, не было догадок о будущих действиях Генералиссимуса. А тот все продолжал: — Почему по-твоему Маршал Жуков не воспользовался этим обстоятельством? Почему не повернул свои войска на Восток, забрав с собой американцев и англичан? — Иосиф остановился, развернулся и попадётся к креслу, говоря по пути, — Через месяц Жуков мог сидеть в Кремле… Короче обосрался ты, Абакумов, — заявил он, посмотрев на Абакумова, — Не получилось записать Жукова в предатели. — Разрешите продолжить доклад, товарищ Сталин, — с виноватыми щенячьими глазами промямлил Абакумов. Иосиф Виссарионович в мою очередь тихонько вздохнул, закатив глаза, — Есть ещё… о моральном облике, — Сталин сел, сцепив руки вместе, а Совет вновь упала на спинку, расслабляясь, — У Жукова имеется любовница, — но вдруг навострила уши, — Некая Захарова, бывшая медсестра, 35 лет… на официальных приемах в Германии с ним вместо жены появлялась. — Докатились… — вздохнула Союз, — Докатились, товарищ Сталин. Да, Виктор Семеныч? — Полностью с вами согла… — А у тебя есть любовница? — пробубнил Сталин, оперев висок на кулак. — Т-товарищ Сталин… — Есть, — вытянул он палец, — И не одна. Да из нас троих вон она только любовниц не имеет… — Эй. — Отдыхай, у тебя день рождение, — махнул Иосиф рукой. Когда держава цыкнула ему в ответ, граммофон тихо зашипел, а потому Верховный встал, — Значит и тебя надо отстранить, получается? Значит ты тоже докатился, — Сталин хохотнул, подходя к нему и убирая иглу с пластинки, — Вот Окуневская, артистка, дала тебе по роже! Молодец! Русская, смелая баба, — вновь рассмеялся Джугашвили, оставаясь у инструмента, — При всех! На приеме! Скажи, она хорошая, а? — Хорошая… — обреченным голосом ответил министр, — Очень хорошая… — Ничего у тебя с ней не было. Врешь ты все, Абакумов, — посерьезнел Сталин, подходя к министру на расстояние руки, — А вот Жуков! Он не языком мелет с любовницами. Он делом с ними занимается! А ты — слабак, — разочарованно произнёс он, садясь за стул у стола, — Посадил Окуневскую, красивую женщину, зачем ты ее мучаешь? Отпусти! — Есть сведения, товарищ Сталин! Окуневская связана с английской разведкой, — вновь вытянулся в струнку Абакумов. Сталин выпучил глаза, но тут: — Не дала она тебе, — протянула СССР, напоминая о себе. Виктор тут же обернулся, смотря на неё, — вот ты ее и мучаешь. Конечно, она была связана с английской разведкой! — усмехнулась держава, — Покрутила хвостом перед Тито. И ты это знал… А еще ты знал, что я просила разведать местоположение американских ракет, ты этого не сделал, и чтобы я не злилась, стал говорить про Жукова… — Мы ищем их, товарищ Советский Союз. Мы бросили все силы на разведку. — Вот и славно, — и словно чей-то знак, часы прозвенели, оглашая, что наступил новый день, 30 декабря, — О, с днём рождения меня. До свидания, Виктор Семёнович. Когда Абакумов ушёл, лениво насмешливо-раздражённое настроение резко поменялось. — Абакумов до конца своих дней будет считать себя везунчиком, — негромко сказала СССР, глядя на действия Верховного. Тот по-театральному подошёл к шкафчику, достав излюбленную Хванчкару, на которую так долго глядел. А потом резко поморщился. Либо ему не нравилось слово «удача», либо он не считал все это счастливой случайностью. Сталин опустился в кресло, вскрыл бутылку разлил вино по бокалам. — Ты завтра как? — Да что там… поболтаем об экономике, о Корее, объявлю о выводе войск из Китая… ну и посмотрим как себя будет вести США. — Праздновать не будешь? — Предчувствие у меня плохое. — Ох боже мой, — растянул Верховный, — Что на этот раз? — Не знаю, — быстро ответила Союз, делая глоток, — Света не перезвонила? — Скажешь о ней хоть слово, я тебя не просто выгоню, я тебя в окно выкину. — Ясно, — покачала она головой, — Неужели все так плохо? — Да… плохо, — прогнусавил Сталин, — Не понимаю, что я делаю не так, — говорил он скорее себе, крутя в руках бокал, — Я же все для нее делал. А у меня тогда умерла жена… Но им же сейчас это не объяснишь! Что их отец не просто сапожник, а вождь, поднимающий страну с одной сохой на всех, и не смотри так на меня, — Совет закатила глаза, — В итоге один пьяница, другой расстрелян… а третья гуляет. Одна ты у меня осталась, — Иосиф выставил бокал вперед. Союз приняла это за тост и стукнула по нему своим, — Уж прости мне сентиментальность, мне 67 лет. Давно в могилу пора, — сказал он, сделав глоток. — Рано тебе ещё, — серьезно настроилась Совет, — Я вдвое старше тебя, мне сегодня 151. — Мда-а… — прошептал вождь, а потом резко задумался, — Это что получается… мы твой юбилей пропустили. — Война же была. Не до того. — Тогда у меня есть стимул дожить до твоего следующего юбилея. СССР лишь грустно улыбнулась и выпила вино до дна. *** Когда Россия услышал, как Союз играет на скрипке, то решил, что звук исходит от радио. В полпервого ночи. Хотя Росс не спал; после войны им всем трудно спать, однако старался изо всех сил, лежа в постели, представляя в своей голове пузырек, поблескивающей в свете луны. Он ненавидел снотворные, но иногда нуждался в них и всегда далеко не сразу мирился с этой мыслью. Россия сдался через две минуты, скатился с кровати и сполз вниз по лестнице в гостиную с намерением попросить Украину оказать любезность и выключить дурацкое радио, не забыв стукнуть братца по голове. Подойдя к двери, он понял — это никоим образом не радио, и звук исходит не из гостиной, а из комнаты матери, и понял еще до того, как увидел играющую у окна Союз. Он понятия не имел, что это за мелодия: просто красивая, возможно, какой-то вальс. СССР полностью погрузилась в нее — глаза были закрыты, тонкие пальчики быстро перебирали струны, голова слегка склонилась набок, поддерживая скрипку. Это было очень красивое зрелище. Россия стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и смотрел, пока музыка не затихла. И уже собирался повернуться, подняться наверх и оставить мать в покое, когда Союз, не открывая глаз, откинула голову назад и спросила: — Удивлен? — Да, немного, — ответил Россия, и глаза Совет открылись, — Это правда здорово. Советский Союз ответила не сразу, теребя колки на скрипке. — Мой отец думал, что ни один человек не может быть по-настоящему всесторонне развитым, если не владеет каким-либо инструментом. Он играл на виолончели. — А тебе досталась скрипка, да? — продолжил мысль сын, проходя вглубь комнаты и садясь на кровать, — Она тебе подходит. Союз слегка улыбнулась: — Хочешь, я сыграю что-нибудь? — Я совсем не разбираюсь в музыке, — признался Россия, — И не знаю, что просить. Союз кивнула и снова опустила подбородок на скрипку, прежде чем заиграть что-то странно знакомое… Россия расхохотался, — «Катюша»? — Не слишком изысканно, но, полагаю, изысканность переоценена, — сказала Совет, сумев пожать плечами, не потеряв темпа в игре, — Видишь? Ты разбираешься в музыке больше, чем думаешь. Россия оперся локтем на ногу, подперев подбородок сложенной чашечкой ладонью, и слушал. Он почти не уловил, когда Союз перешла от Катюши к чему-то другому, более медленному и утонченному. Россия опустил голову на кровать, подтянув под себя ноги и закрыв глаза. Он правда помнил, как музыка остановилась и, закрываясь, мягко щелкнул скрипичный футляр, но и только. Потом проснулся поперек кровати на следующее утро; свет струился через окна, а стрелки на стенных часах перевалили далеко за десять часов. В это время Союз уже находилась в «штабе» и готовилась к встрече с США. Отчего-то она вздрогнула. Стоило только вспомнить о нем, как внутри будто всё разгоралось, пока дрожь пробегала по телу. Конкретно для коммунистки, США был опасен, и Союз ничего не могла поделать, оставаясь вынужденной разделять личные интересы с политическими взглядами. Она прекрасно ощущала как все туже и туже натягивались нити между ними, и что нет уже в мире средств, чтобы вернуть все назад. А Соединённые Штаты упрямо и гордо не делал ничего, что могло бы как-то повлиять на ситуацию. Такие же взгляды касались и городов. А может это действительно просто паранойя. Или Воплощения только и делают, что слушают лишь силу, вот СССР взяла да и посадила всех городов и стран на короткий поводок, как и всю восточную Европу. Может это и паранойя. Но так будет спокойней. Держава с улыбкой видела повсюду своих городов, расхаживающих тут и там. Она с удовольствием наблюдала, как смотрят на неё страны западного блока, пока СССР тихо и мирно переставляла и перечитывала бумаги. — Bonjour, — раздался голос в дверях. На долю секунды, СССР не могла сообразить, кто перед ней стоит. Но посмотрев на Британскую Империю, который повернул голову вместе с ней, вздохнула с облегчением. — A-afternoon, François, — промямлил Британская Империя. В дверях стоял юноша, исхудавший, резкий, как его бывший правитель, тёмный и загадочный, с настороженными голубыми глазами. Острые скулы были сопоставимы со стальной осанкой, руки, сцепленные за собой… Совет отвернулась, прогоняя прочь, прочь ненавистный силуэт. Было одно единственное отличие — глаза. Глаза Франсуа были теплее, наивнее, были предсказуемы, чисты, как голубое небо. Союз медленно набрала в грудь воздуха, пока Четвёртая Французская Республика сел на место своей сестры. — Рада видеть вас, Франсуа, — приглушенно сказала СССР. — Взаимно, — кинул тот терпким, тягучим, звонким голосом. «Второе отличие», — выдохнула Союз. На удивление, а может и наоборот, саммит пришлось долго ждать из-за одного опоздавшего государства — догадайтесь какого. Союз не стала на это реагировать, продолжая беседу с Британией. —…Однако, в то время как мы всех солдат и офицеров немецкой армии разоружили и направили в лагеря для военнопленных, англичане сохраняют немецкие войска в полной боевой готовности и устанавливают с ними сотрудничество. До сих пор штабы немецких войск во главе с их бывшими командующими пользуются полной свободой и по указанию Монтгомери собирают и приводят в порядок оружие и боевую технику своих войск. «Это бессмысленно. Это бессмысленно настаивать на своём, никому нет дела до правильности или неправильности происходящего. Всем важны лишь власть и собственное мнение.» — Нам придется договориться по целому ряду вопросов, связанных с организацией Контрольного совета и обеспечением наземных коммуникаций через советскую зону в Берлин для персонала США, Англии и Франции, — вздохнул Британская Империя, протирая очки. — Видимо, нужно будет договориться не только о наземных коммуника… — почти ответила Совет. СССР лишь хмыкнула на то, как откуда не возьмись опоздавший объявился в дверях. — О, сама пунктуальность снизошла. — Уж извините, мадам, что заставил вас ждать, — откланялся Америка, — Меня до сих пор воротит от разговора с русской делегацией на Нюрнбергском процессе. Едва сюда добрался. — Лучше бы не добрался, — прошептала Союз, отворачиваясь от Штатов, и прежде чем тот оставит за собой последние слова, Британия обратился к притихшим странам: — Итак, все на месте, собрание можно начинать… Oh my God, — простонал Великобритания, беря чёрную трубку на столе и прикладывая ее к уху, — London, bring me everybody here! (Лондон, приведи ко мне всех немедленно!) На ее плечо опустилась на удивление тяжелая рука. — Ты уже язвишь? — спросил Америка. СССР не стала даже оборачиваться, отвечая: — Привыкай. Мне тоже присвоят статус сверхдержавы, вот я и тренируюсь. — Ага, вижу у тебя все нормально. По крайней мере лучше, чем с внутренней политикой. — А ты в мою политику не лезь, у самого кишка тонка свои ошибки исправлять, — сжав кулаки и повернув голову, пробурчала СССР. — Как вообще твои города справляются с тобой? — он грубо повернул ее, отходя к своему месту. — Они хотя бы под своё начальство не прогибаются, — бросила ему вслед СССР, специально громко, и по напрягшейся спине и сжавшимся кулакам поняла, что реплика была услышана и принята во внимание. — Не воспринимай его слова всерьез, — вдруг сзади посоветовал Китай. Союз была настолько зла, что даже не подумала о том, чтобы испугаться от неожиданности. — Я и не принимаю, — глядя на китайца, уверила она. — Конечно, — с загадочной улыбкой растянул тот, плавно развернувшись и садясь за стол, пока будущая сверхдержава хлопала глазами. Собрание началось, страны продолжали обсуждать насущные проблемы. — Нам придется решить вопросы о порядке полетов в Берлин американской и английской авиации через советскую зону. Америка, откинувшись на спинку стула, небрежно бросил: — Американская авиация всюду летала и летает без всяких ограничений. — Но через советскую зону твоя авиация летать без ограничений не будет, — ответила СССР, наклонив голову вперёд, — Будешь летать только в установленных воздушных коридорах. Тут быстро вмешался Британия и сказал: — Я не поручал так ставить вопрос о полетах авиации, — а затем, заметил: — Деловые вопросы решим тогда, когда организуем Контрольный совет. — Но я попрошу американскую делегацию только об одном: быстрее вывести американские войска из Тюрингии, которая, согласно договоренности на Крымской конференции, должна оккупироваться только советскими войсками. — Не буду спорить, — деловито отмахнулся Штаты. Совет скривилась. — И к сожалению, — продолжила она, — у советской стороны будет достаточно претензий, на которые вы, англичане, должны ответить. Например, почему вы сохраняете немецкие войска, для их возможного использования позже. Это — прямое нарушение договоренности между главами правительств о немедленном роспуске немецких войск. Обращаясь к Соединённым Штатам, сидящим напротив неё, Союз сказала: — Я ускорю отправку советской делегации в Контрольную комиссию, которая потребует от союзников ареста всех членов правительства, немецких генералов и офицеров. Американские войска до сих пор находятся в Тюрингии и, как видно, пока не собираются уходить в свою зону оккупации. Вы охотитесь за новейшими патентами, разыскиваете и отправляете в Америку крупных немецких ученых. Думаю, что следует потребовать от Эйзенхауэра немедленного выполнения договоренности о расположении войск в предназначенных зонах оккупации. В противном случае нам следует воздержаться от допуска военного персонала союзников в зоны большого Берлина. — Правильно, — одобрил США, — Тогда и я попрошу создать военную администрацию. Все постановления Контрольного совета действительны при единогласном решении вопроса. — И вероятно, в ряде вопросов мне придется действовать одной против трех, — добавила Совет, ухмыляясь: — Ну, мне не привыкать драться одной… — Мы скоро станем сверхдержавами, Alex, — с улыбкой заметил Штат, — может быть что-то и отобьёшь. — Может? Да я спорить готова, что от этого статуса, все станет только жарче… — Союз скривилась, — Вам только повод дай, и советская сторона станет агрессором. — А не боишься спорить? — спросил США, выставляя корпус вперед, — У меня ведь и атомная бомба есть. СССР не ответила. Союз не боялась. Она злилась. Злилась и положила карандаш на стол, чтобы случайно его не сломать. — Итак, полагаю, все вопросы исчерпали себя! — объявил Британская Империя, встав со стула, — Всем спасибо, что пришли. Увидимся на следующем саммите. Когда страны потихоньку вываливались из зала, что-то в груди американца стучало и бормотало. Союз встала, но не уходила, собирая документы. США не упустил возможность с ней поболтать. — Язва. — Сам такой. — Знаешь, а я ведь рад тебя видеть, — мурлыкнул Американец, оперевшись на стол. — Я в курсе, — собеседница в холодной усмешке кивнула Штатам, огибая его. Штаты тут же собрался и закатил глаза, подавив вздох. И когда Совет уже вышла к двери, за которой ее ждала Германия, США остановил ее и взял за руку. — Ну хватит дуться. И прости меня, за то, что нам, странам, положено кусаться и лаять друг на друга, моя маленькая… — Америка почти поцеловал руку русской, как вдруг Союз ее выдернула. — Кто вообще вбил тебе это в голову? Оставь эти телячьи нежности и пудри мозги кому-то другому. Уж не удивляйся так, — хмыкнула СССР, идя к двери, — Я может и «отстающий красный Восток», но я ведь все понимаю… — Я не говорил, что ты «отстающий Восток». — Зато Трумен — да. А ты громко думал. — Я тебя умоляю, — застонал США, придерживая державе дверь, — Я может быть и ублюдок, но я не использую чужие слабости. — Тогда зачем они тебе? — Мне доверяют, а тебя боятся. Это почти одно и тоже и одинаково позволяет узнать много интересного, если сам собеседник интересен. — Мда, — хмыкнула Союз, — Америка… — повернулась коммунистка, уже стоя в коридоре, как вдруг: — America! — запищала маленькая рыжеволосая девушка, махая и подбегая к США, — Вот ты где, я тебя всюду искала. Можно тебя на пару слов? Afternoon, Soviet Union. Соединённые Штаты сощурил глаза и свёл губы, цепляясь взглядом за Канаду, которая наглым образом просунула руку под локоть американцу, уводя его от русской. — Добрый день… Ладно, я… пойду пожалуй, — неуверенно сказала СССР, идя к своему кабинету, решительно собираясь успокоить нервы. Германия же была другого мнения, подходя ближе и явно настаивая на разговоре, и СССР предположила, что в ней проснулось внезапное желание обсудить всё, что можно. — Союз… Сверхдержава окинула ее внимательным взглядом, ныряя в кабинет, зная что девочка юркнет вместе с ней и будет наблюдать, как та садится за свой стол. — Мне действительно можно ездить в Германию? — Нет. Я запру тебя здесь, чтобы мне не было скучно и одиноко, — раздраженно всплеснула руками русская, — К чему такие глупые вопросы? — Я просто хотела… — Я хочу перевести дух. — Всего пару вопросов, — попросила Германия, садясь за перпендикулярный к рабочему столу державы место и строя щенячьи глазки. Союз с вымученным рыком упала в кресло, тяжёлым взглядом упираясь в потолок. В глубине души она была не против пообщаться, принимая и понимая ее желание не быть одной, но послевкусие от разговора со Штатами жгла веки, выкачивая силы для контроля над собой. — Как долго я буду жить в Ленинграде? — А тебе не нравится? — сверхдержава слегка повернула голову к ней. — Нет-нет, Ленинград очень красивый город, и он сам очень добр ко мне, — Герда задумчиво потеребила пальцами, собрав их кулаки, — Просто я же наследница чужой страны… — Я отправлю тебя в Берлин и допущу к государственным делам, когда сама наведу там порядок и увижу, что ты готова нести ответственность, — Совет потёрла переносицу, сжимая глаза и прогоняя слёзы усталости, — Другими словами, когда я буду уверена в твоей преданности. — Союз. — Ну что ещё? — Можно провести с тобой твой день Рождения? Советский Союз замерла от удивления, на миг забыв русский язык, а потом резко выпрямилась, пристально глядя на немку. Та занервничала, бегая глазами по помещению и виновато опуская голову. Коммунистка не удержала длинный выдох, подбирая слова. — Г-Германия, я… я не праздную дни рождения… — она вдруг осеклась, споткнувшись о непонятное сожаление в глазах юной страны и отрезала: — Поговорим потом, — и стала демонстративно не обращать внимания на Герду, тяжело вздыхая. Девочка встала: — Я понимаю, что я дочь твоего бывшего врага… — начала было Германия, но была перебита. — Именно. Рейх должен был наплести тебе что-нибудь про «страшных коммунистов», поэтому меня крайне удивляет твоя привязанность. — Он говорил. Но сказал, что ты не входишь в эту категорию, — Совет на секунду подняла взгляд на Германию, а после вновь уставилась в стол, — что тебя бояться не надо, и что ты не дашь навредить мне. СССР насмешливо хмыкнула, закатив глаза, когда ее резко накрыло осознание. — Вот ублюдок… — взревела Союз. Ей сели на шею. Немец знал, что привязавшись к маленькой девочке, Союз не сможет ей навредить. Бешенство вспыхнуло ярким пламенем в рассудке. Она оборвала себя, злостно выдохнув и почувствовав, как напряглась Германия. Горло сжала чёрная ненависть. «Не надо бояться? — яростно подумала она, — Знал, что я позабочусь о ней, как настоящая мамочка, да, Рейх? О-о, не переживай, на эту уловку я больше не попадусь…» — Ты можешь идти, Германия, — холодно проговорила она, — И советую тебе хорошенько отдохнуть, потому что потом такой возможности у тебя может не быть. Теперь кыш. — Но, Союз… — испуганно начала Герда. — Советский Союз, — отрезала она; на миг ее глаза засветились, — Для тебя СССР. Это приказ, ГДР. — Да, Советский Союз, — едва различимо прошептала девочка и убежала. Союз поджала губы, расслабляя спину и оседая на стол. Ей было холодно и очень тревожно. Оставшись в кабинете и почему-то не желая выходить или возвращаться домой, Союз просматривала документы и отчёты, работая, работая и работая. После войны ей действительно нужно было сделать многое. Впереди была четвёртая пятилетка, самая тяжелая и трудоемкая из всех. Главной задачей было восстановить пострадавшие районы страны, восстановить довоенный уровень промышленности и сельского хозяйства и затем превзойти этот уровень в более или менее значительных размерах. К тому же, роль советской науки в этих исследованиях непрерывно возрастает. В плане новой пятилетки намечены работы, которые должны привести к практическому использованию атомной энергии на благо Родины и в интересах всего человечества. А если точнее и проще, то Советский Союз хотела атомную боеголовку… Складывая документы в ровную стопку и бросая взгляд на настенные часы, стрелки которых указывали на половину восьмого, Совет поднялась с места, сбегая из этих четырёх стен. Подхватив пальто по дороге и выключая свет в кабинете, направилась по коридору к Москве. Но проходя мимо лестницы, Совет поморщилась, положив одну руку на сердце. К счастью, рядом никого не было, пусть паранойя твердила обратное. С самого начала дня СССР не покидала острая тревога, впиваясь иглами под рёбра. Союз рычала, фырчала, но унять паранойю не могла. Она не может расслабиться в собственном кабинете без ушей и глаз, а потому поняла, что нужно что-то менять. Не такой должна быть сверхдержава, не трусливой и кислой. Столица сидела, склонившись над бумагами и бормоча себе что-то под нос. После войны Москва работала, как проклятая, так же как и сама Страна. Столица оторвалась от бумаг и раздраженно выкинула: — Что? — Иди домой, поспи. — Обойдусь, — огрызнулась Москва, снова уткнувшись в свои бумажки. — Я о тебе вообще-то беспокоюсь. — Спасибо. Но мне не нужно твоё беспокойство, — столица посмотрела ей прямо в глаза, сдвинув брови в раздражении, — Я столица, я выполню свои обязанности. — Эй-эй, что случилось? — склонилась сверхдержава над столом, но не получив никакого ответа, — Ладно, не хочешь — не надо, я тебя поняла, — СССР, брякнув, пробормотала, — Но всё-таки, уйди сегодня пораньше. — Непременно, — отозвалась она, и прежде, чем Союз успела перейти половину кабинета, ей в спину прилетело: — И если тебя так тянет позаботиться о своих городах, подумай о том, что ты делаешь, и в какую новую войну ты нас втягиваешь. СССР замерла, круто развернувшись и молча смотря на Москву, зарычав: — Кто. — Что значит «кто»? — Кто? Вашингтон, Париж, Берлин? — начала перечислять она, медленно двигаясь к столу, — Или может США? С кем ты говорила? — Советский Союз грозной фигурой возвышалась над столицей, и Москва очень хорошо почувствовала ее гнев, рефлекторно отступая назад — в сражении против СССР у неё не было шансов. Глаза Совет блеснули, пока она сама вновь зарычала: — Не лезь в дела стран. Ты столица, так выполняй свои обязанности, — холодно ответила Совет, — Если тебе сообщили о каких-то планах, операциях и подобном, советую сообщить мне. Иначе я сначала узнаю об этом сама, а потом сдеру шкуру с тебя, ясно? — добавила она, выпрямляясь, — Я очень разочарована, Москва. Столицу перебил телефонный звонок. Прождав секунду, Москва медленно встала, идя к телефону, слушая брошенное напоследок: — Надеюсь, ты меня услышала, — а после и хлопнувшую дверь. Совет замедлилась в коридоре, тяжело дыша от эмоций. Злость, тревога клокотали и не думали униматься, но все это не сравнилось с новой, острейший порцией паранойи. — Дерзить ещё мне вздумала, — шепча, процедила Союз, — Бунтовщик тоже мне… — Союз! СССР резко остановилась, на секунду тая в чувстве гордости, мол, «ага, одумалась». Но не успев ничего сказать и посмотрев на оцепеневшую столицу в дверях, замолчала. Москву трясло, она побледнела, остекленела, округлив глаза, доверху наполненные страхом. — Т-там… т-т-телефон… — Боже, да что там такое, — подбежала Совет, затолкнув подругу в кабинет и усадив за стул. Сорвавшись, она подлетела к телефону, дрожащей рукой поднимая трубку к уху, — СССР слушает. — Союз… — прокряхтел голос Ленинграда, — Директива подтвердилась. — Что значит подтвердилась?.. — голос державы скрипнул, понизившись до шепота. — Булганин, Жуков здесь. Директива № 432/Д правдива, — разъяснял предельно быстро и точно Ленинград, — Союз, он… 196 бомб на 20 городов… — Союз ухватилась за чёрную трубку второй рукой, сомкнув веки и сев на стул, пока не услышала: — Мне жаль. — Господи… — прошептала она. Совет похолодела, в ушах засел писк. Противно, гадко, мерзко, отвратительно! Все это походило на страшный сон, жутко-отвратительный и пугающий сон, это не могло быть правдой. Но все было слишком реалистичным, хорошо ощущаемым и панически страшным. — Но… он же сам сделал вывод, что мы не имеем атомной бомбы, авиации дальнего действия, чтобы представлять прямую угрозу для США… Это же… — Снимки, разговоры — все доказывает об обратном, — твердил Ленинград, — Даже… — Ничего не предпринимать без моего приказа, — строго, проснувшись и одумавшись, приказала СССР, — Я… я что-нибудь придумаю. Как только послышались гудки, Совет побежала к двери, останавливаясь лишь на удивленном: — Ты куда? — Не волнуйся, я не убью его… надеюсь. Что творилось дальше, Советский Союз охарактеризовала бы, как удручающий хаос. Бесшумно, но стремительно шагая, Союз добежала до лестницы и поднялась на верхний этаж. На этаже было тихо, Совет услышала лишь тишайший скрип в темном углу коридора, но учитывая поздний час, это неудивительно. У каждой стены есть свои уши и глаза. Но русская была натренирована временем, службой, войной и видела и слышала все, даже по губам читать могла. А интуиция у неё была развита настолько сильно, что позавидовать ей мог даже Бог. Она тяжело вздохнула и продолжила мрачно хмуриться, ожидая ответа. Затем дверь отворилась. В комнате темно. Ночь окутала город покрывалом из страхов и признаний, боли и наслаждения, стонов и криков, смертей и рождений. СССР знала, что ночью потаенные призраки прошлого выбираются наружу, вцепляясь мертвой хваткой в горло, не отпуская до самого утра, пока рассветная дымка не проберется внутрь спасительным лучом и не растопит липкие путы нервного напряжения. Америка стоял к ней спиной, облокотившись о стол. Он замер, потом неожиданно резко втянул воздух, чуть приоткрыл рот, будто бы хотел что-то сказать, но так и продолжал стоять, просто глядя в пустоту. Язык отказывался ворочаться во рту. Советский Союз почувствовала подступающую к горлу тошноту. — Почему ты перестала играть на скрипке? — Я не перестала, — в тон ему ответила Союз. Она стала медленно приближаться к нему. — Раньше ты играла для меня, — невинно подметил США, подняв плечи. — Прости, но ты не особо жаловал меня здесь. Ты никогда не дослуживал до конца… — Союз осеклась, увидев стол и Соединенные Штаты, почувствовав, что сейчас она чувствует себя на поле боя. В кабинете был бардак. На столе разбросаны листы, в переполненной пепельнице догорали сигареты, а в руках у США была бутылка дорогого виски. Он был бледен. Рубашка была расстегнута у воротника, волосы растрепаны… а на шее Союз, даже после нахождения в колючей темноте, смогла разглядеть вишневого цвета след, будь он проклят. — Ты… ты мерзкое чудовище, ты знал об этом? — Люди умирают, Союз. Мы не можем это изменить, — равнодушно произнес он, поднося бутылку к губам. — Что с тобой? — Седые волосы на висках ни с того ни с сего появились. — А… — хмыкнула Совет, задумавшись, — А адрес человеческого борделя на столе тоже ни с того ни с сего появился? Соединённые Штаты фыркнул и закатил глаза. Его пьяная голова с трудом строила ответ, но Сверхдержава, видимо, передумал, и вместо того, чтобы что-то сказать задумчиво поместил подбородок между большим и указательным пальцами, и в этот момент коммунист, к своему шоку, заметил гордо блеснувшее обручальное кольцо. — Да. Я тебя разлюбил. Союз застыла и медленно, словно подстреленная, смотрела на Штаты, цепляясь взглядом за взгляд, и ища на нем признаки того, что сказанное было шуткой. Нет, похоже не шутка. — Я женился, а она умерла. Одно слово — человек! — рассмеялся США, вновь глотая алкоголь, в то время как у Союз настолько обессилела, что склонила голову, — А теперь, будь добра, не мешай мне скорбеть. — Что значит… «разлюбил»? — Совет снова повернулась к США, недоверчиво глядя на него. Она не могла привыкнуть к такой перемене. — Будь добра, освободи мой кабинет от глупых вопросов. Если не понятно — уходи, — сказал Соединенные Штаты через мгновение, смотря как барахтается в бутылке виски. — Ты совершаешь огромную ошибку, Америка. США посмотрел на нее без всякого интереса: — И что это должно означать? Совет подумала, что у нее вот-вот выпадут зубы, так крепко она стиснула челюсти. — Это значит, что ты остаёшься здесь, а я уйду, и больше никогда не вернусь. Соединенные Штаты ещё какое-то время смотрел ей в глаза, потом перевёл взгляд на что-то лежащее на столе: — Как пожелаешь. Союз изумлённо уставилась на него. — Ты понимаешь, что подразумевается под моим заявлением, верно? — медленно спросила СССР. — Ты забываешь, что я единственный, кто способен что-то понять в нашей паре. Да, я понимаю. — Как пожелаешь, — тихо сказала Совет, развернувшись к выходу из душного кабинета. — Когда он умер, тебе ведь тоже было больно. Тогда почему ты не можешь меня понять? Она вздрогнула от собственного вздоха. Сердце ее замедлило ритм и стало нехорошо ныть. Зато тоска и тревога, мучившие весь день оправдались. Она осознала, что впервые в жизни сегодня напьётся, как обычный врач, понимает, что можно обойтись обыкновенным леденцом. «Ты мне нужен. Ты мне очень нужен» За спиной СССР услышала как Америка громко вздохнул, — Союз… — его голос звучал тихо и безэмоционально. — Господи, я ведь тебе верила, — поборов собственную слабость, выдавила из себя Совет, медленно, очень медленно наступая на Штаты, заталкивая его в стол. А Америка испытующе на неё глядел. — Во все эти… сказки про стран-однолюбов, — голос Союз дрожал, но она тут же кашлянула, сделав вид, что это просто першение в горле, а не слезы, кувыркающиеся в горле, — Знаешь, я тоже хочу у тебя спросить, почему я между вами двумя выбирала тебя? Хотя он… — Союз… — США все также ровно повторял ее имя. — Я ходила, как дура, из угла в угол, думая что с нами не так, что со мной не так, почему все стало таким?.. Я чувствовала себя предателем из-за тебя. Я чувствовала себя виноватой из-за тебя. — Союз… — Мне нечем тебе угрожать, — медленно продолжала говорить СССР, будто не слыша Америку, — Пока что. Повисло тягучее молчание. Соединённые Штаты очень медленно вдумывался в эти слова, пока Совет, отведя взгляд, поджала губы. Его дыхание стало частым и неровным. Она снова почувствовала, как сердце предательски сжалось. Штаты был на удочке, слишком близко, он был таким далеким и одновременно таким доступным сейчас. Союз вдруг ощутила сильную усталость. Она поняла, что зря вообще затеяла этот разговор. Надо сейчас взять и уйти. Убежать. Спрятаться. Или ударить. Совет попыталась поднять руки, но они не слушались ее, став ватными и тяжелыми. «Где же ты?» Союз сделала глубокий вдох, точно собиралась нырнуть и бросила напоследок: — Что ж, решили по-взрослому. Война — так война. Как пожелаешь. Интонации были просто сгустком боли, пронзающей сердце. Америка поднял голову и встретился лишь с удаляющимися шагами. Что, чёрт возьми, только что произошло? Часть ее хотела убежать обратно, умоляя забыть то, что Штаты ей наговорил, а другая часть приказывали идти. Убежав оттуда в свой кабинет, она опустилась прямо на пол и в течение часа просто сидела так, покачиваясь в такт своим мыслям. Союз не была пьяна. Но ощущения те же. Тягучие мысли, точно корабли, выстраивались у нее в голове вереницей сомнений, упреков, претензий, предательств и обид. А еще они были четкими и ясными, как никогда. Точнее, как на войне, в том подвале, когда в темноте гремели цепи и крик, когда боль была невыносима, когда пустота пожирала изнутри, а ей нужно было продержаться. Вот Союз и осенило, что все это реально и чертовски предсказуемо. Что Союз снова оказалась права. *** — Иосиф Виссарионович просил никого не беспокоить. Союз остановилась перед дверью, оглядывая сотрудников НКВД, вопросительно подняв бровь. — Виноват, я лишь исполняю приказ. — Ничего, мне не влетит. Конечно, что может произойти хуже? Ей просто нужен разговор. Нужен он. Кто-нибудь. За дверью находится единственный человек, в лице которого Союз не видит ничего связанного с лицом особой касты. Ей просто нужен Сталин. — Иосиф, — зашла она в кабинет, — Мне нуж… НЕТ! Врача! Позовите врача! Скорее! Нет. Все очень плохо.