Записки моей Родины-Матушки

Только две страны в первое послевоенное десятилетие работали в области ракетной техники. Красное тоталитарное вынуждено было осваивать и производить технологии, которые можно было бы запросто купить на Западе, потому что таких технологий попросту не существовало. И научилось делать не хуже, а иногда и лучше. Именно в этот период в стране был создан тот фундамент, на котором в последующие десятилетия так бурно развивалась космонавтика. Испытания первых ракет внушили чувства, которые СССР не испытывала ко всем предыдущим своим творениям. Тут было и уважение, и гордость за то, что непосредственно причастна к его созданию, и страх за будущую судьбу человечества. Больно и страшно, находясь в непосредственной близости к старту, смотреть на закрутившуюся и горящую в полете ракету. Сколько надежд было связано с дальнейшей судьбой ракеты, сколько труда было вложено в ее создание! Было и чувство большой ответственности, пока впереди ракеты с ядерным зарядом покоряют высоты в неведомое пока что число мегатонн, которые защитят и прикроют страну от страшного заокеанского врага. Ядерное оружие — «простое» и водородное — было уже создано. Но США все равно будут оставаться вне пределов досягаемости РДС-1. «Семерка» должна будет лишить США неуязвимости. Но до этого пока далеко. А до тех пор Америка считал себя не пунктуальным. — Франсуа так любезно согласился устроить бал… — запела Канада, — Всегда мечтала на таком побывать. Особенно в Париже… — Будет тебе, — не в настроении сморозил США, — Сейчас балы уже не те. В них нет романтики, нет изюминки… — Как будто раньше в них было что-то особенное. Пустые формальности. — Согласен, — кивнул Штаты, — Но раньше бал всё-таки что-то значил. А сейчас это действительно формальность. Все друг друга ненавидят и пришли сюда чтобы бросить в глаза пыль… — А Союз не пришла, — США, вздрогнув, повернулся и после секунды разглядывания подошёл ближе, нависнув над сестрой грозной статуей, — Ты поэтому такая язва? — Не пришла? — переспросил США, словно не слышал в конце упрёка. — СССР отказалась приходить, — усмехнулась она, — Хотя Франция настаивал на ее присутствии. Всё-таки, она — Страна Победительница, твоя союзница… — Ну все, угомонись, — отмахнулся Штаты. Соединённые Штаты почувствовал, как над ним сгущается туча отчаяния. Видеть за маской уверенности его разбитую суть было неприятно — внутри что-то болезненно тянуло. — О-о, кажется я поняла. — Катись к черту. К началу бала США извёл себя одной-единственной мыслью увидеть лишь одну пару глаз. Он прекрасно знал, что совершил ошибку, которую уже никогда не исправит, разбив ее доверие окончательно. Дни. Месяцы. Стекло так и останется лежать на истлевающем полу, пока тот превращается в перегной, смешивается с почвой, и вот уже весь мир ощетинился сверкающими зазубринами, и от их острых изломов отражается пронзительный желтый слепящий свет, а каждый шаг — это хруст и крик. Доверие, как стекло. Иногда оно раскалывается на части, которые можно с легкостью склеить. — Добрый вечер, США, Канада, — раздался рядом девичий голос. Сверхдержава вздрогнул от неожиданности, дёрнув руками. Он чувствовал себя оголённым электрическим проводом, искрящимся от любого раздражителя. — Германия? Что?.. А как ты?.. Что ты тут делаешь? — То же, что и вы, — просто ответила она, — Отмечаю… победу, — и разгадав непонимание Америки, тихо хихикнула, — СССР предложила мне отдохнуть и повидаться с вами. — Со мной? — откровенно удивился Соединённые Штаты. — Ну… да? — растерялась девочка. «Пошпионить за мной… Ладно, Союз, будет по-твоему» — А соизволит ли Советский Союз обрадовать своих союзников своим присутствием? — Она не говорила, — честно ответила Германия, поджав губы, — После войны на неё свалилось много работы; много надо отстроить, многое нужно создать. СССР не может позволить себе отдыхать. — Какая жалость. Что-то под рёбрами резко заныло и защипало, всасывая в себя все разумные размышления. Штаты резко и тяжело выдохнул, попрощавшись с Германией. «Что-то здесь не так» А верно стоящая рядом Канада хмыкнула и невзначай прошептала: — Она здесь. Смотрит на тебя. И ушла. Оставив сверхдержаву в шоке, страхе и отчаянии. 16 апреля 1945 года ряд американских газет опубликовали полученное конфиденциальным путем сообщение, что днем ранее «группа членов проамериканского правительства приняла решение — после войны превратить Германию в оплот против России. «Немцы прорвались к воротам Москвы и, наверное, уничтожили бы коммунизм на его родной почве, если бы Гитлер не был бы таким идиотом…» Американская реакция явно сожалела о крахе гитлеровцев и не отказалась от мысли вновь толкнуть немцев против СССР. Выйдя из Второй мировой войны сильнейшей державой западного мира, Соединенные Штаты решили больше не стесняться. В 1945 году президент Гарри Трумэн открыто провозгласил официальный курс на достижение мирового господства: «Хотим мы этого или не хотим, мы обязаны признать, что одержанная нами победа возложила на американский народ бремя ответственности за дальнейшее руководство миром». Или еще пример. В начале развязанной Гитлером войны другой политический деятель Генри Уоллес заявил, что «судьба мировой цивилизации по крайней мере следующей сотни лет будет зависеть главным образом от Соединенных Штатов». Нам эти заявления не нравились. В первое время западные державы не могли просто отвергнуть потсдамские соглашения. Под давлением мировой общественности уговоры выполнялись. Было объявлено об аресте некоторых военных преступников. На отдельных точках западной Германии шел демонтаж оборудования, и часть его отправлялась в Советский Союз. Начались взимание репараций и отгрузка соответствующих поставок в СССР и другим заинтересованным государствам. Было распущено большое количество соединений, частей, штабов и учреждений вермахта. Но каждая из трех держав-союзников (уже бывших) конечно же преследовала свои определенные цели. В конце января 1945 года в связи со стремительным наступлением советских войск руководство немецкого ракетного центра «Пенемюнде» издало приказ об эвакуации. Три тысячи автомашин и прицепов под охраной эсэсовцев двинулись на юг Германии. Десятки специалистов, документация, чертежи новейших тогда ракет, оружие — все, что можно было вывезти. Американцы не скупились перед таким выгодным предложением и начали настоящую охоту на немецких ракетчиков. Эту операцию назвали «Paper Clip» — «Скрепка». В Саксонии и Тюрингии, которые должны были отойти Советам, были розданы приказы, адресованные немецким ученым. Там было сказано, что разыскиваемый вместе с семьей должен явиться на городскую площадь в город Биттерфельд для дальнейшего путешествия на Запад. А 4 апреля 1949 года по инициативе США был заключен договор о создании Североатлантического блока НАТО в составе США, Англии, Канады, Франции, Италии, Бельгии, Голландии, Люксембурга, Дании, Норвегии, Исландии и Португалии. Организаторы и не скрывают, что блок направлен против СССР и других социалистических стран. Но и это произойдёт немного позже. А пока: СССР ждала его на балконе. Союз стояла, опершись локтями о перила на краю балкона, а в одной руке была зажата сигарета. Сверхдержава была во всём чёрном: чёрный костюм, рубашка, брюки, туфли и перчатки. Даже ее волосы в темноте казались чёрными. Эйфелева башня выглядела как гигантский сияющий маяк, прорезающий ночное небо лучом света. Совет тяжко вздохнула, обернулась, заметив присутствие Америки. Этот безумец здесь. На фоне чёрной одежды лицо СССР, которое Штаты успел узнать, казалось особенно ярким. — Я тебя не звала, — насмешливо и лениво усмехнулась коммунистка, пока Америка подходил ближе, — Что тебе нужно? — Ничего, — ответил он, краем глаза наблюдая за собеседницей, — Просто посмотреть. Поговорить. — Да, было бы неплохо. Сделав последнюю затяжку, Совет швырнула сигарету с крыши вниз под неодобрительное фырканье Штатов. А потом, сцепила пальцы вместе, растирая их, ожидая, что скажет Америка. — Ты не курила раньше. — Тебя это волнует? — Честно? Ни капли, — довольно замычал США, — Просто отмечаю, что ты изменилась. — Ты мне льстишь. — Отнюдь. — Ты прав, — Штаты удивлённо поднял бровь, — Ты льстишь себе. — Неужели? — «Посмотрите, какой я самец. И не страшен мне никто, и я властелин мира сего». — Я так не говорю. — Ты так думаешь. — А ты думаешь о том, что хочешь меня убить, но я же молчу, — США повернулся так, что его бедро уперлось в перила, пока в голове СССР крутились шестеренки, накаляя, добавляя пара. — «Хочу ли я»? — растянула она, смотря на Америку, — Если бы хотела, ты бы здесь не стоял. В напряженной и отвратительной тишине Соединённым Штатам пришлось смотреть куда угодно, только не на Союз, потому что она разглядывала его тем же проницательным взглядом, что и случайных прохожих на улице, а он стоял гораздо, гораздо ближе. — Скажи мне лишь одно, — внезапно, стальной фасад показал малюсенькое отверстие, через которое потекла дрожащая, тихая, эмоциональная речь, каковой была сейчас у русской. Штаты слушал, сжав руки в кулаки, — Ты сожалеешь? Или это все не зря? Их взгляды столкнулись, и США на долю секунды утонул, умер, захлебнувшись собственными ощущениями. В кровь щедро выплеснул адреналин, и теперь сердце часто грохотало во всём теле, разгоняя по телу какой-то сумасшедший пьянящий азарт. — Не заставляй меня отвечать. Союз дернулась и отвернулась, смотря на парапет. И Штаты мог поклясться, что услышал треск стекла. Доверие, как стекло. Оно очень хрупкое, очень прозрачное, заставляющее тебя чувствовать себя ходящим по тонкому льду. Иногда оно раскалывается на такие крошечные части, которые просто невозможно склеить воедино. — Тварь, — пробормотала Союз. И прежде, чем уйти, вцепилась глазами за самую душу американца, выплевывая слово за словом: — Встретимся в аду, когда закопаем друг друга в атомных бомбах.

***

С 1945 года в Европе молчат пушки. Но мир, воцарившийся здесь, не был прочным. Европу лихорадила «холодная война». «Холодная война» приобретала все более широкие и ощутимые масштабы. Московская конференция четырех держав была последней попыткой найти общий язык между Востоком и Западом. Встречи с людьми, знакомство с фактами, наблюдение происходящих событий вызывали самые разные впечатления. Были случаи резких социальных контрастов. Особенно они были разительны в послевоенной Германии, где сталкивались самые противоречивые силы, где происходила борьба демократии и реакции. И через несколько лет в Нюрнберге продолжались процессы, но уже без участия Советского Союза. В газетах сообщалось, что американцы и англичане теперь больше реабилитировали, чем обвиняли преступников. Политика отражалась не только в целях разгромить разгромленный рейх. Проще говоря, это был все тот же, потерявший всякое чувство меры, антикоммунизм, все тот же культ военной силы и возможностей. Схема этой политики была проста: включить ФРГ в систему западных военно-политических союзов, перевооружить ее, в том числе атомным оружием и, опираясь на объединенную мощь союзников, «вытеснить СССР из Европы», поглотить ГДР и восстановить рейх в его прежних границах. Главные дирижеры «холодной войны» конечно же американцы. Соединенные Штаты Америки несказанно разбогатели в Первой мировой войне, ссужая деньгами под проценты воюющие европейский страны. Сами же они вступили в войну только 2 апреля 17 года. Следуя своим инстинктам стервятника, США выжидал, выбирал себе наиболее выгодную сторону. Потери их потому абсолютно незначительны в сравнении с потерями Советского Союза и Германии — всего 114 тысяч человек (в основном, кстати, «цветные» солдаты). Когда как у СССР после войны не было даже короткой передышки, чтобы вдохнуть полной грудью мирного воздуха… То, что выглядело, как изучение документов и записи новых приказов, было ничем иным, как едва завуалированным прикрытием для наблюдения. Каждые несколько секунд СССР поглядывала в сторону — на Сталина, сидящего в кресле и по привычке тянущегося за трубкой. — Ты как ребёнок, — с упреком сказала она, — Сказано же — никакого курения. «Подумаешь, кровоизлияние в мозг. Ничего, разгоню всех врачей, буду лечиться народными средствами, авось обойдётся», да? — ворчала Союз, совсем не смотря на Иосифа. Сталин затравленно вздохнул, взяв ручку и вновь заполняя бумаги. Он так и таращился на бумагу, которую вручили ему накануне, но, как ясно видела Союз, тот смотрел в текст как будто его не видя. — Мы это уже обсуждали, Иосиф… — Мне не нужна твоя забота, ясно? — приглушенно вскипел он, посмотрев на сверхдержаву. Ее это не впечатлило, — Три года за мной таскаешься, не надоело? — Нет. Не надоело, — наконец повернулась она, сшибая своими глазами вождя. Сталин, как и все остальные, так и не привык к очередным изменениям Союз после ее становления Сверхдержавой. Ее глаза вновь заблестели, она в прямом смысле выросла, стала мудрее, сдержаннее и опытнее. Но главную новинку она тщательно скрывала, что породило за собой новую черту — скрытность, которая переросла в патологическую болезнь. Теперь прочитать русскую было невозможно, исключением были те моменты, когда она сама разрешала это. Но это было очень редко. Очень. — Ты устал, — констатировала она неоспоримый факт, возвращаясь к документам. Сидела и ждала, когда Сталин встанет и соизволит отправиться спать. — Я справлюсь. — Ты бодрствуешь уже сорок четыре часа и двадцать три минуты. И если ты не планируешь снова свести меня с ума и к своим достижениям приписать свою собственную смерть от изнеможения, я предлагаю тебе немного отдохнуть. Иосифа даже не особенно встревожил тот факт, что СССР высчитывала его режим сна. — Ты не спишь столько же, — кротко возразил он. — Не у каждого разум настолько силен, чтобы не отвлекаться на сон и голод. Сейчас от тебя никакой пользы, так что лучше отключись, пока не восстановишь энергию и не станешь мне снова полезен. Совет прямо-таки ощутила, с каким возмущением Сталин на нее глянул. Взгляд почти обжигал. — Ты понял, о чем я. Диван или кровать. Сейчас же, — ее желтый глаз, находящийся на виду вождя, сверкнул алой дымкой, по-прежнему не встречаясь с сердитым взглядом мужчины. Верховный тут же сменил гнев на милость. Он действительно устал, чтобы подозревать коммунистку. Перспектива перехватить немного сна привлекла его гораздо больше, чем гроздь наглых оскорблений, даже под лозунгом «из лучших побуждений». Поднявшись, он взглянул в окно. В кабинет «ближней дачи» пробивались закатные лучи. Потом взгляд упал на радиолу, отделанную красным деревом, которую Сталину подарил Уинстон Черчилль. Сталин, кстати, в благодарность за подарок послал партию знаменитого коллекционного кизлярского коньяка. Черчилль этот напиток оценил, и впоследствии Сталин еще несколько раз посылал ему ящик-другой по разным поводам. Так что, вопреки распространенной легенде, Черчилль любил дагестанский, а не армянский коньяк. Вся энергия мигом его покинула, едва измотанное тело оказалось в дверном проёме. — Во сколько должны провести испытания? — В семь утра. Мне должны позвонить. У тебя есть несколько часов, я тебя разбужу. — Спокойной ночи, — и все равно Иосиф заметил, как СССР невольно улыбнулась. Совет исподтишка продолжала изучать Иосифа, который скрылся из виду. Ещё полчаса она следила за звуками наверху, но кроме тишины и редкого поскрипывания кровати, ничего не слышалось. Наконец-то. Ровная спина тут же расслабилась, Союз испустила рваный вдох, превратившийся в тихое похрипывание. Вечер был непривычно тихий. Настолько, что звук чиркающих спичек показался громким. Тлеющая сигарета тянула резким запахом табака, приятным и успокаивающим нервы. Казалось, все живые существа уже ушли по своим домам, но на самом деле, в головах стран только начиналась работа. Каждый, словно зверь, зарылся в своих норах, беспокойно решая мировые головоломки. Даже Союз, которая часто работала беспокойно, молчала. Вот оно. Раздался телефонный звонок. Началась работа. На следующее утро, Совет была совершенно неуверенна в том, какие неприятности ей преподнесут. Испытание ядерной боеголовки прошли успешно, СССР даже и не гадала о том, что Штаты в курсе, и либо он держит это в тайне, чтобы объявить об этом на саммите, либо втихую уже разболтал своему папаше, договариваясь о заседании НАТО. Совет дала себе минуту на то, чтобы привести мысли в порядок, гордо поднять подбородок и сделать глаза ледяными. Хотелось поразить, доказать, поставить на место. Всё-таки, с возрастом в крови образовался азарт. Едва она вышла из кабинета, разговоры снизились до перешептывания. — Ты всех пугаешь. Перешептывания были заменены на тишину. Союз замерла и обернулась, встретившись с добрыми, желтыми глазами Китая. Единственный, кто имеет все шансы на непринужденный разговор, кажется единственный, кто не боится ее, единственный улыбнувшийся коммунистке, подошедший к ней и пожавший руку. — Это комплимент? — приподняла бровь сверхдержава. — Воспринимай это как хочешь. Совет медленно развернулась, поймав взгляд нового друга, вместе двинувшись в глубь зала под облегчённые вздохи и разговоры. — Ты, я смотрю, бесстрашным стал? Красный тебе к лицу, — КНР хмыкнул в ответ, пропустив СССР вперёд, — Теперь держись. Потому что скажешь так ещё раз… — Я тебя понял… наверное, — многозначно растянул он. Саммит предполагал споры между странами, недопонимания и закатывание глаз и долгожданный конец, который наступит нескоро. Страны, находящиеся внутри морально готовились к нему, раскладывая бумаги, что-то обсуждая и просто продумывая план обсуждения проблем. Но весь этот цирк рано или поздно закончится, так что тревожиться было бессмысленно. Подозрительным был только притихший США: растерянный взгляд его скользил от одной точки к другой, от одного лица к другому, изредка срываясь вниз на папки, которые перебирал с места на место. — Что-то потерял? — спросила Совет и, поймав взгляд Америки, отвернулась, проходя к своему месту. — Не волнуйся, ядерный чемоданчик при мне, — холодно огрызнулся он. Не дойдя до стула, СССР была готова рухнуть. Она удивлённо подняла брови, гипнотизируя стол, когда напряжение в зале резко возросло к небесам. Китай медленно поднял руку вверх, но был проигнорирован: — Ты ведь даже и не хочешь ничего исправлять. Все, что ты делаешь только усугубляет положение, — на этих словах собеседник приблизился к ней настолько, что СССР, посмотрев на него глазами, полными ненависти и непонимания, видела себя в его чёрных очках. — Ровно как и ты. Всё, что я делаю и говорю — это ответ на твои действия, — Совет поперхнулась воздухом, подняв брови ещё выше, — Вы со своим диктатором прекрасно показали характер ваших планов. Хотите мировой коммунизм при жёсткой диктатуре? Прекрасно. Только я не допущу этого, СССР. Ни тебе, ни твоему сумасшедшему вождю ничего не светит, ясно? Ваше влияние не зайдёт дальше ГДР, будь в этом уверена. Восточная сверхдержава сжала кулаки, начиная задыхаться от злости. Ведь пару ударов по американской физиономии никому не помешает. — Так, подожди… А с чего ты вдруг так завёлся с одной фразы? — попыталась утихомирить Штаты она, — И с каких пор ты возомнил себя их героем? Так беспокоишься о благополучии Европы… — жёстко усмехнулась Союз, — Уж не проснулись ли в ком-то привычки колонии?.. Лазуриты вспыхнули ярким пламенем бешенства. Шумно выдохнув, США схватил коммунистку за грудки, впечатав поясницей в стол. СССР вцепилась в стол, выставив на пару секунд правую руку, не слыша вскрики стран, почти не видя то, что другие страны повскакивали с мест, но не смели вмешаться из-за протянутой русской руки. Она видела лишь синий кинжал, остриём прижавшийся к ее горлу, и глаза, налитые бешеным огнём и звериным азартом, отказываясь понимать, что смотрит в собственные. — Да как ты, дура, не понимаешь, что говорить можешь своим паршивым ртом, лишь только потому, что я не хочу устраивать мировой ад на Земле! — прокричал Соединённые Штаты, и Советский Союз ощутила его дыхание на лице, внутренне содрогаясь. Но внешний ее вид был пуленепробиваемым, непоколебимым и совершенно спокойным. Прогнувшись в спине, она пальцем отвела кинжал в сторону и, дав ему раствориться в воздухе, подняла очки Америки выше, чтобы посмотреть в его настоящие глаза, не скрытые за чёрным фасадом. — Даже не смей запугивать меня, щенок, — прорычала он, — Можешь играть в героя сколько хочешь, но вот я не так благосклонна к судьбе мира. Так что отойди от меня, пока я не достала собственный ядерный чемоданчик. В гробовой тишине, СССР почти физически ощущала, как антарктический страх сжал горло мировым странам, как гнев клокочет в сопернике. Пока он медленно отпустил ее, но отошёл не настолько, чтобы свободно вытянуться, Совет слушала как кровь в ушах билась вслед за грохочущим сердцем, чувствуя, что сейчас все это может вылиться наружу. Кулаки чесались и ныли, глаза обоих светились ярче, чем огни любых городов вместе взятых. — Мне невыгодна Третья Мировая, США, — сухо проговорила русская, — Но отступать я тоже не собираюсь. Повторяю последний раз: отойди от меня или сядешь в лучшем случае с синяком. Спустя пары секунд напряжённого злого молчания западная сверхдержава вдруг резко расслабился и отошёл к своему стулу. От такой резкой смены напряжения, у Союз закружилась голова. Она не могла ничего сказать, глядя на Британскую Империю, дрожащими руками вытирающего лоб, однако, когда прийти в себя всё же удалось, русская тяжело выдохнула, прищурив глаза, глядя на Америку, полностью довольного и уверенного. Голова кружилась, оттого было страшно осознавать степень ее напряжения. То, что выкинул Соединённые Штаты, беспокоило ещё больше. У СССР не было никаких сомнений, что США что-то задумал, причём не ударом в лоб, а в спину. «Было у кого поучиться». Совершенно не слушая тему разговора на саммите, государство в голове просчитывала документы и отчёты, в которых хоть совершенно случайно были задействованы американцы, желая по ним предугадать, откуда ждать удара, сколько всего нужно сделать, когда внезапная мысль о том, что ответить ей нечем, застала ее врасплох. Советский Союз спряталась в собственной голове, замерла, глубоко погруженная в свои раздумья. Она пропала в своём мире, где всё теперь тускло. Совет и не знала, что жизнь может быть настолько пустой. Коммунистка насупилась. Ее душа постоянно в состоянии войны. А сейчас, сейчас труднейшие, жестокие годы ее страны, самые окровавленные боевые действия разворачивались в ее сердце. А Союз лишь несёт эту ношу, не желая никому не отдавать. Она чувствовала страдания каждого невинного человека, что погибал в окопах ее души. Корчась от боли в багряных от крови лохмотьях… Война порождает лишь войну. Именно сейчас, глядя на лазуриты напротив, она слишком явно это понимала. Злость закипала в СССР, жгла ее изнутри. Выжигала. Жестоко и без сожалений всё живое, будто бомба на Хиросиму, всё светлое было уничтожено сразу же. Но у каждого свои пределы. И эти пределы тушатся благодаря нужным людям. Уж что-что, а людей Совет могла выбирать. Правда случаются сбои. Если бы злость была материальна, можно было бы сказать, что она — это проникновенные глаза СССР. Раздалась тихая трель служебного телефонного аппарата. На понимание того, что эта трель исходит от своего стола, Союз понадобилось 15 секунд. Сказать «Слушаю» тихо, уже не было нужды, поскольку все внимание уже было приковано к ней, а речь Великобритании уже была прервана. — Быстро. — Союз, — раздался крайне встревоженный голос Москвы, — Маленков просит приехать на Ближнюю. Стекло бьется. Надвое, и, быть может, от линии разлома отколется еще несколько крохотных осколков, но уж точно не больше — ровный и чистый разлом. Такое починить легко. Несколько мазков клея, и все, что останется напоминанием — тончайшая трещина на блестящей поверхности. Прежним стеклу уже не стать никогда, но это и не важно, оно снова цело, насколько это возможно. — Тебе надо к нему. — Сейчас буду, — сказала Совет ровным голосом. Никто бы в здравом уме не смел подозревать ее в волнении, но только не Соединённые Штаты. Глаза, напуганные, тонущие в боли смотрели на него, корили, говорили «Ну что, доволен?». Столько эмоций в этих глазах, что Штатам пришлось вновь спрятаться в чёрных очках. Дождавшись кивка Великобритании, Советский Союз встала и ровными шагами вышла за дверь. А оттуда она побежала. — Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет. Только не сейчас, только не… Стекло бьется, разлетается на тысячи, тысячи и тысячи крохотных сверкающих осколков — от зазубренной острой крошки до мельчайшей сахарной пыли. И, каким бы безупречным, прекрасным и дорогим не было то, что разбилось, все отчаянные попытки собрать воедино разлетевшиеся во все стороны обломки не дадут ничего. В лучшем случае получится безобразное, бесформенное нечто, состоящее из одних только незаживающих шрамов. А может, не выйдет и этого. Не стоит даже пытаться. Нет. Осколки сметают в мусор. Сметают до того, как на них кто-то наткнется. До того, как они вопьются в босые ступни и застрянут в них острой крошкой, превращая порезы и царапины в воспаленные, болезненные раны, которые никогда полностью не затянутся. Виновные окинут взором стеклянное крошево, покачают головой, сожалея об утрате, и все уберут. И в какой-то момент покажется, что вовсе ничего и не случилось. На этом все. СССР влетает в кабинет, услышав хруст и последовавший за ним болезненный вскрик. Москва ловит ее от падения и ведёт куда-то по коридорам. Ведёт вперёд и сжимает ее ладонь. Ощущение, что что-то привычное, устойчивое и прочное сдвинулось, пошатнулось. У дорожки возле дачи стоял Булганин и Хрущев. У обоих были заплаканные лица. — Что с ним? — Пойдем в дом, товарищ Советский Союз, — рассеяно ответил Хрущев, похлопав Союз по руке, — Там Берия и Маленков тебе все расскажут. — Этого я и боюсь. В доме, уже в передней, было все не как обычно; вместо привычной глубокой тишины кто-то бегал и суетился. Когда сказали, что у Сталина был ночью удар и что он без сознания, Союз, к своему стыду, почувствовала облегчение — это значит, что он все ещё жив. — Удар случился ночью, его нашли часа в три ночи лежащим вот в этой комнате, вот здесь, на ковре, возле дивана, и решили перенести в другую комнату на диван, где он обычно спал, — объяснялся Булганин, — Сейчас с ним там врачи. Союз слушала, окаменев, совсем позабыв, что ее ведут под руку, что сзади плетётся Москва, что скоро приедут Светлана и Василий. Но подробности уже не имели значения. Совет чувствовала только одно — Сталин сегодня умрет. В этом никто не сомневался. Хотя, СССР не говорила с врачами, а бездумно видела, что все вокруг, этот дом, этот дух умирает с каждой секундой. Умирает на ее глазах. В большом зале, где лежал Иосиф, толпилась масса народу. Незнакомые врачи, впервые увидевшие больного, ужасно суетились вокруг. Ставили пиявки на затылок и шею, снимали кардиограммы, делали рентген легких, медсестра беспрестанно делала какие-то уколы, один из врачей беспрерывно записывал в журнал ход болезни. Все делалось, как надо. Все суетились, спасая жизнь, которую нельзя было уже спасти. Все старались молчать, как в храме, никто не говорил о посторонних вещах. Здесь совершалось что-то значительное, почти великое, потому и вели себя подобающим образом. Только один человек вел себя почти неприлично — это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были — честолюбие, жестокость, хитрость, власть… Он так старался в этот ответственный момент как бы не перехитрить, и как бы не недохитрить! И это было написано на его лбу. Он подходил к постели, и подолгу всматривался в лицо больного — веки Сталина время от времени тряслись — и Москва рядом пошутила, что это зависит о того, насколько человек отвратителен, и это попытки вождя сказать, чтобы от того отстали. СССР в шоке улыбнулась, продолжая наблюдать, но смеяться ей не хотелось. Ей хотелось на него накричать. Нагрубить. Сделать хоть что-то, чтобы тот отошёл. — И что, вы так и будете кудахтать над ним без толку? — посмел заявить Лаврентий в одной из таких его «проверок», — Что скажете, доктор? — Давление падает, пульс учащается, дыхание неровное… — стал перечислять врач. — И что это значит? — Стабилизировать состояние товарища Сталина… нам пока не удаётся, — сказал тот тише, — К сожалению. — Что вы такое говорите?! — затрубил Берия, — Вы понимаете, что несёте ответственность за жизнь товарища Сталина?.. — Лаврентий Палыч, — остановила его СССР, — Мы все на пределе, но я не думаю, что вы сможете предложить что-то лучше. — Мы делаем все возможное, — поддакивал врач. Берия глядел на неё, впиваясь в эти затуманенные глаза; он желал и тут быть «самым верным, самым преданным», каковым он изо всех сил старался казаться Сталину и в чем, к сожалению, слишком долго преуспевал… Вошли Светлана и Василий. На этих двоих просто смотрели, и никто и не думал пошевелиться. Пока Света побежала к отцу, расцеловывая его руку, Василий нехотя вошёл, лениво огляделся, цыкнул, осмотрел отца и мерзко усмехнулся: — Руку оторвёшь. Бери его и уходим. Они хотят убить его… — Василий, — предупреждающе выкинул Берия, и это был его первый достойный поступок в присутствии СССР, — Вы напились до невозможного состояния, когда мозги перестают работать. Проветритесь, — И опять Совет поймала этот взгляд, полный желания. Сверхдержава отвернулась к Москве, не желая смотреть на дочь и отца. Слишком больно. Ревностно. «Она ведь никогда его не любила. Это я его любила, Я! Я должна сидеть в его ногах, а не она». Все это сборище, думала СССР, это великолепный современный тип лукавого царедворца, воплощение лести, лицемерия, опутавшего даже Верховного, которого вообще-то трудно было обмануть. Многое из того, что творила эта гидра, пало теперь пятном на имя Сталина, во многом они повинны вместе, а то, что во многом Лаврентий сумел хитро провести Иосифа, и посмеивался при этом в кулак — несомненно. Совет понимала это, как никто другой. Понимала и то, что после смерти Сталина партия превратится в гадюшник. Сталин был без сознания, как констатировали врачи. Инсульт был очень сильный; речь была потеряна, правая половина тела парализована. Несколько раз он открывал глаза — взгляд был затуманен, кто знает, узнавал ли он кого-нибудь. Тогда все кидались к нему, стараясь уловить слово или хотя бы осознанность в глазах. Светлана сидела возле него, держала его за руку, которую целовала — больше ей уже ничего не оставалось. Как странно, в дни его болезни, в те часы, когда Иосиф открывал свою боль только своей Саше — Союз любила его сильнее и нежнее, чем за всю свою жизнь. Это не та любовь, в известном понимании. Это любовь ребёнка к солдату, любовь дочери к самому преданному отцу. Он был далек от детей, жён, друзей, чиновников, но только не от неё. С ним она прошла через два важнейших испытания судьбы. Такого сильного наплыва чувств, столь противоречивых и столь сильных Совет не испытывала ни раньше, ни после. Когда в зале стояли только четверо, Верховный открыл глаза. — Пап? — надломленный голос Светланы надорвался, когда веки вождя вновь закрылись. Союз почувствовала, как рука Москвы сжимает ее пальцы, но не могла поднять взгляд на подругу, только сжала пальцы в ответ, — Пойдём, Вась, — сдавшись, Света поднялась, уводя брата за дверь. Когда в комнате послышался шёпот. — Союз… Ее повело. Наверное, она была слишком разбита. Развернувшись, она подбежала к кровати вождя, почти хихикнув, увидев помутнённые, уставшие, умирающие глаза Сталина, смотрящие на неё. Но все же, это были его глаза! — Я здесь, — прошептала она, обхватывая его левую руку, качая, — Света и Вася здесь, и… — Не тскуй по мне, хоршо? — Союз вздрогнула. Не от мутной речи Сталина, не от обжигающих глаз его детей, а от рук Москвы, неожиданно оказавшиеся на ее плечах, — А ты смтри за ней, — медленно кивнул он в сторону Москвы. — Хорошо, — прошептала Столица, пытаясь не заплакать. — Тебе больно? — спросила Союз, наклоняясь к вождю ближе. — Я устал, — сказал Сталин увереннее, — Умоляю, береги себя. Я нхочу встречть тебя там. — Не волнуйся за мой счёт, — улыбнулась Совет, — Передавай Володе привет. — О, он-то точно меня ждёт, — захрипел Сталин, — Прощай, Союз. — Прощай. Он умер страшно и трудно. Кровоизлияние в мозг распространяется постепенно на все центры, и при здоровом и сильном сердце оно медленно захватывает центры дыхания и человек умирает от удушья. Дыхание все учащалось и учащалось. Лицо потемнело и изменилось, постепенно его черты стали неузнаваемыми, губы почернели. Агония была страшной. Она душила его у всех на глазах. В последнюю секунду он обвел глазами все, что видел вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью. И тут он поднял вдруг кверху левую руку и не то указал ею куда-то наверх, не то пригрозил Воплощениям. Жест был непонятен, но угрожающ, и неизвестно к кому и к чему он относился… В следующий момент, сделав последнее усилие, Сталин умер. Союз чуть не задохнулась вместе с ним, впившись руками в Москву — сверхдержава застонала от боли, а Москва держала ее. Держала и плакала сама.