Без лучика света

Этим утром Хатаке шел на работу в очень особенном настроении. За ночь они с Уухеем придумали план действий, и были как никогда уверены в успехе операции. Он уже позвонил Хане, и поводырь был у нее наготове. Учихе он не понравится, как и все предыдущие, но смысл в том, чтобы оттянуть момент осознания. Хотэру будет рядом, они спустят ее с поводка и посмотрят, подойдет ли она к нему самостоятельно. Причин так свято верить в собственные силы на самом деле было не очень много, но Хатаке настолько привык доверять собственной интуиции, что не сомневался в своих решениях ни на секунду. Итачи пребывал в очень нейтральном состоянии, энтузиазмом не горел, и это коробило в разы больше, чем кинолог бы хотел признавать. Где его любимая улыбка? Парень честно дал собаке шанс, но это погоды не сделало, и настроение быстро скатилось во что-то совсем уж мрачное. – Это бесполезно, – выдохнул Итачи, уронив себя на траву. Пожалуй, смотреть на его душевные метания было больнее всего. Ведь он хотел себе поводыря, знал, сколько свободы они приносят, но просто представляя рядом с собой не свою Рен, мгновенно отдергивал руку. – Не кисни, – мягко пихнул его плечом Хатаке, усаживаясь рядом, – я чертовски хорош в своем деле. – Я знаю, – кивнул ему брюнет, повернувшись, и до мужчины только тогда дошло, что он сел слишком близко. – Скажи, какую музыку ты слушаешь? – интересуется кинолог, отодвинувшись. – Я пару раз ловил тебя за этим делом, и ты совершенно теряешься в песне. – Если честно, названий не знаю, – выуживает из кармана плеер, – у брата очень хороший вкус, я ворую песни у него. Какаши принимает один из наушников, пока парень щелкает по кнопкам, и, честно, не может вспомнить, когда в последний раз видел не сенсорный плеер. Заигравшая мелодия взяла за душу практически сразу. Это не совсем рок, хотя, нет, наверное, все же он, но солирует не гитара, а скрипка. Воистину, душещипательный инструмент. В слова он особо не вслушивается, позволяя мелодии унести его в собственные мысли. Взгляд путешествует по лицу напротив. Господи, какое же оно красивое. Раньше было очень живым, а теперь настроение едва ли угадывается по мимике. Очень хочется увидеть эмоцию. Любую, на самом деле. Что угодно, лишь бы искреннее и не проконтролированное. Чтобы не пять из десяти, а все десять. Замечает Хану на периферии, поймав себя на мысли, что она невовремя, но утвердительно кивнув на немой вопрос. Собаку спускают с поводка, и она принимается бродить по траве, исследуя запахи. Подходит ближе. Замирает. Едва уловив что-то обонянием, вскидывает голову, впиваясь своим острым взглядом прямо в Учиху. Сердце, кажется, пропустило удар только что. Она подходит так уверенно и целенаправленно, что кинологу мгновенно хочется отойти подальше, чтобы дать им немного пространства на двоих, но он боится спугнуть ее, поэтому остается недвижен. Выжла обходит их, приближаясь к парню с другого бока, чуть вильнув хвостом. Принюхивается, опалив кожу на плече. Итачи, даже не задумавшись над жестом, роняет руку ей на голову, находясь больше в музыке, чем здесь. Не двигайся. Не дыши. Тебя вообще не существует. Рассудив, что ощущения приятные, Хотэру садится возле брюнета. Его рука соскальзывает на спину, поглаживая животное скорее на автомате. – Вот эта хорошая, – вдруг, оживает он, стоит новой песне начаться. Хорошая, да. Две песни спустя, когда ноги кинолога уже затекли от неподвижного положения, а выжла улеглась на траву, элегантно уместив голову на собственных лапах, Итачи поинтересовался: – Кто это? – Хотэру, – протянул мужчина задумчиво, наблюдая за реакцией. – Серьезно? – дернул он бровью. – Она славная. – Она твоя. Замер. Дернул за провод наушника, позволив тому свалиться на землю. Пробежал взглядом по пространству перед собой, не зацепив лицо кинолога ни разу, но весьма красноречиво передав собственную обескураженность. Он все прекрасно слышал, но все же переспросил: – Что? – Это твоя собака, – твердо, с полной уверенностью в своих словах. – Ты наденешь на нее шлейку, – продолжил мужчина, не дав парню даже возможность выразить протест, – и ты не будешь пробовать, Итачи, ты сделаешь ее своей. – Какаши, – выдохнул брюнет, и где-то в груди защемило. – Я понимаю, что это больно, – перебил неуверенность, – поверь. Она не Рен, но она твоя. Сказать, что парень растерялся, не сказать ничего. Такое чувство, что вот-вот поднимется и уйдет. Видимо, поэтому пальцы как-то сами перехватили его руку. – Ты мне доверяешь? – очень подлый шаг, но на нервяке ничего лучше голову не посетило, а слышать «да» в ответ было слишком лестно, чтобы отказать себе в этом удовольствии. Темные глаза почти попали взглядом по серым. На лице, вроде бы, ничего особенного, но по какой-то причине парень выглядит так, словно умоляет о помощи. Просто потерявшийся в своей скорби человек, отчаянно желающий избавиться от сковывающих его цепей, но не обладающий необходимыми инструментами. Что-то дрогнуло в груди. Слишком личное. Убери руку. Убери немедленно! – Я, конечно, доверяю тебе, – вопрос загнал его в угол, и он не обратил внимание на то, что чужие пальцы отдернулись от его руки, как от раскаленного железа, – но… – Никаких «но», – отрезал мужчина, приняв шлейку от притворяющейся невидимкой Ханы и положив ее парню на колени. Пальцы прошлись по кожаному изделию, будто оценивая его вес и прикидывая, хватит ли сил поднять. Выжла среагировала на знакомый звон пряжек, поведя носом. Бессильный выдох. – Все будет хорошо, я буду рядом, – заверил Хатаке, не будучи уверенным, какие именно слова поддержки ему сейчас необходимы. Парень махнул рукой, мягко ударив тыльной стороной куда-то в грудь и бросив кинологу тяжелый взгляд. – Помолчи, бога ради, – бросил он строго, но не без знакомого блеска в глазах. Это успех. – Да я просто… – начал было кинолог. – Я понял, – перебил парень, подцепляя пальцами шлейку. – Ты в себе уверен, я тебе доверяю, ты сказал сделать, и я сделаю, – скороговоркой повторил самую суть, не желая слушать дальнейшие комментарии. – Так бы всегда, – склонил голову Хатаке, наблюдая за волнительным моментом. Итачи погладил принявшую сидячее положение собаку, поднял шлейку на уровень ее головы, и она сама просунула голову внутрь. Хана сделала какое-то по-детски ликующее движение рукой, и мужчине впервые не захотелось закатить на это глаза. Он бы и сам мог нечто подобное выкинуть, но то, что ожидалось от эмоциональной Инузуки, ему было как минимум по возрасту не положено. Они сработались. Очень легко и естественно. И каким же глупым решением сейчас казалось предлагать ему любую другую собаку, потому что вот эта, как и Рен, создана именно для него. Ждала его. Сторонилась людей, потому что знала, что это не ее люди. Смотрелись они вместе несколько странно, но это, пожалуй, вина собственной памяти, хранящей в себе образ пятнадцатилетнего подростка с голубым питбулем, как нечто очень дорогое. Рен умела улыбаться. Открывала широкую пасть, вывалив на жаре язык, и улыбалась. Ее огромные карие глаза смотрели открыто, с абсолютной любовью. Хотэру была абсолютной противоположностью этому. Длинноногая, грациозная, узкомордая дама. Пристальный взгляд а-ля «я тебя вижу, все нормально, но ближе не подходи». Настороженная, внимательная. Рен хотелось гладить, а вот к этой даже шагнуть было неловко, столько невербального холода выдавала собака. Но вот почему-то рядом с ним она смотрелась очень правильно. Дополняла образ очень грамотно. Хана, наконец, выдала парню свое присутствие, и руль пришлось временно передать ей. Вообще-то, Итачи не нуждался в заучивании команд, они за семь лет никак не поменялись, но вот знать чуть больше об уходе за выжлой, необходимом уровне активности, ее сильных и слабых сторонах было обязательно. Присутствие Какаши было совершенно необязательным, но он не нашел в себе сил их покинуть. Итачи упрямо воспринимался, как именно его ответственность, и делить его с Инузукой не хотелось.

***

Обучение, если это вообще можно было так назвать, проходило очень легко, и настало время принимать тяжелое решение отпустить парня домой, потому что в его нахождении здесь больше не было необходимости. Они очень легко подружились, выжла не напоминала питбуля ничем, так что не было никаких застреваний в прошлом. Буквально через день собака обрела ласковую кличку Тэру, и Какаши уже тогда понимал, что не за горами тот день, когда придется прощаться. Он был рад, честно, очень рад. Как и в первый раз. Как и будет в каждый последующий. Но, черт, рука не желала выводить собственную подпись на документации. Рин, наблюдавшая за всем этим из-за стойки, барабанила ручкой по ее поверхности, и это не на шутку бесило. – Может, прекратишь уже? – вскипел мужчина, подняв голову. – На нервы действует. – Если тебе здесь так плохо, просто подпиши и иди домой, – не купилась она на удушающий взгляд. Он вновь склонился над бумажкой, но ручка попросту не опускалась на листок. – Скучать будешь? Вздох. Разумеется, будет. Этот парень запал ему в душу еще в прошлый раз, а теперь, когда в нем были не только улыбки и смех, но и завидная доля саркастичного юмора, проводить с ним время было вдвойне приятнее. Друзьями им, конечно, не быть, Хатаке бы просто не подошел к человеку так близко. Хотя, кто его знает, Хотэру же подошла, стало быть, Учиха не такой страшный, как все остальные. – Ой, да пригласи ты его на свидание, да и все, – цокнула Нохара, подперев подбородок руками и пялясь на кинолога так, что это противоречило абсолютно всем правилам приличия. – Рин, я не… – обрывается на середине фразы. Чтобы ее закончить, придется рассказать гораздо больше, чем он был готов. – Ты не ходишь на свидания, а только трахаешься со всеми по разу, – закончила за него девушка, вертящая ручку в руке. – Знаем. Он поджал губы. Такая официальная версия, да? Окей, не так уж и далека от правды, если рассудить. Но ничего подобного он в данном случае себе позволить не может. Это же Итачи. Он уже и без того слишком близок, подтаскивать еще ближе самосохранение не даст. – Я не хочу его, – отрезал мужчина, поставив руки на стойку и чуть наклонившись вперед. – Ага, – не поверила девушка, – будь он голым и на все согласным, ты прошел бы мимо. Вот уж не поверю. Господи, эта женщина сведет его с ума. В голове мгновенно всплыл образ обнаженного Итачи, почему-то, на коленях, и эта картинка никуда теперь не денется. Хатаке передернуло. – Обязательно было? – полетел упрек. – Скорее беги, или я еще идей покидаю, – придвинула она бумагу пальчиком, и он не смог не подписать.

***

На следующий же день Хатаке приплелся в парк с документами в руках и паршивым настроением. Сколько бы там страхов это не поднимало, компании парня ему будет не хватать. Парень сидел на траве, как и в любой другой день. Хотэру лежала рядом, немного задремав. Пальцы брюнета перебирали короткую шерсть, в другой руке дымился стаканчик с чаем, голова чуть покачивалась в такт музыке. Шаги выдали приближение. – Какаши? – предположил он, мягко улыбнувшись и выключив музыку. Новая собака явно пошла на пользу, он стал улыбаться куда чаще и в разы более открыто. Грудь сдавило, словно тисками. – Как ты узнал, что это я? – спросил мужчина, усаживаясь рядом. – Это всегда ты, – повернул парень голову, и чтоб эту чертову Нохару, убить ее мало, но он подумал о чем-то не очень хорошем. – Я пришел, чтобы отпустить тебя домой. – Мне нужно что-то подписать? – уточнил он. Как же странно показывать ему, куда ставить подпись, когда чужая рука накрывает твою. Еще страннее, пожалуй, понимать, что это все. Они не увидятся еще как минимум лет пять, и кто знает, какие метаморфозы приобретет его чудесный характер за это время. – Ничего, если я послушаю с тобой музыку еще немного? – спросил он раньше, чем успел подумать. И они послушали. Сидели на траве не меньше часа в полной тишине, слушая душераздирающий плач скрипки. Это был невероятно личный момент, что должно было напугать, но не напугало. Не понятно, как Итачи это удавалось, но привязываться к нему получалось как-то само собой, вопреки легкой панике. Добрый. Мягкий. Безопасный. Его светлый мальчик, которому удалось добраться до самого сердца. Парень уехал на такси в тот же день. Поблагодарил всех, попрощался и вышел из здания, не обернувшись ни разу. Нет, с этим все понятно, он ничего не видит и скользнуть по человеку в последний раз взглядом – не то, что можно было бы сделать. Но все же хотелось бы, чтобы он обернулся.