Без лучика света

Мокрый нос фыркает прямо в лицо, и голову приходится резко отвернуть в сторону. Его любовь к собакам безгранична, но вот это вот очень мерзко. Он прекрасно знает, что бывает в этом рту. Проводит рукой по лицу, стирая влагу. Почему Уухей его будит? Что случилось с будильником? Где-то сбоку слышатся слова одобрения, и кинолог распахивает глаза, окончательно проснувшись и осознав, где находится. Ожидаемый страх не пришел, как и желание провалиться сквозь землю. Только жажду крепкого кофе и чего-то куда менее материального. Итачи сидел на краю кровати, водя пальцем по только что принесенному выжлой телефону. Видимо, смотрит время, но скорость озвучивания у программы экранного доступа у него такая, что Хатаке ничего не понятно. – Сколько? – интересуется он, понимая, что не очень хочет знать. – Девять, – оборачивается парень, ничуть не удивившийся пробуждению. – Сильно опоздал? – Плевать. Протягивает руку, чтобы дотронуться до обнаженной спины. На Учихе нет абсолютно ничего, и мысли уходят обратно к любимым непотребствам, особенно с учетом утреннего стояка. Трогать его, конечно, сегодня нельзя, но фантазии уже не остановить. Оказывается, хотеть кого-то по второму разу не так уж сложно. – Чудесно выглядишь, – замечает мужчина, перекатившись поближе и медленно поцеловав брюнета в поясницу. – Да, я не представляю, где моя одежда, – признался Итачи, пробегая пальцами по собачей голове круговым движением. У той едва нога не задергалась от удовольствия. Уухей издал свой фирменный полувой-полурык, в переводе на человеческий означающий: «Хей, гулять давно пора, а мы так и не поели, а ты сидишь и пялишься на этого человека, пошевеливайся уже». – Брысь, – цокнул Хатаке, но это весьма предсказуемо принесло ноль успеха. – Я понял, я встаю, – пронизывающий взгляд. – Гулять? Борзая отскочила от кровати, непонятным образом извернувшись, и оказалась возле двери, чуть припав к полу. Опасный уровень энтузиазма, вести его в центр таким не вариант. Видимо, придется расщедриться на долгую прогулку. Кинолог нехотя поднялся с кровати, чтобы поскорее покормить этих недоразумений и отвлечь их хоть на секунду от пристального наблюдения. Хотэру тоже оказалась рядом, едва услышав, как корм лег в металлическую миску. Они с овчаркой нормально себя вели, а вот Уухею на месте не сиделось. Он знал, что нужно замереть и удержать эту позу хоть на короткий миг, чтобы получить свой завтрак, но в глаза смотреть не получалось, усадить свой зад на пол не выходило, и лапы отбивали дробь по полу, пока он переминался с одной на другую. Пришлось щелкнуть пальцами, чтобы вырвать его хоть немного из счастливых мыслей, и он все же собрал себя воедино. Сел, знатно зевнув, и уставился на хозяина. Как же Хатаке любил это недоразумение, кто бы знал. Итачи так и не поменял своего положения. Кажется, он заканчивал диктовать сообщение, и теперь прослушивал его, проверяя на наличие ошибок. Честное слово, звучит, как набор бессвязных звуков, воспроизводимых на скорости 300%. – Ты правда это понимаешь? – усмехнулся мужчина, разбираясь, где чья одежда. – К этому привыкаешь, – несколько безучастно, все еще копаясь в телефоне. – Все в порядке? – уточняет кинолог, запустив в парня боксерами. – Саске сессию сдает, – наконец, поворачивается брюнет, отложив телефон. Рука нашарила прилетевшие боксеры. – На каникулы приедет? – интересуется кинолог, гуляя взглядом по чужому телу и пытаясь запомнить его досконально, пока его не спрятали под одеждой. Утвердительный кивок и чертовски теплая улыбка. Итачи любит своего отото больше, чем кого-либо в этом мире. – Когда? – находит футболку, незамедлительно бросив ее обладателю. – Через две недели, – каким-то магическим образом понимает, что вещь вывернута наизнанку, – вполне возможно, я пропаду на какое-то время. – Я понимаю, – бросает кинолог, на самом деле совершенно не понимая. Он никогда не любил человека так сильно, как Итачи любит брата. Сам концепт Хатаке не понятен. Люди уходят, врут и подводят в самый неподходящий момент. Открывать себя для такого чистого и светлого чувства равносильно прогулке по минному полю. Точно зацепит, но не знаешь, где и в какое время. – Мои джинсы у тебя? – уточняет брюнет, поднимаясь. – Да, но их я в тебя бросать не буду, – поднимает с пола вещь с увесистым ремнем. Пальцы ложатся на стену, невесомо ведя по ней линию по мере приближения. Взгляд приклеился к ногам. Какие ноги. – Как насчет ленивого завтрака? – предлагает кинолог совершенно дикую вещь. Рука находит его плечо, и парень приближается. Мягко целует, поднявшись на носочки и ненавязчиво забирая у Хатаке недостающую вещь. – Как насчет поторопиться на работу? – передразнивает блаженный тон, но фраза сквозит непреклонностью. – Давай, я вас хотя бы подвезу, – шепчет кинолог в губы. – Мы вполне в состоянии добраться до дома, – качает парень головой, упираясь рукой в широкую грудь. Так, это что такое? Нельзя быть максимально горячим и ласковым, а десятью часами позже так спокойно заявлять, что до дома предпочтительнее на такси. Как оказалось, это очень задевает. – Мне волноваться? – напрямую, чтобы не гадать. – Очень уж похоже на побег. – Возможно, – соглашается брюнет, разбираясь с пряжкой, – но волноваться причин нет. Если ты позвонишь мне, я буду готов в течение пяти минут на куда угодно. – Как скажешь, – сдается Хатаке прохладно, прекрасно понимая, что с ним сейчас держат очень четкую дистанцию, и делают это куда прямолинейнее, чем он сам. В теории должно было расслабить, но на деле лишь подтвердило подозрения. Итачи ожидаемо отказался от кофе, предпочтя ему прогулку с собакой, и Хатаке отпустил его, не настаивая. На работу явился через полтора часа не в самом лучезарном настроении, что не укрылось от цепкого взгляда Нохары, и к концу дня она вытянула из кинолога абсолютно все. Они добрели до его квартиры и отрыли в недрах кухонных шкафов полупустую бутылку чего-то крепкого. Рин выслушала его короткую скупую на детали историю очень внимательно. – Думаешь, сбежал? – рассуждает девушка, покачивая стакан в руке и выставив локоть на журнальный столик. Хатаке сидел, как и она, на полу, прислонившись к дивану для удобства. Пустой стакан покоился на колене, лениво поддерживаемый рукой. На душе было паршиво, и он, хоть убей, не понимал, почему его это так задело. – Не знаю, – протянул он, подавшись вперед, чтобы наполнить стакан по новой. – Он прямым текстом сказал, что соберется куда угодно за пару минут, если я позову. – Ну вот, – протянула она довольно, будто была вовлечена в эти отношения лично, – и секс ему, говоришь понравился. Уверен хоть, что понравился? – уточняет она на всякий случай, причем уже не в первый раз. – Абсолютно, – кивает мужчина, мгновенно воспроизведя в памяти тот сломанный вдох, сладкую дрожь и оргазменную муку на лице. Нет ни малейшего шанса, что ему не понравилось. – А этот, в которого он влюблен, – не стала подбирать более тактичных слов в его адрес, – что там за история? – Мужчина, старый друг, для которого Итачи как младший брат. Это все, что я знаю, – приличный глоток пятидесятиградусной дряни. – Вроде бы, он уже занят и мужчинами не интересуется, в чем, полагаю, самая главная проблема. – Н-да, – протянула она, – со мной бы лучше спал, идиот. Смешок. О, эта извечная шутка о том, что когда-то давно, тысячу лет назад, она была в него влюблена. – Даже если бы у меня вставало на женщин, – склонил голову Хатаке, – и даже если бы мы были достаточно глупы, чтобы что-то там пробовать, ты не осталась бы, Рин, просто поверь мне на слово. – Почему нет? – посмотрела она на него серьезно. Она почти ничего не знает о прошлом мужчины. Ни об уходе матери, разбившей его сердце, ни о самоубийстве отца, ни о том, что всем еще живым членам семьи было насрать на брошенного в этом холодном мире ребенка. Не знает о том, что ему до чертиков страшно подпускать людей ближе. Не способна понять, какое чудо на самом деле этот Итачи, если ему удалось на какой-то миг убедить Хатаке в том, что ему хочется открыться. Ни она, ни остальные. Никто никогда не узнает. Это его боль, и он с ней сам по себе. – Возможно, – печально протянула девушка, дотронувшись до его руки, – в этом и есть твоя проблема, Какаши. Я не могу быть ближе, потому что ты мне не даешь. Никому не даешь, просто говоришь «поверь на слово, тебе лучше без этого». – Это правда, – отвечает кинолог, чьи убеждения остались нетронуты этой чистой женской заботой. Правда в том, что плевать и тебе. Ты еще не знаешь, но это так. Не сейчас, так когда-нибудь. Нохара покачала головой. – Тебе ведь он нравится, признайся. – Он мне нравится, – соглашается Хатаке. – И ты хотя бы попытаешься, – склонила она голову, дернув бровью, – не махнешь на это рукой. Какаши задумался над этим довольно серьезно, за что получил кулаком в плечо. Ауч. Эта крошечная костлявая рука впилась в мышцы, как иголка. Накрыл пальцами место, бросив ей гневный взгляд, но эффекта это не возымело. – Да за десять лет, что я тебя знаю, я ни разу не видела, чтобы что-то волновало тебя хоть вполовину так же, как этот парень! – угрожающе наклонилась вперед, облокотившись на стол. – Ладно, – сдался мужчина. Нет смысла спорить с этой женщиной. – Приводи его послезавтра на работу, к Хане записан тринадцатилетний мальчик, дам его тебе, он поможет, вы проведете день вместе, а я на него посмотрю, – протараторила Нохара непреклонно. – Кто поможет? На кого посмотришь? – выдохнул Хатаке, теряя нить ее мыслей. – Итачи, – громыхнула она стаканом по столу, уточняя, – Итачи поможет тебе с ребенком, а я посмотрю на его милую мордашку. Блеск. Будем играть в этот детский сад? Еще раз, сколько этому ребенку? – Я не работаю с детьми, – покачал он головой, – мне и со взрослыми хватает ответственности. – Ну, с Итачи же ты работал, – заметила девушка. – Из-за чьей-то ошибки, – склонил кинолог голову в претензии. – Хм, ну, кто знает, может, ты и этому вставишь через семь лет, – хохотнула Нохара в ответ, однозначно перегнув палку. Какаши прикрыл глаза. Продолжать этот разговор совершенно не хотелось. – Иди-ка ты, Рин, домой, – протягивает, поднимаясь с пола и направившись на кухню за водой. Эту дрянь он больше пить не будет, есть шанс, что она его этой ночью прикончит. – Так, позовешь или нет? – не успокаивалась девушка. – Позову, – отрезал Хатаке, уже находясь в поисках номеров такси в своем телефоне. С чего бы ее это так волновало? Лучше бы лечила собственные отношения.

***

Весь следующий день Хатаке думал об Учихе. Вдруг, из ниоткуда вспоминался тихий смех, темнота глаз, длина волос, стройность ног. Кинолог ловил себя на мыслях о той ночи, совершенно выпадая из реальности. Это не нормально. – Я перезаписала того парнишку на тебя, – напоминает Рин по окончании дня, уже покончив со всеми делами и готовая упорхнуть домой в любой момент, – завтра в восемь. Не опаздывай. Отдал ей честь. Да-да, я понял. Не опоздаю и приду не один, так что не действуй на нервы. Присоединяется к массовой собачьей прогулке, чтобы прочистить голову. Он любит гулять по этим полям, где слева пасутся лошади, а справа, далеко за пределами территории центра, высятся прекрасные горы Кумакогена. Рядом лишь собаки и пара человек. Солнце садится, наконец, сбивая весенний зной, и дышать становится легче. Именно под такое настроение, уже сделав сорокаминутный крюк и повернув обратно к центру, Хатаке набирает Итачи. Долго ждать не приходится – видимо, телефон совсем под рукой. – Привет, – на заднем плане кричат какие-то дети. Значит, в парке. – Привет, – опускает взгляд на свои ботинки, понимая, что их придется мыть перед тем, как входить в холл центра. – Есть планы на завтра? Нужна твоя помощь. Пауза. – Нет. В чем дело? – мягко и совершенно спокойно. Тебе действительно нет дела, или мне только кажется? Если я спрошу тебя прямо, ты ответишь честно? – Рин решила поиздеваться надо мной и снова дала мне подростка, – чистая правда, – я с детьми не очень. – Смеешься? Ты замечательно ладишь с детьми. – Если ты это о себе, то пятнадцать – не ребенок. Смешок. Ну, да. Особенно, когда ты начинаешь с ним спать несколькими годами позже. Тревожный звоночек. Интересно, ты считаешься педофилом, если тебе в моменте так действительно кажется? – Во сколько? – действительно соглашается безо всяких уговоров, и губы трогает улыбка. – Я заеду около половины восьмого. – Мы будем в парке. Пауза. Почему так неловко? – У тебя все хорошо? – идиотский вопрос, но ничего лучше в голову не приходит. – Хах, я… – ответить ему не дают. Женский голос еле слышно спрашивает дорогу до главной улицы. Итачи, видимо, чуть отодвигает телефон от себя, потому что слышно чуть хуже. Он объясняет все в таких деталях, что нельзя не восхититься. Это у обычных людей «через пару кварталов направо, возле красного здания налево», а у брюнета конкретные названия и очень точно просчитанная дистанция. Очень много слов благодарности. С тобой там не заигрывают, случаем? – Не за что, – в голосе отчетливо чувствуется улыбка, – да, и вам. Саске провалил английский, – мгновенно переключается на кинолога, говоря уже четко в трубку. – Очень волнуется перед пересдачей, поэтому я с ним занимаюсь. – Счастлив? – усмехается кинолог, следя взглядом за тем, как Уухей соревнуется в скорости с какой-то легавой. – Так заметно? – с улыбкой, что, должно быть, выглядит очаровательно. – Готов поспорить, что светишься. Мягкая усмешка. – Завтра узнаешь. Что-то очень неприятно защемило в груди, сбив сердце с привычного спокойного ритма. Итачи сейчас там, а ты-то какого черта еще здесь? Что тебя останавливает? Просыпаться в одной кровати в 7 куда приятнее, чем одному в 6, чтобы переться в Мацуяму и обратно. Страшно – да, но есть ли теперь разница? – Хочу прямо сейчас, – не самый тактичный намек, но голова уже вообще не варит. Пауза, во время которой весь мир вокруг встал на паузу. – Приезжай, – очень легко и очень твердо. Волосы, кажется, встали дыбом. – Скоро буду, – выдохнул в трубку и отключился. – Гаку, – позвал он Инузуку, шагающего в паре метрах, – мне надо бежать, вы тут справитесь? – Без проблем, – кивает мужчина. Хатаке очень давно не бегал на пару с Уухеем. Когда тот был еще щенком, они выходили на пробежку каждое утро, но с возрастом пес стал в разы спокойнее, научился контролировать свою энергию и выплескивать ее самостоятельно на забеги по территории центра. Кинолог был в замечательной форме, всегда был активным и физические нагрузки любил, но, черт, как же жалко он ощущал себя, выдав свою лучшую скорость в то время, как борзая бежала рядышком едва ли не легкой трусцой. Насколько эта собака приспособлена к бегу, с ума сойти.