Без лучика света

По пути в Мацуяму пес сладко спит на соседнем сидении, а кинолог, напротив, как на иголках. Полчаса – ерунда, но, когда тебе впервые так безумно хочется где-то быть, даже это кажется вечностью. Наконец, впереди виднеется знакомый парк, и сердце выдает такую скорость, что голова идет кругом на мгновенье. Так, успокойся, ты все-таки за рулем. Припарковал машину, дернул Уухея с нагретого места и поднялся на нужный этаж практически бегом. Едва дав Итачи открыть дверь, мужчина прижал его к стене. Как же хорошо было целовать его снова, пропускать пальцы между черных прядей, обхватывать шею, слышать вышедшее из-под контроля дыхание, чувствовать, как чужие пальцы сжимают футболку на ребрах, натягивая ткань и прижимая ближе. Всего-то два дня, а как его ломало вот без этого. Выдохнув, кинолог чуть приподнял голову, чтобы глотнуть воздуха, Учиха сделал то же самое, повернув ее вбок. Глаза прикрыты, руки, что мертвой хваткой держат футболку мужчины, немного трясет. Ну, как перед таким устоять? – Это глупо, но я скучал, – шепчет Хатаке, вдыхая аромат уже полюбившегося шампуня откуда-то с виска. – Это не глупо, – выдыхает брюнет сбито, почувствовав, как чужое колено уперлось в стену между его ног. – Я тоже скучал, – невозможно тихо. Какое-то движение на периферии привлекает внимание. Позволив себе отвлечься буквально на секунду, понимает, что так и не закрыл дверь. Да и руки бы помыть не мешало, учитывая, где они собираются быть. – Дверь? – предполагает брюнет, когда его отпускают. – Мм-хм, – хлопает подозрительно пялящуюся в подъезд Хотэру по голове. Молодец, не то, что Уухей. Тот уже давно сопит на чужой собачей подушке. Учиха так и остался стоять, прислонившись к стене и ловя обратно нормальное дыхание. Как же порочно это выглядело, взгляда не оторвать. Красивый, возбужденный, готовый к тому, что с ним вот-вот сделают. Кажется, мужчину здесь сегодня очень ждали. – Ты сбежал от меня, – протягивает Хатаке, приближаясь. Все сомнения, что выгрызали ему мозг последние пару суток, потеряли основание от одного только лица Учихи. Нет, этот не соврет и не бросит. Это Итачи, предельно честный и бесконечно добрый. Брюнет повернулся на звук, бросив в пространство туманный взгляд. Брови дернулись. – Что? – Ты. От меня. Сбежал, – повторил мужчина, прислонив руку к стене недалеко от головы парня. – Я хочу знать, почему. – Я, – усмехнулся он шумно, прикрыв глаза и прислонившись к стене затылком, – мне, возможно, было страшно. – Страшно, – протягивает кинолог задумчиво, в принципе, понимая. Ему тоже стало страшно, безумно страшно, что будет больно. Открываться кому-то – всегда риск, и у кинолога своя особая причина паниковать, когда человек рядом не уверен, надо ли ему, но ведь и для Итачи это опасная игра. Статистика врать не может – люди пользуются его слабым местом на каждом шагу, и будь Какаши немножко более неадекватным, мог бы серьезно покалечить парня и, скорее всего, ничего бы ему не было за это. – Сейчас тоже? Рука ложится на шею, большой палец как-то сам собой находит нижнюю губу, оттянув ее вниз немного. Парень выдыхает и приоткрывает рот, повинуясь движению. Боги, помогите не сойти с ума. Какаши целует его глубоко, получая потрясающую отдачу, и нетерпеливо подхватывает Итачи на руки. Легкий. Вполне можно взять его прямо так, прижав к стене, но этим они, пожалуй, займутся, когда брюнет будет чуть более опытным в гомосексуальных связях. Пара шагов в сторону кровати. – Стой, стой, стой! – вдруг, сжимает его ногами Учиха, да так сильно, что это и впрямь возвращает к реальности. – Там собаки. Чуть повернувшись, видит, что, да, он шел прямо на них. Блаженно развалившиеся на подушке и вокруг нее создания кинули ему сонный взгляд. Знали бы вы, от чего вас только что спасли. – Меня настораживает твоя наблюдательность, – обходит четвероногих. – Ты правда не смотришь, куда идешь? – уточняет парень, и отвечать смысла нет, потому что нога вдруг встречается с кроватью, и мужчины тяжело валятся на нее секундой позже. Хатаке немного испугался, не успев себя нормально поймать и вжав брюнета в кровать, пожалуй, слишком сильно. А вот Итачи рассмеялся, и звук этот обжег своей искренностью. – Ничего не болит? – на всякий спросил, стягивая со своего мальчика футболку. – Нет, – все еще сквозь смех. В этот раз они избавились от одежды в разы быстрее, чем в первый. Учиха не исследовал его тело так скрупулёзно, а возвращался к самым любимым местам, вроде лица, плеч и груди. Его уже не трясло от пальцев, и процесс подготовки вышел коротким. Когда Какаши, наконец, вошел в него, перед глазами поплыло. Как же хорошо обладать кем-то настолько желанным и до такой степени отзывчивым. Итачи шумно выдохнул, скользнув руками вверх по мужской груди, зацепившись за шею и дернув его вниз, чтобы поцеловать. Толчок, грубый и нетерпеливый, встречается громким стоном. Ладонь ощутила поцелуй, стоило ей лечь на щеку, а потом и стон, обжегший кожу дыханием. Черт, а ты можешь не быть таким ласковым? Хатаке уже за тридцать, и, если он будет кончать за минуту, как подросток, будет просто смешно. Приподнимается, чтобы провести по стройному телу и максимально прочувствовать, что оно принадлежит лишь ему одному. Итачи стонет от каждого толчка, сжав в одной руке покрывало, а в другой собственные волосы. Если честно, даже завидно. Мужчине, конечно, хорошо, но не настолько, чтобы еще чуть-чуть, и сознание потеряешь, а вот брюнет постоянно ходит на грани между «очень хорошо» и «слишком хорошо, остановись, я дышать не могу». Жалко ли его? Нет. Если честно, Какаши бы с удовольствием выслушал мольбы. Поэтому, собственно, пальцы и сжимают напряженный член, готовые добавить еще сверху на это безумие. Рука даже одного движения вдоль сделать не успела, как брюнет выгнулся как-то чересчур резко, перехватил запястье держащей член руки и жалобно простонал, мгновенно кончив. Хатаке немного опешил, и, если бы не капающая на бледный живот сперма, в жизни бы не поверил, что он так быстро. Дело тут, конечно, было не только в навыках кинолога, хотя и им польстило, чего душой кривить. Нет, здесь главный фактор, пожалуй, отсутствие зрения, поднявшее чувствительность всего остального. Не зря же людям глаза завязывают, чтобы добавить остринки. А тут молодой парень, до сих пор не познавший ни с кем физической близости. Что за волшебный подарок судьбы? Уголки губ чуть дернулись. Видит бог, это будет весело. Отстранившись, он сдернул парня с кровати, и тот прислонил руки к стене, не задумавшись дважды над этим. Еще не до конца отошел от оргазма. Ничего, сейчас поймет. Мягко дернув бедра себе навстречу, мужчина медленно входит в него снова. – Хн, – кажется, на более сложный набор звуков пока рассчитывать не приходится. Наклонившись, оставляет нежный укус между лопаток, пока руки приводят член обратно в возбужденное состояние. Неторопливые движения бедрами, нежнейшие поцелуи на шее и спине, гуляющие по любимому телу руки. Стоны, прерываемые тяжелым дыханием, звучали настолько бессильно, что едва ли не стало жалко. Возможно, он перехватил бы руки кинолога, вывернулся бы каким-то образом, выразил бы протест хотя бы вербально, но все его силы уходили на то, чтобы держаться за эту стену, на все остальное просто не хватало. Член, наконец, окончательно поднялся, и Какаши выпрямился, расположив руки на отчетливо имеющейся талии. Думаешь, тебе до этого было хорошо? Сейчас будет еще лучше. Толчок, тут же перешедший в ритм, сводит с ума. Пальцы натягивают черные волосы, заставляя голову невольно запрокинуться. Парень стонет хрипло и мучительно, еле дыша и еле стоя на ногах. Бедра издают громкие шлепки о ягодицы, удовольствие растет настолько быстро, что самому не по себе. Где-то во всем этом безумии он слышит собственное имя. Настолько резкие рывки поддерживать не просто, поэтому финиширует Хатаке быстро. Ощущения невероятные, перед глазами на мгновенье потемнело. Он громко простонал, качнув бедрами в последний раз, и медленно вышел из Учихи. Тот выдохнул, едва не рухнув на колени, но Хатаке обхватил его рукой, разворачивая и роняя обратно на кровать. С тобой-то я как раз еще не закончил. Ноги с легкостью поддаются, безвольно раздвинувшись, и мужчина опускается на колени. Сразу же берет в рот возбужденный член. Итачи, дрогнув всем телом, хватает пепельные волосы с полным намерением помешать замыслам, но пальцы его не очень слушаются. Ноги смыкаются на ребрах, стиснув легкие и препятствуя свободному и легкому дыханию. – Какаши, – на выдохе выходит практически беззвучно, – ннн… пос-той, – парня просто трясет. Да, второй раз подряд – это чудовищно трудно, выматывает, как марафон. Но какой же сладкий голос, когда он так стонет, практически плачет. Возможно, Какаши немного садист, но его нежное сокровище не посмеет забыть этот секс. Ни за что. Пусть знает, что могут с ним сделать эти руки, пусть думает об этом, пусть сравнивает, если ему доведется когда-нибудь спать с кем угодно другим. Учиха сопротивлялся только первые секунд двадцать. После, когда понял, что вырываться бессмысленно, просто дрожал в руках, пытаясь нормально дышать и не сдерживая собственный голос. А когда оргазм накрыл его, сжал светлые волосы, наконец, толкая голову в правильную сторону. Ноги сжали грудь мужчины бесконтрольно, и тело парня взяло нечто, похожее на судорогу. Просто мышцы отказались сотрудничать с нервной системой. Какаши проглотил его сперму с удовольствием, окидывая своего мальчика жадным взглядом. Никому не отдам. Потянувшись вперед, мягко целует, и чужие ладони мгновенно обнимают лицо. Где-то внутри становится очень тепло. Хатаке не доверяет людям. Они не приносят ничего, кроме разочарований. Но это другой случай. Немного больше, чем человек, немного важнее, чем просто секс. – Это… жестоко, – не разобравшись с дыханием, шепчет брюнет. – Жестоко – это скакать от горячего к холодному без всяких причин, – поправляет его Хатаке, откидываясь рядом на кровать. – Я, – шумный вдох, – не очень умею, – еще один. Бедняга, – эмоции выражать, когда мне неловко, – поворот головы. – Не моя вина. – Ты так сладко стонешь, что мне хочется слышать еще, – отвечает предельно искренне. – Тоже не моя вина. – Господи, – накрывает он лицо ладонью. – Я все понимаю, – на полном серьезе говорит Хатаке, перехватив закрывающую лицо руку. – Правда, – подносит ее к губам и ласково целует. – Я, – что-то внутри категорически воспротивилось болезненной правде, готовой сорваться с уст. Не-а, ни за какие деньги. – У меня… проблемы с доверием, – решил перефразировать в форме чуть менее личной. – Правда? – хмурится брюнет. Взгляд, целившийся в глаза, падает куда-то на подбородок. – А у тебя правда проблемы с общением? – парирует кинолог, гуляя взглядом по воистину идеальному лицу. – Ну, с тобой-то нет, – мягкая усмешка, – между нами лед сломался давно. – Вот именно, – улыбнулся Какаши, на самом деле, подумав о том же самом. Продолжительный взгляд, на который не очень отвечали, но совершенно точно хотели, и это считается. – Голодный? – внезапный вопрос сбивает с толку. – Да, – с удовольствием перекусил бы после почти часовой прогулки, полукилометрового забега с борзой и горячего секса. Парень не очень уверенно поднимается с кровати. Тихо чертыхнулся, почувствовав стекающую по животу сперму, и исчез в ванной. Какаши тем временем садится, стягивая с члена презерватив и только сейчас подметив, что ни одной собаки возле кровати не наблюдается. Естественно, они заметили, но стоять рядом и таращиться было бы куда более ожидаемо, чем исчезать. Уухей обнаруживается у входной двери. Растянулся вдоль стены, вытянув свои длиннющие лапы, не желая иметь ничего общего с сомнительными занятиями хозяина. А Хотэру… беглый взгляд по комнате не выявил четвероногого. Какаши вздрогнул, едва обернувшись, а потом рассмеялся, потому что выжла очень пристально смотрела на него, расположившись по другую сторону от кровати, где, по-видимому, была уже какое-то время. Хорошо, что не заметил раньше, это сбило бы весь настрой. – Критику попридержи, – сощурился кинолог, – ему хорошо со мной. Хотэру и не думала прерывать свой зрительный контакт. Честное слово, в глазах мелькало осуждение. Строгое такое, с ноткой презрения. Действительно, жили они душа в душу, а тут заявляется какой-то самец и объявляет это своей территорией. Простите-извините, но придется с этим жить, ибо он никуда не собирается. Теперь уж точно. – Мисо ешь? – бросает Учиха, проходя ближе к кухне и пропустив мимо нешуточную борьбу взглядов. – А? – выдохнул мужчина, у которого кольнуло где-то в груди буквально на первом слоге. – Мисо, – повторяет Итачи, доставая кастрюлю из холодильника. – Да, – кажется, ноги слегка онемели. Забудем про то, что мисо его любимое блюдо, каким бы простым оно ни было. Мисо – это то, что мама готовила на завтрак каждый день, когда ей еще было не насрать. Мисо – это то, что удалось освоить даже отцу. Настоящая комфортная еда, когда тебе плохо или грустно. Мисо – это дом. Брюнет разливает легкий суп по тарелкам, не подозревая, сколько это сейчас значит для зациклившегося на прошлом сознания. Хатаке пропускает мимо все последующие вопросы, поэтому получает к главному и белый рис, и говядину, и тонкие полосочки нори. И все это такое домашнее и такое вкусное, что пробирает до спазма в желудке. – Ты умеешь готовить, – не вопрос, но и не утверждение. Скорее, бросает эту мысль в воздух для себя, чтобы определить, как она звучит. – Это так странно? – не понял Итачи. Какаши смерил его продолжительным взглядом. Парень, видимо, не был особо голоден, потому что поел совсем немного, и теперь полулежал, уронив голову в свою ладонь. В сон клонило знатно, но он не спешил обратно в кровать, с удовольствием деля этот домашний момент с кинологом. – Хах, я не могу банально рис отварить, если ты еще зрение у меня заберешь, даже пытаться не стану. Рестораны доставляют что угодно и куда угодно. – Ты, кажется, не в курсе, сколько писатели получают, – усмехнулся брюнет. – Но, если честно, это очень успокаивает. Дает определенный уровень контроля над собственной жизнью. И правда. Закончив, Хатаке помогает убрать все в посудомойку, и с удовольствием валится в кровать. Прижимает к себе Итачи, ткнувшись носом в затылок и мастерски игнорируя уничтожающий взгляд выжлы.