Подмастерья часовщика

Прохладный ветерок играет моими волосами, и я наслаждаюсь этой живительно свежестью. Солнце напекает, однако не создаёт ту тяжёлую, густую жару, которая когда-то мучила меня в Анвиле. Я не хочу возвращаться с охоты — последние пару дней все только и жужжат о драконе, будто больше тем для обсуждений нет. С нордами вообще трудно говорить о чем-то, кроме войны, а с нордами-повстанцами — тем более. Но когда речь заходит о драконе, они становятся все более невыносимо душными. Хотя — признаться — некоторые их догадки о происхождении драконов не могут не забавлять. Ралоф втирал мне и Целестии, что дракон «вылез из той заброшки, где скрывается местная бандитская банда.» — Это точно они там что-то потрогали — и вот! — яростно доказывал Ралоф, и Целестия, не церемонясь, отвернулась и ушла восвояси. Я старалась держать чешуйку, отвалившуюся от дракона пару дней назад, всегда при себе. Я снимаю с себя связку беличьих тушек, и сажусь на пенёк. Открываю сумку, достаю чешуйку и снова разглядываю ее. Я подумываю продать ее, чтобы получить хоть каких-то своих денег, да кто мне поверит. В лучшем случае купят как сусальное золото, да и то вряд ли. Я откладываю свою находку, достаю из охотничьей сумки свой обед и надеюсь, что хотя бы этот день пройдёт без приключений. С небольшой полянки на скале прекрасно видно Виндхельм, с его мрачными тяжёлыми башнями и побитой каменной стеной. Я усаживаюсь на край скалы, свешиваю ноги, сняв ботинки, чтобы дать ногам отдохнуть. Солнце то печёт, то прячется за угрожающе растущими тучами. Наслаждаясь редкими минутами покоя, я вдруг слышу суету за спиной — быстро встать из той позы, в которой я сижу — задача нелегкая. Неуклюже, я подскакиваю, на ходу случайно пиная сумку в свежую лужу и несусь в сторону звука с луком, спугивая ошарашенного енота. Я отплевываюсь от собственных волос и гневно бросаю лук, чувствуя себя дурой. Плетусь назад на поляну, поднимаю мокрую мерзкую, покрытую грязной глиной сумку и, вытаскивая содержимое, понимаю, что драконья чешуя измазалась больше всего. Я стираю с чешуйки поверхностную грязь и отчетливо вижу символ, выгравленный на ней – его видно только потому, что глина забилась вовнутрь, выявляя рисунок. Я сажусь на колени и рассматриваю его, поворачивая чешуйку относительно солнца чтобы увидеть узор четче. Паттерн, закономерность, что-нибудь. Но символ все больше становится похожим на царапины, черты – возможно, я просто надумываю и это – следы износа чешуи. Что я вообще знаю о драконах? Я убираю чешую в сумку и кидаю взгляд на солнечный диск – пора направляться назад… Я снова достаю чешуйку и некоторое время исступлённо пялюсь на нее – мои мысли совсем не о ней, я не хочу возвращаться в Виндхельм, я не хочу общаться с этими людьми – а они со мной. Мне нигде не найти покой. По возвращении в замок, я выслушиваю едкую лекцию от Целестии – о том, как я не слежу за своим снаряжением и не достойна носить его – я бы могла спорить и доказывать, что я получила его таким, но решаю не вступать в этот конфликт, потому что знаю, что мне не победить – и просто недовольно плетусь в оружейную. По дороге, в залитом закатом внешнем коридоре, мне встречается Эрика. У нее в руках три-четыре тяжелых рулона каджитского льна – это хрупкий материал, подходящий лишь для внешней декоративной отделки. Лен легко выпадает из рулона, мнется и путается в легком ветерке, просочившемся меж колонн коридора. Эрика явно раздражается этим – это провоцирует ткань выскальзывать из ее хватки. Я бросаю свой хлам на пол и протягиваю руки навстречу девушки, объясняя: – Сделай ткацкую брешь на ткани, чтобы запихать туда кончик, тогда она и разматываться не будет, – но Эрика злобно хмурится и специально отводит ткани от моих рук. – Мне не нужны советы от какой-то… – девушка делает паузу, видимо подбирая слова, – шлюхи. У меня падает челюсть, и я краснею от гнева. Возможно, совет был действительно непрошеный, но я совершенно не готова к такой реакции. Я чувствую, как ярость пузырится во мне и по моему лицу это ясно –– для Эрики в том числе. Она усмехается с какой-то помесью отвращения и злорадства, и отпинывает мой лук с дороги. Несмотря на то, что он даже был не совсем рядом с ней. – Если я шлюха ярла, почему ты не думаешь, что я выгоню тебя взашей? – я не скандальная, но не в том случае, когда кто-то говорит мне очень неприятную правду в лицо. Я злюсь на себя, что упала так низко, но совладать с собой после стольких моральных потрясений я уже не способна. – Да какая ему разница до меня? –– горько скалится Эрика, – подумаешь, я для него как псина на дворе… – Во дворе, – едко поправляю я, на что Эрика фыркает и говорит мне что-то на древне нордском. Я допускаю, что она желает мне сгореть в Обливионе и, махнув рукой словно отмахиваясь от нее как от назойливой мухи, я начинаю сгребать свое оборудование. Спотыкаясь о ткани, Эрика гордо удаляется, бурча себе что-то под нос. – Не слушай ее, – слышу я за спиной знакомый голос, – что с нее взять? Не умнее хоркеров. Я оборачиваюсь и вижу Ингрид. Я не видела ее пару дней – скорее всего она была в военном патруле. Я поражаюсь как хорошо Ингрид выглядит даже после нескольких дней в походе – ее броня достаточно чистая, длинные волосы, заплетенные в множественные косы, аккуратно лежат на плечах практически не растрепавшись. Я замечаю, что при свете свечей видно, что она уже практически наполовину седая. – Меня это не трогает, – говорю я с таким надрывом, от которого становится понятно, что меня это очень даже трогает. Я отворачиваюсь от Ингрид, она добродушно усмехается. Мне не нравится мое положение при дворе. Я никогда не рассматривала для себя позицию содержанки – даже несмотря на то, что среди имперцев она была чуть менее зашкварной, чем в культуре бретонцев. Пока мне хватает навыков и ума манипулировать ярлом и жить более-менее сносную жизнь, но такие увлечения, особенно со стороны сильных мира сего, – не вечны – и мне скоро понадобится найти новую причину, по которой я буду полезна правителю Виндхельма. Как это изначально, видимо, сделала Ингрид, например. – Скажи мне, Ингрид, как ты достигла таких высот? – кисло спрашиваю я, собирая в охапку свои шмотки и иду вслед за генеральшей в оружейную, куда она явно направлялась, судя по тому, что у нее, как и у меня, в руках охапка всяких походных причиндалов. – Даже не знаю, с чего начать, – иронично говорит Ингрид, – наверное, потому что я талантливая, отважная, отбитая? Возможно… – Ингрид вдруг хмурится и замолкает, а затем словно отмахивается от своих мыслей, – Впрочем когда-то я была как ты! Лет… двадцать назад, – добродушно смеется она. – Я не думаю, что это правда с твоей стороны, – мрачно отвечаю я, – таких лохушек как я поискать в Скайрим – днем с огнем не сыщешь. Ингрид подозрительно смотрит на меня, пытаясь понять, лукавлю ли я или правда занимаюсь самобичеванием. – Может конечно ты и не можешь поднять меч, – замечает она, – но хитрости у тебя больше, чем у нас всех вместе взятых… Хотя удивительно ли? Сейчас бы имперке и не быть скользкой как лосось. Я едва сдерживаю смешок – иногда нордские сравнения не дают мне покоя. – Поэтому девки тебя и не любят, – продолжает Ингрид, швыряя свое оборудование на пол в оружейной, – они бы сами рады были быть на твоем месте, да никто что-то не предлагает. – Просто я экзотичная, – допускаю я. – Не думаю, – Ингрид смачивает тряпку в воде и начинает смывать с меча запекшуюся кровь, – «экзотичные» – шалавы на рынке в Рифтене… Не то слово. Ты… – забавная – наверное это так стоит назвать. Скажи, ты не из богатой семьи часом? Я некоторое время молчу, уныло отковыривая грязь от ремня брони. Ингрид тоже молча занимается чисткой. Я заметила –– норды не многословны и не особо поддерживают диалог. – Мой отец – казначей графа… ну, как отец, он скорее… эээ… – я не хочу поднимать тему своего отца. Ингрид отрывается от чистки меча и выразительно смотрит на меня. – Это был номинальный вопрос, – спокойно говорит она. – Номинальный? – восклицаю я, – с каких пор норды знают слова с третьей страницы словаря? Ингрид звонко смеется, встает и хлопает меня по плечу, от чего у меня трясется все тело. – Я именно об этом и говорю, – поясняет она, – может ты ужасный воин, довольно криворукая охотница и скорее всего трусиха – зато у тебя куча других навыков, которые здесь просто не… культивируются. Сложное слово, да? Я улыбаюсь, Ингрид мне нравится. – Словом, твоя уникальность для ярла в том, что ты – открытая книга про его врагов и их мышление – он может это интуитивно понимает, но не осознает… Ладно, мне пора. Женщина хватает свой меч и убирает его в ножны. Она направляется к двери оставляя меня с горой моего и своего оружия для чистки. – Я все-таки одолжила тебе свой лук, надо бы вернуть должок, – беззлобно улыбается она. Я усмехаюсь – у нордов странная, непонятная мне культура. Перед тем как Ингрид исчезает в коридоре, я задаю ей вопрос: – Ингрид, ты не из богатой семьи часом? Генеральша на мгновение останавливается в дверном проеме и, поворачивая лишь голову вниз и слегка набок, отвечает: – Была когда-то.

***

С тех ночи после возвращения, Ульфрик меня практически не трогал – разве что позволял себе выместить на мне небольшие вспышки агрессии. Я все еще зализываю раны, полученные во время побега из Хелгена и осознаю, что такими темпами – без отдыха и покоя, они навряд ли затянутся быстро. Я расчесываю волосы в постели ярла – сам он еще не пришел, да и если он и придет, я уже понимаю, что на пару часов и скорее всего завалится спать –– надеюсь. Я знаю, что они с Галмаром еще на рассвете ушли в небольшую разведку – вдвоем, видимо, чтобы наедине перетереть какие-то «государственные» дела. В блеклом свете свечи я вдруг вижу, как на корке книги, лежащей на постели со стороны ярла, сусальным золотом вспыхивает название. Мне упорно кажется будто я уже видела это и хватаю книгу, чтобы рассмотреть название. Я прислушиваюсь к звукам коридора и, убедившись, что Ульфрика рядом нет, я начинаю вертеть книгу в руках. На обложке ничего нет, и я аккуратно открываю книгу и пролистываю толстые пергаментные страницы. Вся книга — какие-то неизвестные мне знаки вперемешку с совершенно разными нордскими словами. «Сиять», «пламя», «равный», «сила» — в этих словах нет системы, нет последовательности. Напротив них какие-то символы, отдаленно похожие на руны, о которых я слышала от одного сумасшедшего путешественника в Анвильской таверне. Но все же это не похоже на те руны, что он рисовал мне на куске салфетки. Я нутром чувствую, что это что-то другое. Я останавливаюсь, когда вижу знакомое слово. «Охотник». Рядом с ним три небольших палочки, загнутые налево. Сверху карандашом кривым почерком накарябано — «аа». Я перелистываю страницу. «Разрушение» — здесь два символа, состоящих из палочек. «Аал» — написал кто-то сверху. «Неужели это аковирский, » думаю я, прислушиваюсь и, убедившись, что все тихо, продолжаю изучать книгу. Я листаю страницу за страницей, неизвестный язык кажется мне довольно простым, его логика легко прослеживается. Я слышу, как что-то падает в тронном зале, и на секунду замираю, мое сердце начинает нервно дергаться. Дрожащими руками я перелистываю страницу и вижу символ, который я будто бы где-то видела. Точно видела. Я слышу голос Ульфрика, вырываю страницу из книги, быстро сую ее в свою охотничью сумку, переворачиваюсь на бок и надеюсь сойти за спящую. — Истеришь будто первый раз такое случилось, — я слышу недовольный голос Галмара, — Угомонись ей богу, баба! Я стараюсь дышать ровно, но мое сердце бешено стучит. — Может это ты, баба, Галмар? — раздраженно вопрошает Ульфрик, — может, будь ты чуть более серьёзен мы бы не потеряли отряд? Судя по всему, это оскорбляет Галмара и больше я не слышу его голоса. Ульфрик распахивает дверь в спальню и с порога скидывает свою тяжелую шубу. Она падает с таким грохотом, что я задаюсь вопросом, что он носит в ней. В разные стороны летят сапоги и эти резкие, необычные движения свидетельствуют о том, что Ульфрик расстроен и раздражён. Я все ещё пытаюсь прикинуться спящей. Я чувствую, что Ульфрик на мгновение останавливается и смотрит на меня. Затем он стаскивает рубаху, бренчит серебряной пряжкой поясе и с размаху падает в кровать, так, что по инерции мое тело немного подскакивает. Я приподнимаюсь на локте, понимая, что проспать такое невозможно. Притворно щурясь, я смотрю на Ульфрика, в ожидании его реакции. Он издаёт какой-то медведоподобный звук, вероятно желая мне спокойной ночи, и отворачивается от меня.