Подмастерья часовщика

Жизнь повстанцев невероятно монотонна, морально и физически тяжела. «Неудивительно, что они вечно ходят с мрачными, несколько отстраненными выражениями лица, » — думаю я, оглядывая своих однополчан за ужином. Недалеко от меня сидит девушка — мне все время кажется, что она моя ровесница, но глядя на нее можно сказать лишь то, что война украла у нее юность и свежесть: у нее тяжелый взгляд, и она часто смотрит в пустоту, совершенно не осознавая реальность вокруг себя. Или старик Йорген — он часто смеется, истерично, невпопад — но еще чаще он пожирает взглядом всех по очереди, словно ждет, что мы достанем нож и набросимся на него. Я уныло ковыряюсь в плошке с мерзким, холодным рыбным супом, составляющий большую часть питания в замке. Не в состоянии больше есть эту мерзкую мешанину вонючих морепродуктов и тухлых овощей, я встаю из-за стола, выливаю остатки в помои и покидаю столовую. В замке на удивление тихо — в центральном зале происходит военный совет и в такие моменты все стараются залечь на дно — ожидаемо, ведь такие советы редко оставляют Ульфрика в хорошем настроении и под руку ему лучше не попадаться. Я осознаю, как мое настроение ощутимо портится от этой мысли и стараюсь отогнать ее от себя. Без какой-то цели я бреду по замку, не зная куда приткнуться. В одном из коридоров, где я прежде не бывала, я вдруг вижу запыленное, помутневшее аргонианское зеркало, наполовину закрытое старой грубой мешковиной. Я откидываю ее и рукавом стираю основной слой пыли — зрелище, представшее передо мной, заставляет меня отступить. Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я очутилась тут, но оно явно не идет мне на пользу — я рассматриваю, как поредели и поблекли мои каштановые кудрявые волосы, одна из глубоких царапин оставшаяся из Хелгена видимо остается шрамом, синяки под глазами тоже не прибавляют красоты. Я злобно накидываю мешковину обратно на зеркало, словно оно виновато в моем состоянии — на глазах практически выступают слезы, и я сажусь на пол, потирая лоб и думая, как бы выбраться из этой ситуации. Некоторое время я сижу, мрачно обдумывая различные сценарии пока не слышу вдруг шаги — идущий явно легок на поступь, это довольно редко здесь. Я поднимаю голову, и в широком коридоре, буквально в паре метров от себя вижу Филиппа. Вне себя от радости я вскакиваю на ноги и несусь ему навстречу. — Филипп! — я окликаю его за мгновение до того как кидаюсь ему на шею, — где ты был? Филипп выглядит несколько ошарашенно, но, судя по его мягкой сдержанной улыбке, он рад снова видеть меня. — Я ужасно выгляжу? — несколько бешено вопрошаю я и сама очень внимательно разглядываю его. Он выглядит очень напряженным, словно его тоже мучают мрачные мысли. — Нет… с чего бы? –усмехается тот и, будто внезапно вспоминая, что он еще и имперец, добавляет, — готов поспорить правда, что бывало и лучше. Я искренне смеюсь с его комментария — потому что дома так принято — это небольшая элегантная имперская беседа. Некоторое время мы молча смотрим друг на друга, и вдруг меня снова пробирает на смех, и Филипп, видимо заряжаясь энергией от меня — тоже издает небольшой глубокий смешок. — Я был в коллегии магов, — наконец отвечает он, — пытался… пытался заручиться политической поддержкой — если это можно так назвать. — И… как? — осторожно спрашиваю я, но по мрачному выражению лица мага, понимаю, что миссия окончилась провально. — Не очень, — Филипп будто не хотел говорить об этом, — Слава Талосу, я опоздал на собрание… Эльфы… Они… они заслали какого-то своего посланника, очень… типичный нудный псевдо-элитарный… эльф. В общем, пытаться протиснуть в коллегию магов свою позицию сейчас как минимум нереально, как максимум — опасно. — Сделай мне одолжение, не говори об этом Ульфрику хотя бы сегодня, — кисло прошу я, потирая запястье левой руки, — он и так не самый внимательный, а после военного совета мне однозначно предстоит путешествие в Обливион. Филипп явно смущен такими подробностями и еще более озадачен, почему я делюсь с ним — по правде, единственная причина по которой я рассказываю ему все это — мне больше некому. Я понимаю, что ситуация становится неловкой и открывая сумку, чтобы найти повод отвлечься, случайно натыкаюсь на листок, вырванный из книги Ульфрика. Это отличная тема для новой беседы. — Филипп, вот ты же выпустился из коллегии магов, да? — как бы слишком откровенно заигрывая с ним, спрашиваю я, — я… я нашла это кое-где… не знаешь, что это? Акавирский? Я отдаю ему листок и он, бросив на него быстрый взгляд, отвечает: — Знаю, прозвучит странно, но… — Филипп закусывает губу, хмурится и смотрит на меня исподлобья, проводя пальцем по странице, — где ты это раздобыла? — Боги, Филипп, — раздраженно отмахиваюсь я, пытаясь перевести все в шутку, — ты знаешь пятнадцатый закон кодекса имперской торговли, я не обязана сообщать тебе инфор- — Без шуток, — серьезно говорит Филипп, — это, если я не сумасшедший, похоже на забытый драконий язык. Где ты это на- Филиппу тоже приходится прерваться, потому что мы вдруг резко слышим гул, доносящийся из центрального зала и сообщающий нам, что собрание закончилось. Я выхватываю листок из рук Филиппа, целую его в щеку и на прощание, кидаю вслед: — Мне пора.

***

Ульфрик возникает в дверном проеме, мрачнее тучи, я сижу на постели, накинув на обнаженное тело мягкую лисью шкуру и расчесывая волосы. Сегодня я не планирую рисковать и хочу играть по-хорошему. — Как прошло? — выпаливаю я, не зная, как начать разговор. — Тебе какая разница? — злобно бурчит Ульфрик, явно не в настроении обсуждать то, что он обсудил уже много раз, — лучше делай свою работу и не открывай рот лишний раз. Он заваливается на кровать, и, не обращая на меня особого внимания, начинает вертеть в руках какой-то незамысловатый артефакт, похожий на головоломку, которые Каджиты часто продают в качестве «способа увеличить интеллект». Едва сдерживаю смешок, я скидываю шкуру, прикрывавшую меня, и сажусь на Ульфрика, проводя рукой по его широкой груди. — Чертов Галмар, — неожиданно выпаливает ярл, яростно поворачивая грань головоломки, ломая ее, — сукин сын с чего-то решил, что ему решать, как распоряжаться моим войском. Я мгновение молчу, мне не нравится, куда это идет, а затем аккуратно говорю: — Мне кажется, что он привык в твоё отсутствие командовать, вот ему— Ульфрик выкидывает сломанную головоломку, хватает меня за талию, и скидывает обратно на кровать, а затем нависает надо мной словно хищник. Я решаю продолжать свою линию мысли: — вот ему и не привыкнуть снова подчиняться, — максимально невинным голосом допускаю я, — отправь его на патруль с Ингрид и- Ульфрик сжимает мою шею своими могучими пальцами, усыпанными кольцами. Я спокойно смотрю ему прямо в глаза, его это на мгновение смущает. Пару секунд мы просто смотрим друг на друга, и затем Ульфрик разжимает пальцы и поднимается надо мной словно скала. — Раз ты такая умная, — ухмыляется Ульфрик, — пойдёшь с ними в разведку, все равно… — он грубо проводит пальцем по едва затянувшемуся шраму на моей скуле, заставляя меня сморщиться, — все равно стоило бы поработать над этим всем. Я чувствую себя немного оскорбленной и хмурюсь, а Ульфрик закатывается громким грубым смехом и снова заваливается на спину. — Советую выспаться, — бурчит он и отворачивается от меня. Я ещё долго лежу, глядя в потолок, и разглядывая, как свет свечи вырисовывает на нем причудливые фигуры. Мне не спится, Ульфрик храпит так, что кажется, будто стены замка трясутся вместе с ним. Я провожу пальцем по шраму и понимаю, что он не дает мне покоя: с одной стороны, я безмерно рада, потому что мне кажется, что чем больше я становлюсь похожей на нордку, тем меньше я завожу ярла. С другой, мои мысли все время возвращаются в Хелген, до того, как я получила это ранение. Очень тихо, я достаю свою сумку из-под кровати, и выуживаю оттуда листок, вырванный из книги Ульфрика. «Драконий, » — думаю я, обводя пальцем черточки. Мне упорно кажется, будто я где-то видела это уже. Я достаю пластинку и понимаю, что рисунок, если не идентичен, то очень похож. Я понимаю, что в обоих рисунках есть логика. Одна логика. Я аккуратно поднимаюсь на локтях и смотрю на сторону ярла — книга лежит на его прикроватном столе, под кучей всякого мелкого хлама. Очень аккуратно, практически не дыша, я вытаскиваю книгу из-под стального, кольчужного пояса. Ульфрик на секунду перестаёт храпеть и мое сердце останавливается. Он что-то бурчит себе под нос, скрещивает руки на груди и продолжает спать. Я выдыхаю и в панике начинаю листать книгу. Страница за страницей — и я не вижу ничего идентичного тому, что выскреблено на чешуйке. «Летать», «крик», «броня», «эльф» — ни один из рисунков ни разу не похож. Переворачивая страницу, я вдруг вспоминаю момент из моего детства.

***

Мне лет восемь, я уныло листаю старую, пожелтевшую от времени, вонючую книгу. Я знаю, что мне нельзя шуметь и знаю, что мне «лучше притвориться, что я не существую» со слов моего отца. Меня клонит в сон, я зеваю, и раз за разом перечитываю одно и то же предложение. «Во второй эре, культурное, политическое и экономическое мышление было под влиянием септимов…» Я не особо понимаю, что значит экономическое мышление, и что такое септимы и зачем они на кого-то влияли… Я одергиваю шторку окна в небольшой подсобке, куда меня посадил отец и вижу, как на небольшой площадке, чуть выше меня, играет несколько детей. Я оглядываюсь, прислушиваюсь, и понимаю, что ничто не останавливает меня от того, чтобы не вылезти и не присоединиться к ним. Я никогда не была особо послушным ребенком, вероятнее всего потому что моим родителям особо не было дела до меня. Я притаскиваю свой стул, кладу на него столь утомляющую «Государственность Империи во первой половине II эры», сверху небольшой сундук для хранения письменных принадлежностей, аккуратно карабкаюсь по всей этой конструкции, открываю окно и выскальзываю наружу. Дети, игравшие недалеко от меня, кажется, совсем не замечают моего внезапного появления. Я некоторое время стою в стороне и пытаюсь понять, во что они играют –– мне кажется, это какая-то странная игра в прятки –– только вместо того, что прятаться, они добегают до определенного места и застывают на нем. Убегая от девчонки чуть старше меня, высокий, худощавый пацан замечает меня и останавливается, как вкопанный. — Ты кто? — как-то высокомерно спрашивает он, огладывая меня сверху вниз. — Меня зовут Дрэма, — смущаясь, отвечаю я. От моего нового знакомого веет чем-то непонятным мне, в его присутствии я чувствую себя мельче, чем я есть. — Я — Корвус, — отвечает он, а затем толкает меня и кричит, — ты — во́да. Я сначала ошарашенно оглядываюсь по сторонам, а затем стремглав несусь в сторону Корвуса. — Сюда-сюда, — кричит одна из девчонок, видимо пытаясь отвлечь меня, но Корвус нагло останавливается в шаге от меня и смотрит мне прямо в глаза. У Корвуса очень красивые ярко зеленые глаза, меняющие цвет в сторону синевы когда он злится… — Ну-ка! Поймай меня, давай… — ангажировано кричит он, кривляясь мне прямо в лицо. Я злюсь и со всей силы кидаюсь на него, сбивая с ног. — Ого! — выдыхает он, отряхиваясь, — ну ты и дикая! — Ничего я не дикая, ты дразнишься, — надуваясь, парирую я, стряхивая с платья песок. — Дикая-дикая, — показывает мне язык пацан и снова убегает. Какое-то время мы еще носимся по двору, пока не начинает темнеть — девчонки, Сиерра и Талина, сестры — уходят чуть солнце начинает скатываться в сторону горизонта. Играть вдвоем скучно, и мы с Корвусом садимся у заболоченного пруда и начинаем кидать в него камни. — Отец дал мне 15 септимов, завтра на ярмарку, — хвастается он, доставая из кармана три огромные золотые монеты. — Это септимы? — удивленно спрашиваю я. В моем доме их называли просто золотом. Мне становится очень интересно, я внезапно вспоминаю непонятный отрывок из книги. — Ты что, не знала, дикая?! — восклицает Корвус, добродушно усмехаясь, — Септимы, ну, деньга. — Почему они так называются? — не понимаю я. — Потому что на них нарисован Тайбер Септим, — Корвус переворачивает одну из монет и кладет ее мне в ладонь, –это император, очень давно жил, наверное еще когда был жив мой прадедушка. Я смотрю на лицо, выгравленное на золоте и отмечаю, что Тайбер Септим был не очень привлекательным.

***

Я внезапно просыпаюсь и с ужасом осознаю, что задремала с чешуйкой в руках –– я снова смотрю на нее и вдруг понимаю, что не могу найти ни одного похожего символа в книге Ульфрика, потому что черты на пластинке –– имя собственное.