Демоническая любовь

«Милая, немножко еще потерпи - Скоро все это закончится! Горят городские огни, И мне так безумно хохочется…»       Гию сидел перед ребёнком на коленях, промёрзший пол отсырел от тепла очага — Незуко зажгла его, чтобы весь дом не покрылся инеем. Язычки пламени отбрасывали тени на лицо Сабито — будто хотели пощекотать. При слабом свете и его глаза казались мутным омутом, так что Гию будто смотрел в зеркало.       Сабито держит его плечи своими маленькими руками, но острые коготки уже с силой впиваются в плоть отца. Их пора бы состричь, но сейчас Томиока терпит боль и слабо улыбается уставшему ребёнку — больше трёх часов он кричал, плакал и умолял, и вот теперь выдохся. Только лопатки иногда подрагивают, словно обрезки крыльев. Мальчик мог лишь стоять напротив, улавливая каждое движение родителя с такой чуткостью, будто видел его в последний раз. — Слёзы не решают ничего.       Отец был мягок, когда Сабито бросился в его объятия. Это такое же безопасное место, как объятия мамы, так что так становилось спокойнее. Распухшие от слёз глазки уставились на очаг — угольги трещали бойко и весело. Папины волосы совсем спутались. Часто, мальчик видел, как мама расчёсывает волосы отца стальным гребнем перед сном — сам он делал это редко. Этим же гребнем мать причёсывала и сына. — Кирия никогда не врёт… — он было всхлипнул, но сдержался — Я знаю… Зачем ты это делаешь? — Это мой долг, — у Гию щемило душу, когда он слышал частое сердцебиение сына — Защищать людей, Организацию и свою семью. — Папа, мы спрячемся! — Спрячетесь. И тебе не нужно ни о чем переживать. С вами пойдёт дядя Танджиро, те места он знает. — А ты?! Ты с нами?!       Он отстранился и сел в позу лотоса — выжидающе, даже требовательно, ребёнок продолжает впивать свои когти. Гию нечего ему ответить, поэтому он только морщится, когда на рукавах выступают кровавые пятна. В ужасе, Сабито отдернул руки: — Папа… Я не хотел… — Вот что они сделают с твоей мамой, только в сто раз больнее, — он пошёл на хитрость — Так что ты должен её уберечь. — Они сделают это и с тобой! И вообще им нужен я!       Его уже не обманешь, а раны на плечах успели затянуться. Они сделают это и с ним — со всеми ними, если ничего сейчас не предпринять! А раз так, то Сабито должен знать больше: — Твоя кровь должна воспламеняться. Как у меня и твоей матери.       Выдав это в лоб, он ожидал чего угодно, но не того, что ребёнок поднесёт к нему пылающую синим огнём ладонь: — Вот так? Я умею!       Поздно Гию со своими наставлениями: рожки уже видно из-за волос, клычки заострились, а когти отрастают слишком быстро. Сабито сжал руку в кулак и пламя потухло — сам научился. Инстинкты или что-то такое — оно помогает ему управляться со своей силой. Раз так, то пусть знает всё:       Вытянув катану из ножен, он пустил в неё огонь — сталь вспыхнула синим цветом, озаряя комнату. От неожиданности, ребёнок отпрыгнул: — Горит! — Понял, зачем тебе концентрация?       Незуко положила руки мужу на спину — не стоит показывать такое дома, пусть Сабито сейчас и в восторге. Томиока потушил пламя и убрал оружие, а Сабито, кажется, на минуту позабыл о скорой разлуке: — Мам, ну еще немного!       Но она только ласково гладит его щёку, потом перебирает пальцами торчащую прядь волос. Мама всегда молчит, и Сабито не знает, почему. Она нежная с ним и с отцом, и лишь в редкие моменты сердится. Папа строже её, но сейчас он притягивает её к себе. Они любят друг друга — так однажды сказал дядя Танджиро. Обнимаясь, родители слегка покачиваются, и их силуэты темнеют на фоне огня.       Сабито забирается к ним и оказывается меж их тёплых тел: от папы пахнет мятой и вьюгой, от мамы — персиками. Они прижались друг к другу лбами, как часто делали в ветренные ночи, когда дома начинали скрипеть стены. В такие моменты Сабито приходил спать к ним на футон, ложась посередине. Папа почти на две головы выше мамы и зубы с когтями у него больше. Однажды, и у Сабито будут такие! — Пап, — отец положил голову на сына, и тот оказался в изгибе его шеи — Ты ведь останешься с нами?       Он не успокоится. Иногда, нужно говорить неправду, чтобы уберечь кого-то. Такая «ложь во благо». Незуко натянула на лицо улыбку и незаметно кивнула Гию. Тот понял: — Останусь. Ты спи…       Время ещё есть — можно проводить их, а затем, оставив Сабито в безопасности, возвращаться в Штаб. Тёплое сопение ребёнка звучало в зимнюю ночь как-то тревожно, словно в преддверии чего-то ужасного. Силясь отмахнуться от этих мыслей, Гию погладил сына по спине — какой-же он ещё маленький: белые рожки едва видно за волосами — их цвет он унаследовал от мамы, а на чёрных коготках запеклись остатки отцовской крови.       Рука Незуко, беспокойно и торопливо, легла супругу на сонную артерию — самое беззащитное место на теле. Она делала так каждый раз перед его миссиями, словно закрывала его шею от ударов. До чего было спокойно жить до этих пор — Сабито заёрзал меж ними, и Гию посильнее натянул на него одеяло — дом еще не прогрелся. Хотя, ребёнку холод тоже нипочём.       Под сомкнутыми глазами Сабито залегли тени усталости — пусть уже отдохнёт от тренировок и своих слёз. Незуко, словно закрывала ребенка собой, лежала полусогнувшись, поджав ноги. Гию так и запомнил их — именно в этой позе, измотаных мыслями о будущем. Он и сам такой же.

***

      Когда сгорает храм, коптят ли его свечи в этот момент? Жалеют ли птицы, когда кукушонок выбрасывает их птенцов из гнезда? Можно ли считать решения высших демонов формой суда, или это должна была стать просто расправа без разбирательств? Аказа не знал. Но уже не кланялся своему прежнему Господину и не вставал с мягкого снега.       Бежать некуда — он чувствовал, что демоны окружили его со всех сторон: Кокушибо стоит за спиной, остальные по периметру поляны. Мудзан, с плеч которого спала багровая накидка, прямо перед ним — фигура утончённая, но из спины торчит двенадцать костистых отростков. Они состоят из позвонков и сухожилий, и поэтому способны свободно изгибаться в любую сторону. Сейчас они были выпрямлены, и силуэт Кибутсуджи находился в центре этого ореола: — Ты ведь не будешь оправдываться? — Не буду, — Аказа гордо вскинул голову в позе лотоса — Я предал вас.       Без утайки, вот так, как не было уже сотни лет. Даже Кибутсуджи был удивлён столь резкой перемене. — И ты в этом не раскаиваешься? — сила духа, которую проявлял бывший подчинённый, пришлась Мудзану не по вкусу — И ты даже не станешь молить пощады? — Вы не тот, кто даст, если молить. А если и дадите, то только для своих целей.       Разговор пошел не в ту сторону, и теперь около двадцати отростков окружали заблудшего война. Но он так и сидел, как монах в молитве, только что не смыкал жёлто-синих глаз. Однозначно, ему придёт конец. Но для начала, Мудзану нужно попытаться выяснить то, что может оказаться полезным: — Скажи хотя бы, на что ты решил променять вечную жизнь и могущество? Я хочу знать предел твоей глупости. — На две чужих жизни. — Ты правда думаешь, что помог им?! — наигранно-идеальный смех звучал не то гортанно, не то это было лесное эхо — Ты только загубил всё, что тебе давали. — Моя миссия ещё не окончена, — он вдруг встал — Я знаю, что проиграю, но перед смертью хочу ослабить Вас настолько, насколько смогу.       Кажется, к концу жизни он либо потерял всякий страх смерти, либо обезумел: что, в понятии большинства, одно и то же. Кровь бежала по телу неестественно легко — в этот раз не было цели убить, нужно было лишь умереть. Как просто, и одновременно тяжко! — Ты решил, что тебя надолго хватит, Аказа? — Кокушибо обнажил клинок — Я ошибался в тебе. — Меня зовут Хакуджи, — бывшая Третья Луна смотрел на Первую по-детски невинно — Называйте меня так.       Три пары глаз Первой Луны не прояснились даже на мгновение — его ярость слепа, как и вера в идеи его Господина. Он уже не помнил тот день, когда впервые встретился с Аказой. Идеальное лицо исказила ухмылка, но Кокушибо терпеливо ждал приказа.       Мудзан теперь точно знал, что выбить из Аказы ничего не получится — этот вытерпит любые пытки. А значит, если поговорить с ним не выйдет, остаётся лишь его добить и вынуть его глаза с иероглифами. Ведь глядя в них можно увидеть всё, что эти глаза наблюдали. Правда, кроме Первой Луны и короля демонов никто об этом не знал.       Они даже не подняли ветра, когда сцепились. Всё кончилось сразу же — три Луны и Кибутсуджи быстро смогли рассечь ему глотку. Но в те несколько мгновений, пока его голова летела вниз, Хакуджи успел улыбнуться — Коюки наверняка будет рада его увидеть.       Вот же она! Стоит в свадебном платье, перед ним! И нет больше ни леса, ни демонов — только она и бесконечное снежное полотно. Так вот, какой у неё был смех…

***

      Кокушибо вытащил голову Аказы из снега за волосы — теперь она обмякла и казалась куском бесполезной плоти. Или не совсем бесполезной? Взяв её в руки, Мудзан пальцами проломил часть черепа — чавкающий хруст, затем вынул потухшие глазницы — демон больше не регенерирует. Мёртв.       Пара жёлтых, окровавленных глаз лежит на ладони Мудзана. И теперь, поднося их к своему лицу, тот мог спокойно заглянуть в любой из дней жизни убитой Третьей Луны…